*215. ИК-7, Сегежа, Карелия

[InoСМИ.Ru]

http://www.echo.msk.ru/blog/statya/1311270-echo/
01 мая 2014, 09:13

Перевод статьи - inosmi.ru

«Принять вас у себя — большая честь для нас», — начинает Андре Глюксманн. Они с женой Фанфан стали хозяевами встречи.

«Вовсе нет, — прерывает его тот, кто целых десять лет был “железной маской” Путина, самым знаменитым и таинственным узником совести. — Это честь для меня. Вы и представить себе не можете, как приятно было узнать в этом аду, после постоянных голодовок, что где-то там далеко есть французские интеллектуалы, которые помнят о вас, поддерживают вас...»

Он не выглядит как человек, которому пришлось пройти через ад. Здоровый цвет кожи. Моложавая походка. Короткая стрижка, джинсы, тяжелые ботинки — он скорее напоминает вернувшегося из похода горца. Я вступаю в разговор.

— Знаете, всем уже давно не дает покоя один вопрос. Когда в декабре Путин отпустил вас на свободу, и вы появились в Берлине, вы вели себя до странного тихо и осторожно. Я сам...

— Да, я читал вашу статью. И охотно отвечу на ваш вопрос. Да, у меня действительно была сделка с Путиным. Но...

Мы с Андре ошарашенно смотрим на него.

— Но она истекает в августе!

Потом он продолжает, глядя на наши окончательно потерянные лица:

«Почему в августе? Потому что тогда ему в любом случае пришлось бы меня освободить. Поэтому обязательство держаться подальше от политики и заниматься детьми действует только на время досрочного освобождения. А потом...»

Его взгляд затуманивается. Я вижу в нем что-то похожее на страх или, по крайней мере, тревогу. Он внезапно начинает говорить, словно сам с собой:

«Этот режим в принципе никогда не вредит детям. Но потом, когда они вырастут...»

Фраза остается незаконченной. Мы с Андре по молчаливому согласию решаем сменить тему. На какую политическую роль он нацелен? Главы партии? Совести оппозиции? Каким он видит будущее?

«Нет. Я уже говорил, что ничего подобного не будет. Я не собираюсь напрямую заниматься политикой. Но!»

Он поднимает палец, обращаясь к нашей общей подруге Галине Аккерман, словно в поиске ее одобрения.

«Но есть и другая, самая важная борьба, в которой я собираюсь принять активное участие: это борьба за появление в России демократического сознания. Хочу задать вам вопрос: сколько, по-вашему, демократов в стране?»

Мы говорим о многочисленных демонстрантах, которые вышли на московские улицы с протестом против путинских преступлений на Украине.

«Хорошо, но возьмите даже самого радикального из них. И обсудите с ним этот режим, который все единогласно называют диктатурой, подчиненной воле одного единственного человека. В какой-то момент он все равно скажет вам: «Ладно, ладно, но если не Путин, то кто?»

Фанфан прерывает его.

— Ну, а вы сами... Вам приписывают странные заявления о Чечне...

— Не приписывают. Я на самом деле это сказал. Сказал, что готов сражаться за Северный Кавказ, что это наша земля.

Фанфан охватывает ярость.

«Даже если это оправдывает Путина за непростительное и самое кровавое из его преступлений?»

Он же, совершенно не смутившись, пускается в туманные рассуждения о том, что в первой и во второй жизни политзаключенного ему довелось повидать немало чеченских мошенников, воров и т.д. И все это сформировало у него не лучшее восприятие их борьбы.

Теперь уже я прерываю его.

«Как же так? Вы, новый Сахаров... Пример стойкости и отваги... Как вы можете опуститься до такого?»

Он качает головой с видом человека, который не хочет нам противоречить, но все равно останется при своем мнении. И мы переходим к Украине, откуда он только что вернулся и куда в скором времени отправится снова, причем, не исключено, что вместе с нами. Этим воскресным мартовским утром намерения Путина еще не ясны, и многие полагают, что он ограничится Крымом.

«Вы встречались со всеми кандидатами в президенты. Кто, по-вашему, сможет лучше всего дать отпор путинскому аншлюсу»?

Он опять уходит от ответа. Или, наоборот, сразу переходит к сути.

«Настоящий план Кремля в том, чтобы помешать проведению выборов или, по крайней мере, подорвать к ним доверие, найти или сфабриковать нарушения, очернить их. Поэтому...»

Он недобро улыбается.

«Поэтому единственный выход в том, чтобы все кандидаты были по-настоящему безупречны. А для этого есть только одно решение... Не знаю, как вам сказать... Вам, французам, это может показаться неполиткорректным...»

По настоянию Андре он продолжает:

«Мое предложение в том, чтобы установить наблюдение за всеми кандидатами и представителями власти. За всеми без исключения. Я знаю, о чем говорю. В бытность олигархом я сам наделал глупостей! Но если бы за мной с моего на то согласия следило какое-нибудь агентство вроде ФБР, я был бы гораздо внимательнее, и это изменило бы мою судьбу и, быть может, даже судьбу России».

За его улыбкой следует искренний смех. Таково его последнее слово.

Бернар-Анри Леви (Bernard-Henri Lévy)

["Коммерсантъ Власть"]

http://www.kommersant.ru/doc/12358
16.04.1996, 00:00

КоммерсантЪ-Weekly
Номер 013 от 16-04-96
Полоса 024
Частный капитал

12 апреля Михаил Ходорковский, с именем которого связано становление и развитие банка "Менатеп", официально оставил пост председателя правления банка. Теперь с его именем будет связано становление и развитие ряда крупнейших российских промышленных предприятий. Чтобы эффективно управлять ими, Ходорковский со своей командой сконцентрировался на работе в "Роспроме".

Михаил Ходорковский изменился. Во всяком случае, внешне. Он снял пиджак банкира. В буквальном смысле.
— Михаил Борисович, вы как-то сказали, что не будет ничего удивительного, если вы снимете пиджак банкира и наденете пиджак министра. Сейчас вы без пиджака...
— Более того, я принципиально снял галстук — это единственное, что меня мучило все эти годы. А если серьезно, "Роспром" как раз на министерство не похож. Министерство все-таки построено по отраслевому принципу. По отношению к "Роспрому" правильнее сказать, что это конгломерат.
— Именно конгломерат? Не ФПГ, не ТНК?
— Как мне кажется, сейчас мы идем по японской модели. Личные унии, телефонное право и так далее. По сути очень похоже... Прототипы форм бизнеса, которые сейчас у нас возникают, были и в Японии. До войны они назывались по-одному, после войны по-другому. Но по сути это одно и то же. Это конгломераты, в которых участвуют финансы и промышленность и в которых серьезную роль играет государство. Мне кажется, если мы будем отстраивать такую модель — при том, что и по природным ресурсам, и по уровню образованности населения на начало процесса мы сильно в лучшую сторону отличаемся от Японии, — мы добьемся результата за более короткое время. Максимум через 10 лет, если мы будем вести эту политику, мы займем то положение на рынке, которое занимает Япония.
— "Менатеп" существовал при всех российских правительствах. С каким было проще работать?
— Как ни странно, без разницы. Наши отношения с правительством укреплялись по мере того, как росла наша роль в реальной экономике. Сейчас нам достаточно легко. Плохо то, что, поскольку население против крупного бизнеса, политики не могут открыто заявить: мы поддерживаем корпорации. Эту ситуацию надо резко сломать. Знаете, чем еще интересна японская модель? Рентабельность — 1%. Никто не гонится за сверхприбылью. В отличие от США, где человек заработал прибыль, положил деньги на личный счет в банке — и он велик. В Японии чем больше ты производишь, чем больше рабочих мест ты предоставляешь, чем более крепкая у тебя компания, тем выше твой имидж. Да, компания должна быть прибыльная, но уровень прибыльности уже никого не интересует. Чувствуете, как это созвучно нашей психологии?
— Однако нынешнее правительство страдает американизмом...
— Американизм был в основном у команды Чубайса. А потом, страна настолько больше отдельных политиков, что она все равно будет идти туда, куда ей предназначено. Это закон природы, который изменить нельзя. Но, конечно, если бы у нас сейчас было 500 крупных корпораций, ситуация была бы намного лучше.
— А нельзя ли быстро все исправить, просто объединив предприятия по какому-либо принципу в большие корпорации под началом, скажем, крупного банка?
— Можно, если бы мы с вами имели дело с оптимально функционирующими предприятиями, как в США. Покупаешь одно, конструируешь его с другим — как кубики, из которых можно складывать разные конструкции. В России этого нет. Поэтому мы вынуждены залезать внутрь процесса. Более того, если бы мы подождали с этой процедурой еще годик, мы уже лезли бы внутрь не на уровне предприятия, а на уровне его подразделений.
— Год назад в России говорили о 8-10 крупных структурах, из которых начали формироваться корпорации, аналогичные "Роспрому". На ваш взгляд, сейчас их стало больше или меньше?
— Ну, очевидно, что сначала мы должны говорить о "Газпроме", о "ЛУКойле". Потом — о группах ЮКОС—"Менатеп", "Сиданко"—ОНЭКСИМбанк, "Сибнефть"—"Логоваз". Есть еще ряд групп. В том же ВПК есть успешно функционирующие комплексы. Региональные структуры. Думаю, наберется порядка 50 компаний. И для российской концентрации капитала этого достаточно. 50 компаний, в которых работало бы порядка 20 млн человек при 50 млн работоспособного населения — это нормально.
— По-видимому, именно эти группы должны находиться в центре инвестиционного процесса. Что, на ваш взгляд, сейчас прежде всего сдерживает инвестиции?
— Это очень многофакторный вопрос. Если говорить об иностранных инвестициях, то совершенно очевидно, что, если после 16 июня правительство не сменится, к 1 сентября все проснутся и начнутся инвестиции. Если сменится, то к новой власти будут присматриваться около года, и, если ее политика найдет одобрение, следующей весной начнется инвестиционный процесс. Если говорить об инвестициях вообще, то тут одна причина тянет другую. Если Россия идет по ангольскому пути, то для инвестиций не хватает только закона о концессиях. А если мы идем по пути европейскому или азиатскому, но технологичному, то главное, чего не хватает для инвестиций, — это уверенности в том, что Конституция и налоговое законодательство не будут меняться каждые полгода. Я даже больше скажу. Есть страны, где нет конституции вообще. Но в странах, где налоговое законодательство меняется каждые полгода и позволяет производить изъятия не только из прибыли, но и из расходов, где убыточные предприятия платят налог на прибыль, инвестиции невозможны.
— Итак, вы теперь не банкир, а управляющий. С чего вы начнете в "Роспроме"?
— Базовая задача — продолжение интеграции с ЮКОСом. Если мы возьмем промышленную часть "Роспрома", то ЮКОС по объемам продаж — это 70%. Начну (а вернее, продолжу) с того, что моя команда знает лучше всего, — с нормализации финансовой части производственного процесса. Параллельно будут запускаться вопросы сбыта и, в режиме изучения, сам производственный процесс.
— А банк с вашим уходом не "осиротеет"?
— Я уверен, что как раз наоборот. Конечно, стратегия развития конгломерата — это вопрос совета директоров, который я возглавляю. Оперативная же деятельность, которой я занимался все это время, сейчас более профессионализировалась и сузилась. И после того как я извлек из банка тот кусок, который занимался промышленностью с точки зрения управления, банк стал намного больше похож на банк. И к оперативному руководству смогли прийти люди, которые подготовлены для работы именно в банке. Стаж у них такой же, как у меня, опыт такой же. А познаний — чисто банковских — даже больше.
— Не окажется ли банк в подчинении у "Роспрома"?
— Однозначно: нет. Банк должен быть независим. Опять же, возвращаясь к опыту Японии... Я считаю, что в Японии несколько переборщили, интегрируя банки в корпорации. "Менатеп" будет входить в группу, играть важную роль в группе, но не будет интегрирован в нее до конца. "Роспром" для него будет одним из клиентов — крупным, важным, но "одним из". ЦБ задал всем ориентир: кредиты крупным заемщикам должны составлять не более 5% всего кредитного портфеля. Вот одной двадцатой "Роспром" для банка и будет — не более того.
— Но ведь "Роспром" — это не только ЮКОС. Есть еще 28 предприятий, в которых у "Менатепа" контрольный пакет. И вообще, будет ли "Роспром" развиваться экстенсивно?
— Я считаю, что нынешняя менеджерская команда ЮКОС—"Менатеп" может потянуть порядка 150-200 тысяч работающих. На сегодня мы имеем около 140 тысяч. Конечно, какие-то заводы мы будем покупать, какие-то продавать, но по численности мы близки к оптимуму. На сегодня мы взяли столько, сколько способны освоить. Так что, если будут еще залоговые аукционы, мы в них участвовать не будем.
— Некоторые государственные чиновники заявляют о возможности пересмотра результатов залоговых аукционов по нефтяным предприятиям. Чем это вызвано?
— Я не знаю. Мы сегодня начали играть существенную роль в управлении ЮКОСом. И не потому, что нам хотелось кого-то из ЮКОСа подвинуть, а потому, что объективно были пустые места, которые мы и заняли. Тем более что наши взаимоотношения с ЮКОСом сложились на базе взаимного уважения к способностям друг друга. Мы им сказали, что они нам необходимы для того-то и того-то, а они нам сказали, что мы им необходимы для того-то. Мы притирались друг к другу полтора года, прежде чем сложилась работоспособная команда. И сейчас я точно знаю, чего ждать от того же Муравленко, а Муравленко точно знает, чего ждать от меня. Мы объективно друг другу необходимы, а потому и команда получилась.
Когда сегодня в Госкомимуществе говорят о пересмотре итогов аукционов, нужно понимать, что при этом государство должно решить проблему возврата денег банкам. Но главное не в этом, а в том, что ему все равно нужно будет искать управляющих. И нет никакого смысла забирать нас из ЮКОСа и ставить туда других людей, оставляя в это время голыми АЗЛК или ЗИЛ.
— Многие называют прошедшую приватизацию антинародной. Это давит на психику?
— Скажите, а мы с вами любим зубных врачей? Но сказать: "Долой всех зубных врачей!", находясь в здравом уме и твердой памяти, тяжело. За рубежом 90% населения тоже не любит крупный бизнес. Но в устойчивой стране крупному бизнесу на это наплевать. Потому что никто не любит, но все понимают необходимость. В России же эта нелюбовь не только давит на психику — это полбеды. Но она еще и опасна. Потому что в нашей стране, как и в Японии, крупный бизнес не может существовать вне государства. Я не могу защищать здравое ведение дел на заводе исходя из того, что этот завод — моя частная собственность. Мне гораздо проще выступать на заводе как представителю от государства. Но если сейчас произойдет национализация, то остановится процесс реструктурирования, а он должен активно идти, может быть, еще лет пять. Если же он пойдет опосредованно — через государство, темпы его резко снизятся. А нам сейчас времени терять никак нельзя. Оборудование работает на пределе. И если мы не начнем инвестиционный цикл, то нам конец. Мы спустимся в доиндустриальное общество.
— Можно ли это считать предвыборной позицией?
— У банка "Менатеп" и у "Роспрома" не может быть предвыборной позиции. А что касается лично меня, то гражданин России Ходорковский не хотел бы, чтобы в результате выборов пролилась кровь. Все остальное для меня по шкале ценностей намного менее важно.

———————————————————————————-
Через 10 лет мы можем занять то положение на рынке, которое занимает Япония

Если будут еще залоговые аукционы, "Менатеп" в них участвовать не будет

[Михаил Ходорковский]

http://anonymouse.org/cgi-bin/anon-w...=53CA902032AE6
Каким обезьянам и почему попало в руки такое оружие?
19-07-2014 (19:39)

Все нормальные люди, конечно, переживают из-за произошедшего. Причины общего плана тоже очевидны.

Но это не снимает конкретного вопроса: каким обезьянам и почему попало в руки такое оружие?

За подобное серьезную ответственность должны нести серьезные люди, иначе в следующий раз как бы нам не пришлось ужаснуться "случайному" применению ОМП*.

* Оружие массового поражения

[Михаил Ходорковский]

http://anonymouse.org/cgi-bin/anon-w...=53FF10563B50D
Как врала в 80-е про Афганистан. В 90-е — про Чечню
28-08-2014 (15:23)

Мы воюем с Украиной. По-настоящему. Посылаем туда солдат и технику. Украинцы дерутся хорошо, но отступают. Силы, конечно, неравны.

И при этом наша власть беспрерывно врет. Как врала в 80-е про Афганистан. В 90-е - про Чечню. Сегодня - про Украину. А мы хороним своих вчерашних сослуживцев, друзей и родных, которые сейчас по обе стороны, которые убивают руг друга не потому, что хотят, а потому, что стареющей власти всегда нужна кровь.

Мы все это знаем. Поэтому власть врет.

А вот почему делаем вид, что верим? Струсили?! Даже думать боимся? А детей терять не страшно?! А в братьев стрелять? Как жить-то потом будем?

И знайте – мы могли и можем это остановить. Достаточно просто выйти на улицу, пригрозить забастовкой. Власть сразу сдуется, она труслива. Но нет, мы будем делать вид, что верим. И плакать на похоронах.

Так вот, я больше молчать не хочу и не буду!

["Коммерсантъ Власть"]

http://www.kommersant.ru/doc/1301302
11.01.2010, 00:00

Михаил Ходорковский (1963 г. р.) окончил Московский химико-технологический институт и Институт народного хозяйства имени Плеханова. Был комсомольским активистом, руководил государственно-кооперативным объединением МЕНАТЕП, с которого начал свой бизнес. В 1992-1993 — замминистра топлива и энергетики. Возглавлял НК ЮКОС, пока не разошелся во мнениях с Владимиром Путиным. В октябре 2003 вместе с совладельцем ЮКОСа Платоном Лебедевым обвинен в мошенничестве и неуплате налогов, осужден на восемь лет. Проходит обвиняемым по новому делу — о краже нефти у ЮКОСа и легализации полученных от ее продажи средств.

1996, с Александром Смоленским и Владимиром Гусинским
Фото: Дмитрий Духанин, Коммерсантъ

1996
Фото: Виктор Васенин, Коммерсантъ

1997, с супругой Инной и дочерью Настей
Фото: Эдди Опп, Коммерсантъ

2001
Фото: Василий Шапошников, Коммерсантъ

2003, за четыре месяца до ареста
Фото: Дмитрий Азаров, Коммерсантъ

2003
Фото: Илья Питалев, Коммерсантъ

2003
Фото: Василий Шапошников, Коммерсантъ

2003
Фото: Алексей Куденко, Коммерсантъ

2009
Фото: Дмитрий Духанин, Коммерсантъ

[Илья Шепелин]

Россия
Экономика
Бизнес
Деньги
Мир
Будущее
Фото

Дело ЮКОСа
33 796 20.12.2013, 15:10
http://slon.ru/russia/nikakie_dengi_...-1036953.xhtml


Фото: Андрей Стенин / РИА Новости
Slon поговорил с известными политологами о том, какая судьба ждет Ходорковского после его неожиданного прошения о помиловании и сенсационного решения Владимира Путина отпустить заключенного олигарха на свободу.

Станислав Белковский, учредитель Института национальной стратегии

Не думаю, что Ходорковский заключал с Путиным какой-то пакт об условиях своего освобождения. Любая сделка с условиями возможна только тогда, когда одна сторона может принудить вторую выполнять эти условия в случае их нарушения. Владимир Владимирович же помнит прецедент Гусинского 2000 года, когда с тем подписали бумагу, по которой он получал $300 млн и отказывался от «Медиамоста». После чего Гусинский вышел из тюрьмы и все кондиции порвал. С тех пор для Путина все подобные договоренности просто невозможны. И с Ходорковским ни о чем не договорились. Просто Путин понял психологию Ходорковского, систему его намерений и желаний. А психология человека гораздо важнее, чем подпись на бумажке.

Путин понял, что Ходорковский не революционер, что его приоритетной целью на всю оставшуюся жизнь является нежелание вернуться туда, где он находился последние 10 лет. Путин уверен, что Ходорковский не собирается свергать режим Путина и наносить ему сколько-нибудь серьезный ущерб на Западе. То есть Ходорковский не представляет никакой опасности, а следовательно, его можно без риска отпустить. Это главное и единственное соображение, по которому Ходорковский теперь выходит на свободу.

Не думаю, что Ходорковский написал заявление о помиловании из-за давления на него. Я считаю полной ерундой сообщение уважаемой газеты «Коммерсантъ» о том, что некие сотрудники спецслужб приходили в колонию к Ходорковскому и рассказывали про состояние здоровья его матери. Потому что Марина Филипповна уже давно больна раком четвертой стадии, она лечится в берлинской клинике «Шерите», а Ходорковский давно получает сведения о состоянии ее здоровья. Поэтому ничего нового никакие мифические представители спецслужб ему поведать не могли. Третье дело против Ходорковского является блефом, что подтвердил вчера Владимир Владимирович Путин – куда более информированный человек, чем кто-либо. Я уверен, Ходорковский написал прошение о помиловании добровольно, и сделал это тогда, когда был уверен, что оно будет точно удовлетворено.

Внутри страны это ничего Путину не даст, потому что активная часть общества не воспримет это действие Путина положительно. То есть, конечно, активная часть российского общества хорошо воспримет сам выход Ходорковского, но Путин для них все равно в этой ситуации предстает не умным и милосердным, а жестоким и коварным. Главное, что будет говорить прогрессивная общественность, – это легенда о давлении на Ходорковского сотрудников спецслужб и то, что Путин сделал конъюнктурный ход перед Олимпиадой. Для общества это мышление перестроечного сознания, а я настаиваю, что мы переживаем перестройку-2, в которой освобождение Ходорковского сопоставимо с освобождением Горбачевым Сахарова. А в перестройку любые шаги власти, даже позитивные, воспринимаются негативно.

Освобождение Ходорковского было провернуто так быстро, чтобы не делать из этого шоу, потому что это отвечало представлениям Путина и самого Михаила Борисовича, как должно быть. Если Ходорковский начнет делать шоу из своего освобождения, то это Владимиру Владимировичу не понравится. Это исходит из их общего понимания, чтобы не влипнуть. Отчасти это интуитивное понимание, отчасти аналитическое, потому что за эти годы Путин и Ходорковский успели хорошо понять друг друга.

Ни на какие предвыборные кампании Навального Ходорковский, конечно, давать денег не будет. Ходорковский выходит не воевать с Путиным. Он, безусловно, будет заниматься общественной деятельностью и позиционировать себя как большую моральную и интеллектуальную величину, продолжать писать статьи, заниматься образовательными проектами. Но он не будет участвовать в войне с Путиным и не будет делать что-либо болезненное для Путина. А Навальный для Путина – явление, безусловно, болезненное. И вообще, не забывайте, что у Ходорковского официально не осталось денег, потому что тогда моментально приставы и всякие судебные ребята прибегут к нему с криком: «Отдавай долги Родине!» Поэтому официально Ходорковский будет финансировать мало что.

Уже завтра я пошлю Ходорковскому запрос о встрече, хотя сам настаивать на ней я не буду. Если он захочет, то встретится со мной. За все эти годы мы с ним заочно сроднились. Я много занимался изучением дела Ходорковского. Сначала про меня писали, что я его посадил, потом писали, что я за него составлял его открытые письма. Но за это время мы сроднились, я, по крайней мере, воспринимаю это так.

Глеб Павловский, директор Фонда эффективной политики

Мне исключительно странно, почему все гадают о том, будет ли заниматься Ходорковский политикой сейчас, оказавшись на воле. Ходорковский не вышел бы на свободу ни сейчас, ни к концу второго срока, если бы не согласился на условия, которые нам неизвестны. Обсуждать то, чего мы не знаем, это странно. Однако есть две вполне очевидные вещи: во-первых, эти условия были приняты Ходорковским под сильнейшим давлением, а во-вторых, в эти условия, скорее всего, входит обязательство не заниматься политикой.

Сам Ходорковский прежде неоднократно говорил о намерениях участвовать в некоммерческой деятельности и культурных проектах. Мне кажется непонятной гадательная активность, привязывающая Ходорковского к чему-то еще. Он не является политиком, не является лидером партии, чтобы постоянно рассуждать о его политической судьбе.

Эти рассуждения берутся из чаяний относительно Ходорковского, они возникают из неправильного представления, которое, кстати, он сам много раз опровергал, говоря, что не собирается участвовать в политической борьбе. И я не думаю, что он лукавит.

Но в любом случае Ходорковский – это человек, который прошел такой зигзаг жизни и такие испытания, что он, безусловно, будет авторитетным человеком в стране, независимо от того, чем он займется.

Алексей Макаркин, замглавы Центра политических технологий

Ходорковский не будет напрямую участвовать в политике, если под политикой подразумевается участие в электоральных кампаниях, членство в политических партиях. Ведь еще очень долгое время по закону он не будет иметь права на участие в выборах. Кроме того, я не думаю, что Ходорковский ставит перед собой задачу возглавить партию или что-нибудь зарегистрировать. Вряд ли Ходорковский будет заниматься предпринимательством – ведь, когда он был еще на свободе в начале 2000-х годов, его интерес к бизнесу заметно упал. Не говоря о том, что вряд ли кто-то из потенциальных партнеров согласится с ним работать в России, потому что это сильно рискованно.

Да, он в первую очередь будет общаться с родными, с семьей, но сомневаюсь, что Ходорковский целиком уйдет в частную жизнь. Исходя из этого, для него остается общественная деятельность: участие в гражданских инициативах, написание статей на значимые общественные темы.

Сомневаюсь, что Ходорковский будет спонсировать Навального. Если он начнет какого-то финансировать, то к нему возникнет тут же масса вопросов, потому что всплывет вопрос об отмытых средствах.

Константин Калачев, глава Политической экспертной группы
Я думаю, что не изменится практически ничего. Честно говоря, я не понимаю всеобщего ликования и надежд, что это изменит инвестиционный климат и повлияет на бизнес-климат для российских предпринимателей. С моей точки зрения, ничего экстраординарного не произошло, кроме того, что Ходорковский наконец сможет воссоединиться с семьей. Это имиджевое решение, ставшее возможным потому, что, по мнению власти, Ходорковский не несет больше никаких угроз. Это подтверждает и отношение населения к Ходорковскому – для большинства Нельсоном Манделой он так и не стал.

Я предполагаю, что он не будет заниматься активной политической деятельностью, и в этом смысле продолжать его удерживать в заключении было бы бессмысленно, если не принимать во внимание фактор личной мести. Понятно, что решение связано с Олимпийскими играми – мы это недооцениваем, но Путин относится к ним очень серьезно. В 1936 году в Германии тоже серьезно относились к Олимпиаде. Для Путина архиважно, кто будет сидеть на трибуне, – первые лица уважаемых стран или узкий круг союзников из постсоветских стран и африканские президенты. Уже есть реакция на освобождение ЕС и США – они сказали, что это шаг в правильном направлении. Путин хотел ликвидировать саму возможность бойкота этих эпохальных Олимпийских игр, которые являются для него событием всей жизни, этаким триумфом воли Владимира Путина. Что там Ходорковский по сравнению с триумфом президента!

Другое дело, что история темная: сами версии по поводу того, как с Ходорковским договаривались, выглядит неубедительно. Надеюсь, он сам-то знает, что на свободу выходит, а то мы комментируем, а ему, может, и не рассказали.

[Дмитрий Гололобов]

http://slon.ru/russia/zachem_putinu_...-1036698.xhtml

Фото: ИТАР-ТАСС / Федор Савинцев
Многие помнят, что для посадки Михаила Борисовича Ходорковского была разработана и осуществлена масштабная спецоперация по захвату его самолета спецназом в аэропорту Новосибирска. Про нее даже Европейский суд что-то в своих решениях писал. Однако сегодняшняя спецоперация по анонсированию выхода Ходорковского на свободу была куда круче. Даже через восемь часов после ее начала было невозможно увидеть внятные комментарии представителей Ходорковского о том, писал он прошение о помиловании или наш президент снова ловко всех дезинформировал.

По отказу адвокатов комментировать ситуацию было видно, что предстоящее помилование Ходорковского и, как следствие, потеря «клиента столетия» для них – большая новость. Позднее все комментарии на тему помилования были дезавуированы пресс-центром Ходорковского, что лишний раз подтвердило сугубо секретный характер спецоперации. При этом очень многим сторонникам и фанатам Ходорковского сами слова о возможности написания Михаилом Борисовичем подобного прошения после стольких лет мученического заключения показались абсолютным святотатством и откровенной клеветой. Появились заявления о том, что Ходорковский должен немедленно отказаться от помилования, дабы «не принимать его из рук сатрапа».

Давайте разберемся, почему Ходорковский написал прошение о помиловании, когда сидеть ему осталось всего-навсего какие-то девять месяцев – меньше 10% срока, назначенного ему судами. Несмотря на слухи о мифическом «третьем деле», он имел реальную возможность выйти с гордо поднятой головой навстречу радостной толпе у ворот зоны под вспышки камер сотен корреспондентов. Но он решил по-другому.

Почему-то мало кто обратил внимание на недавнее интервью Ходорковского The New York Times от 11 ноября 2013 года. А оно дает четкий и однозначный ответ на вопрос о том, зачем он попросил помилования и почему именно сейчас. «Сейчас маме почти 80 лет. Опять рак, опять операция. Ее сын уже десять лет в тюрьме, и есть большая вероятность никогда не встретиться на свободе», – говорит Ходорковский. В подобной ситуации любой человек написал бы просьбу о помиловании. Даже если на протяжении многих лет был категорически против. Путин и ЮКОС – это одно, а мать – совершенно другое.

Разумеется, одной просьбы о помиловании для выхода Ходорковского было бы абсолютно недостаточно. В стандартных условиях она бы просто не дошла до Путина, а была бы оперативно остановлена на уровне соответствующей региональной комиссии, которая по закону должна первой принимать решение о «годности» соответствующего прошения. И, разумеется, нашлась бы масса самых убедительных причин не передавать прошение «наверх». Но прошение о помиловании МБХ каким-то невероятным финтом, в обстановке высочайшей секретности, минуя руки родных и адвокатов, «влетело» в Кремль и удостоилось милостивого кивка ВВП. Более того, сам факт его возможного удовлетворения был озвучен на фоне ежегодной пресс-конференции президента, что многократно усилило PR-эффект. Значит, это было нужно не только Ходорковскому, но и Путину. Ведь подписанием одного прошения Ходорковского Владимир Владимирович решает для себя несколько важнейших задач.

Во-первых, прекращает длящееся уже второй десяток лет «дело ЮКОСа». Да, все понимают, что при выходе Ходорковского и (теперь уже неизбежном – через четыре месяца) Платона Лебедева в заключении останется осужденный на пожизненное Алексей Пичугин и его «заочный» подельник Леонид Невзлин. Но это уже будет абсолютно не тот масштаб дела, чтобы оно беспокоило власть. Получив помилование из рук Путина, Михаил Борисович, следуя определенным понятиям, вряд ли сделает целью оставшихся лет своей жизни агрессивную борьбу с ним. Да и помочь оставшимся с обвинениями и приговорами юкосовцам он, увы, кроме ободряющих слов ничем не может. Так что все обрели тот статус-кво, в котором и будут находиться ближайшие лет десять: разыскиваемые – в розыске, Ходорковский – с семьей, адвокаты – в поиске новых клиентов. Дело потихоньку списывается в архив. Никакой Европейский суд уже никому не нужен и не интересен.

Во-вторых, успешно избавляется от весьма неприятной персоны в неформальном списке российских политзэков, что с учетом грядущего выхода на свободу Pussy Riot, гринписовцев и части «узников Болотной» ставит его на один уровень с известным царем-милостивцем, выбивает аргументы из рук оппозиции, затыкает рты перед Олимпиадой, да и вообще... Хотя при этом свято соблюдается принцип: «дело ЮКОСа» было начато по воле Владимира Владимировича, по его воле оно и закончено. Не раньше. Так что «воспитательный» характер «дела ЮКОСа» для олигархов утрачен не будет. Генерал Бастрыкин, как всегда, – на запасном пути.

В-третьих, показывает всем и каждому, что «несгибаемых» в России нет и быть не может. Есть только временно и по разным причинам «несогнутые». Но и они рано или поздно согнутся. Березовский поздно раскаялся и плохо кончил. Ходорковский «раскаялся» раньше, и у него есть возможность принести пользу Отечеству. Так и будут впредь говорить агитаторы из «Единой России».

Выход Михаила Борисовича на свободу неизбежно ставит на повестку дня вопрос: а как же впредь будут строиться отношения Путина и Ходорковского? Получается, что Михаила Борисовича просто так взяли и выпустили на свободу: иди и делай все что хочешь, хоть революцию? Разумеется, нет. Хотя просьба Ходорковского о помиловании ни в коей мере не является признанием им своей вины, как хотят представить многие, но по факту ее удовлетворение со стороны президента является ни чем иным, как подписанием нового своеобразного пакта Путин – Ходорковский.

В этом пакте, с одной стороны, Владимир Владимирович, по понятиям, обязуется: а) освободить Ходорковского; б) не преследовать его по «делам ЮКОСа» в дальнейшем; в) не создавать ему и его близким невыносимых условий жизни на территории Российской Федерации. В ответ Михаил Борисович, тоже, разумеется, сугубо понятийно обязуется: а) принять помилование и согласиться с ним; б) не предпринимать в отношении Путина и Ко агрессивных действий с использованием имеющихся у него ресурсов; в) не пытаться заниматься тем, чем Михаилу Борисовичу заниматься принципиально не надо и противопоказано (список пунктов понятен). Очевидно, что, если подобное соглашение будет нарушено одной из сторон, это неизбежно повлечет войну на полное истребление, по сравнению с которой предыдущие события по «делу ЮКОСа» покажутся детским утренником.

Можно рассуждать годами, правильно ли Ходорковский поступает, что «подписывает» этот пакт. Стоил ли он более десяти лет заключения, потери ЮКОСа, огромных денег и много еще чего? Но на самом деле именно подписанием подобного кабального соглашения Ходорковский и доказал, что он настоящий несгибаемый человек, которого российская тюрьма научила правильно расставлять приоритеты.И Мать в их числе находится на самом высоком месте. А от всего остального можно и отказаться.

[EchoMSK]

http://www.echo.msk.ru/blog/echomsk/1403822-echo/
12:07 , 21 сентября 2014

Михаил Ходорковский: «Я сказал Le Monde ровно то, что сказал. Меня спросили, хочу ли я стать президентом России, я ответил, что передо мной такой задачи не стоит. Но если потребуется, я готов взять на себя работу по преодолению кризиса и проведению конституционной реформы. Приписывать других слов мне не надо».

Ранее Le Monde сообщила, что 20 сентября на фестивале в Париже по случаю 70-летия газеты Михаил Ходорковский, отвечая на вопрос, хочет ли он стать президентом России, заявил: «Передо мной не стоит такой задачи. Я не был бы заинтересован в идее стать президентом Российской Федерации в то время, когда моя страна развивалась бы нормально. Но, если представится необходимым преодолеть кризис и провести конституционную реформу, основная часть которой будет состоять в перераспределении президентской власти судебной системе, парламенту и гражданскому обществу, я буду готов взять на себя эту часть работы».