*2749. Pax Romana

[Александр Энман]

Но вина последнего может искупиться также и смертью или кровью другого человека или животного, которые тогда берут на себя вину или на которых она переносится. Эта замена особенно необходима, если провинилось целое общество. Или виновный не убивается, убиение заменяется обливанием кровью, или кровь заменяется чем-нибудь похожим, красною материей, красным вином и т. п. Наконец, запятнавший себя виною человек очищается лавром, шкурами, шерстью, водою или другими многочисленными очищающими средствами. В известные сроки производится очищение всей общины, всего города или народа. Народ, очищая себя от всей вины и избавляясь от всякой беды, молит богов, чтобы они признали виновными и карали ниспосланием беды не его, а чужих. Берут представителей чужого народа, на них переносят всю свою вину и выдают их как повинную жертву богам. Особенно важно это во время войны или перед началом войны; боги наказывают виновный народ поражением, невиновный, чистый награждают победою. Мы видели, как просто и ясно выражалась эта идея в молитвах и обрядах игувийской люстрации. В люстрации палатинского города и его общины это очищение от возможной с.42 неудачи в случае войны, вероятно, не отсутствовало. Дильс (Sibyllinische Blätter, стр. 53) человеческую жертву Луперкалий сопоставляет с обычаем, неоднократно применявшимся в Риме во время войны или перед войной, приносить жертву и зарывать в землю двух представителей иностранного народа (Graecus Graeca, Gallus Galla). Этим Дильс объясняет и число двух жертв Луперкалий: как в ионийской люстрации Θαργήλια, приносили в жертву и там δύο ἄνδρας, ἕνα μὲν ὑπὲρ τῶν ἀνδρῶν, ἕνα δὲ ὑπὲρ γυναικῶν [двух мужчин, одного за мужчин, а другого за женщин]. Замена женщин мужчинами, думаем, объяснялась бы теми же требованиями приличия, как и исполнение женских ролей в театре мужчинами. Таким образом, согласно предположению Дильса и аналогии игувийского обряда, в празднестве Луперкалий две или одна человеческая жертва представляла неприятельский народ, на который римляне переносили свою вину, а вследствие этого, и возможную неудачу войны. Неудача могла быть двоякою: или римское войско могло терпеть поражения на поле сражения, или город мог подвергаться осадам. Те же две возможности предусмотрены в игувийском церемониале: сначала освящались трое ворот крепости, в которые могли вторгнуться неприятели, потом очищался народ, поставленный в строй. Старая Ромулова lustratio exercitus совершалась в празднество Poplifugia на Марсовом поле, откуда выступало войско на войну. Люстрация Луперкалий относилась к палатинской крепости; тут вполне было на своем месте освящение ворот или крепостной стены, которое должно было обеспечить их от вторжения неприятеля. Миф об убиении Рема, по нашему предположению, возник ради этиологического объяснения приношения в жертву человека жрецами-луперками. При этом, жертва представляла неприятеля. Вся традиция согласно говорит, что Рем убит по той причине, что он не уважал построенных Ромулом укреплений. По одним, он перескочил через ров, по другим, через стену, издеваясь, таким образом, над ничтожностью крепости. Два самых авторитетных для нас представителя предания, Энний и Ливий, намекают на другую причину. У первого (Ann. v. 100 Mülller) Ромул, убивая брата, произносит: «Ни один смертный этого впредь не будет делать безнаказанно, и не ты, ибо за это в наказание мне отдашь свою теплую кровь». У Ливия (1, 7, 3) Ромул говорит: «Так будет поступлено с каждым, кто перескочит через мою стену». Итак, в лице Рема предается смерти каждый неприятель, кто посмеет забраться за крепостную стену. с.43 Убиением Рема довершается укрепление Рима, caeso moenia firma Remo (Проперций 3, 9, 50). На самом деле не по примеру Рема убивали неприятеля, посягающего на безопасность крепости, а наоборот, убиение Рема придумано для первого примера убиения неприятеля или представляющего неприятеля человека в обрядах Луперкалий. Убиение совершается Ромулом потому, что он мифический образец первого начальника Фабиев, старших луперков, а следовательно всей коллегии. Вероятно, обрядовое убиение человеческой жертвы на самом деле принадлежало к обязанностям начальника Фабиев; поэтому в другом варианте убийцей является Fabius dux, praepositus Fabiorum17.

Обсуждая возможность объяснения некоторых пунктов мифа о близнецах из таких данных обрядовой стороны луперкалий, которые не имеются налицо в наших неполных и сравнительно поздних известиях, но имелись, по всей вероятности, во время возникновения мифа, мы по догадке прибавляем еще следующие пункты соприкосновения между обрядами и легендой:

7) При люстрации палатинской крепости, Lupercalia, в старину читались молитвы божествам Иную (палатинскому Ведиовису) и с.44 Престане. Просили их взять под свою защиту население крепости и навести на неприятелей страх и бегство. Поклонение Ведийовису и Престане, по преданию, установлено было Ромулом, основателем коллегии луперков и Луперкалий.

8) На Луперкалиях два отделения луперков состязались в беге. Победители получали жертвенное мясо. Легенда говорит, что в первый раз, по случайной причине, Ромул и Рем, каждый со своими товарищами-пастухами, побежали от Луперкала. Одна часть пастухов — фабии — первые прибежали обратно и взяли себе, как победители, жертвенное мясо; другая часть пастухов опоздала и осталась без мяса.

9) Бежавшие в двух отрядах луперки получили свои имена от скорости бега. Скорее добегающих до цели звали fabii (ловкие), тише бегающих — cunctilii, quinctilii (мешкотные, медлительные). Мифическим предводителям достались имена соответствующие: начальника ловких наименовали Fabius (ловкий) или Romulus (быстрый) или Celer (скорый), начальника тише бегающих, «медлителей» — Remus (тихий).

10) Одно отделение луперков было выше саном другого. Состязанием решалось, кому быть выше. Поспевшее к цели отделение (fabii) получало преимущество перед побежденными. Мифический предводитель фабиев, Ромул, изображается в предании братом, более важным, чем Рем, предводитель опаздывающих.

11) На Луперкалиях приносился в жертву один человек, впоследствии прибавился второй, представитель женского пола. В старину эта человеческая жертва избиралась из числа луперков. Состязание в беге считалось самым справедливым средством определения жертвы. Жертвой считался наиболее отстававший из квинктилиев, или предводитель отстававшего отделения. Убивал или притворялся, что убивал жертву начальник победителей, старшего отделения жрецов. В легенде Рем (тихий), представитель квинктилиев (медлителей), убивается быстрым (Celer, Romulus) или начальником фабиев (Favius, praepositus Favianorum).

12) Человеческая жертва Луперкалий совершалась с целью доставить общее благополучие римлянам и городу Риму. Благополучие города, главным образом, зависело от недоступности укреплений. Приносимый в жертву представлял собой неприятеля, на которого сваливали всю беду и неудачу в случае осады Рима. Рем изображается в легенде противником построенного братом города. Он с.45 через стену вторгается в город. Ромул его убивает в пример неприятелям, угрожающим недоступности крепостной стены.

Итак, двенадцать пунктов легенды о близнецах более и менее явно относятся к луперкам и справляемому ими празднеству.

Из двенадцати данных пунктов мог уже сложиться связный исторически рассказ, который по объему мало отличался от дошедшей до нас истории близнецов. Недоставало, главным образом, только начала, истории рождения братьев, и конца, смерти Ромула. Все сказание создано из этиологии; оно имеет пояснительный характер. Автор легенды не задавался целью или, по крайней мере, не главной целью его было разгадать основание Рима; задача его определялась желанием представить в виде сказания происхождение коллегии луперков и их священнодействия. По своему духу это сказание очень похоже на сказание о Ферторе Резии, тоже составленное из этимологических моментов жреческой истории. Начало всех составных частей культа переносилось полунаучной фантазией автора в жизнь двух легендарных первых правителей луперков и обусловливалось личными их приключениями. Мы не сомневаемся, что эта основная легенда образовалась среди самих луперков, это священное предание братии о своих началах.

Наша генетическая теория совпадает с теорией Швеглера в том, что и он исходным пунктом древнейшего состава легенды считал культ Фавна Луперка. Швеглер определил и второй слой, в котором развивалась подробная картина царской деятельности Ромула, как основателя и первого царя Рима. Никакая полная история Рима не могла обойтись без этой истории его царствования. Необходимо поэтому предположить, что эта историческая обработка образа легендарного правителя луперков в общих чертах была сделана уже первым составителем летописной истории, который в первый раз к ней прибавил древнейшую нелетописную историю царей. Он оставил нетронутой древнюю легенду, сливая ее в одно целое с новым историческим образом царя, им же выработанным. На каком основании он первым царем назначил именно Ромула, нами уже было указано. Главным поводом, думаем, служило предание луперков, что мифическим первым правителем коллегии был проведен померий, по которому бегали луперки. Померий без городской стены немыслим; поэтому решили, что и стена была построена тем же Ромулом. До нас дошла, как известно, еще вторая легенда об основании Луперкалий, с.46 сочиненная каким-то греческим автором — сказание об Евандре; хотя оно совершенно независимо от легенды луперков, но и этому мифологическому основателю Луперкалий в то же время приписано основание первого города на палатинском холме. Совпадением двух легенд доказывается, что то и другое событие поневоле должно приписать одному и тому же деятелю. Прибавим, наконец, что и для легенды об убиении Рема существование городской стены служит необходимым условием.

Относительно легенды о смерти Ромула трудно будет что-нибудь новое прибавить к превосходному разбору Швеглера (R. G. 1, 532—537). Мы позволяем себе привести в переводе одно рассуждение его, которое особенно интересно в отношении методики нашего вопроса (стр. 534). «Спрашивается, отчего в мифе кончина Ромула приходится на празднество Поплифугий или Nonae Caprotinae? Какая связь между именем или существенным значением Ромула и этим празднеством? К сожалению, на этот вопрос нельзя дать удовлетворительного ответа, в виду полного мрака, которым покрыт для нас древнейший вид римской религии. Можно только сказать одно то, что Ромул связан с празднеством Caprotinae nonae на том же самом основании, на котором он связан также с культом Луперкалий, однородным с Нонами празднеством. Невозможно отрицать, что некий Rumus или Romulus, каким бы он ни был в других отношениях, старинное существо римской религии, которое только возможно познать из известных сакральных древностей». Швеглер убедился, что миф о кончине Ромула основан на этиологии религиозных обрядов, которые впоследствии или были упразднены, или сделались непонятными.

Из этих обрядов состояло празднество Poplifugia или Nonae Caprotinae, справляемое в ноны месяца Квинктила. Цель празднества заключалась в религиозном очищении римского народа (lustratio populi Romani), а потому оно близко сходилось с Луперкалиями18. И там и здесь встречается принесение в жертву козы, откуда получились и названия празднества Nonae Caprotinae, места приношения жертвы — ad caprae paludem, священная смоковница — caprificus. На совершение символического бега указывает имя Poplifugia, давшее повод к мифу, что народ разбежался при смерти Ромула. Ноны Caprotinae и Луперкалии принадлежали к одному циклу люстраций, к с.47 которому, вероятно, как мы увидим, можно причислить и ристание Консулий19. Эта параллельность была причиной, что происхождение поплифугий в духовной традиции связалось с Ромулом, мифическим основателем Луперкалий20. Отчего же к этому празднеству была отнесена именно смерть Ромула, это один из тех пунктов, которые, по верному мнению Швеглера, для нас сделались необъяснимыми за неимением подробных сведений о старинных обрядах празднества. К тому же и самое этиологическое предание о кончине царя затемнилось вследствие замены его новым мифом. В новом варианте повествовалось, что Ромул исчез во время празднества, вознесся на небо и превратился в бога Квирина. Идея обоготворения, говорит Швеглер (R. G. 1, 531), чужда италийских религий. Она заимствована от греков, под влиянием которых, может быть, Эннием сочинен этот миф. Мы думаем, что автору эллинистического мифа для уподобления Ромула с богом Mars Quirinus или просто Quirinus пришел на помощь тот факт, что Ромула наравне с богом Марсом почему-то другим именем звали Квирином (quirinus). Обоготворенный поэтами Ромул-Квирин таким образом соединился с богом Марсом-Квирином21.

с.48 О смерти Ромула, однако, имелось еще другое предание, которое, несмотря на рационалистическую окраску, несомненно, древнего происхождения. Ромула раздирали на куски, а окровавленные члены его уносили по частям и зарывали на полях и дворах. Сцена эта, предполагаем, по подлинному преданию, произошла на Марсовом поле, у козьего болота, во время люстрации народа в том же месте, где и произошло, по другому преданию, исчезновение царя. В дошедшей до нас летописной обработке сцена раздирания на куски перенесена в сенат. Убийцы — сенаторы, которые будто бы ожесточились деспотизмом Ромула в последние годы царствования. Разнесли они окровавленные члены домой, спрятав их в своей одежде, а потом тайком зарыли. В этой переделке традиции звучит плебейская ненависть к сенату и тенденция очернить это благородное собрание. Следы плебейского духа заметны и в других чертах исторической обработки предания о царях. Согласно Швеглеру (R. G. 1, 535) мы полагаем, что в основании легенды лежал старинный жертвенный обряд, справляемый на празднестве Nonae Caprotinae. Жертвою, как и на Луперкалиях, служила коза; она закалывалась ritu humano в замену человека, для искупления римского народа. Чтобы заручиться очистительной или спасательной силой жертвы, каждый из присутствовавших старался получить часть жертвы, и, унеся домой, зарывал ее у себя на поле и дворе. Для этого, вероятно, раздирали на куски жертвенное мясо, что, как известно, делалось также в Греции, в культе Диониса. Как все празднество, так и этот обряд получил свое начало от Ромула. Объяснение причины, почему раздирали на куски жертву, представляющую собой человека, последовательно искали в одном событии жизни Ромула, в раздирании самого царя. Этим представлялось возможным довести до определенного конца жизнеописание героя.

Из традиции еще можно выделить одну группу известий, в которых Ромул изображается учредителем древнейших конных ристаний Рима. Эта группа заслуживает внимания, тем более, что происхождение этих известий у Швеглера выяснено не совсем удовлетворительно. Кроме того, из результатов нового разбора, можно надеяться, прольется свет и на некоторые необъясненные до сих пор личности, приближенные в легенде к нашему герою. По какому поводу, спрашивается, приписано Ромулу учреждение двух старинных рысистых бегов, Консуалий и Эквиррий? В связном рассказе об истории Ромула первое справление Консуалий является эпизодом с.49 в сказании о похищении сабинок. Автор нуждался в благовидном поводе, по которому могли бы съехаться в новый город соседние сабины со своими семействами. Открытие интересных новых игр ему, вероятно, очень пригодилось, тем более, что таким образом и объяснялось непонятное невнимание родителей. Сабины все предавались любопытному зрелищу и не думали стеречь своих дочерей. Вдруг Ромул со своими дружинниками бросились на девиц и увезли их. Искусственный прагматизм прицепления первого представления Консуалий к увозу девиц настолько скрылся от внимания зоркого Швеглера, что он решился предположить какую-то внутреннюю связь между тем и другим мифологическим событием. Консуалии, рассуждает он (R. G. 1, 473 сл.), праздновались в честь бога Конса (Consus, оттуда Consu-alia, потом, с переходом во 2-ое склонение, Consus, Consi). Этот бог покровительствовал рождению плодов и детей. Поэтому предполагали, что первые римские браки состоялись в его праздник. Относительно характера бога Швеглер приводит два довода. Конс, во-первых, божество подземное; это видно из того, что его жертвенник (ara Consi) был зарыт в землю, и открывался только раз в год, к Консуалиям. Кроме того, римляне устраивали игры именно подземным, хтоническим божествам в случае повальных болезней или недорода хлеба с целью усмирения их гнева. Во вторых, имя consus производится от основы su, generare, parere. Мы совершенно согласны, что празднество Консуалий на себе носит все признаки искупительного обряда. Искупительные жертвы по старому строгому правилу зарывались в землю; так, например, зарывали провинившихся весталок или человеческие жертвы Gallus Galla, Graecus Graeca. Этим и объясняется устройство подземных жертвенников в культе нескольких богов, между прочим и Конса. Сама по себе эта обрядовая черта никакого особенного отношения к плодам земли или бракам не имеет. Подчеркнутое Швеглером производство слова Consus также сомнительно. Consuus Consus (из Con- sovus) сближаем или с санскр. sava savitar, возбудитель, оживитель, или с лат. dēsivāre (из desevare), desinere, греч. (σ)ἐϝάω (Фик, Vergl. Wörterb. 4-е изд. 1, 563) пустить, отпускать. Консуалии считались праздником лошадей, мулов и ослов, а Конса чтили в цирке. Подземный жертвенник его находился в конце цирка близ поворотных столбов (metae). Мы имеем полное основание думать, что основная роль бога и относилась исключительно к лошадям и скачкам. Поэтому греки с.50 его и сравнивали со своим скаковым богом Ποσειδῶν ῞Ιππιος, Neptunus Equester. При повороте в цирке часто бывали несчастные случаи с лошадьми и возницами, чем, может быть, и объясняется местоположение жертвенника Конса. Его гневу, может быть, приписывались как эти, так и другие несчастные случаи с лошадьми, неожиданный испуг и бешенство лошадей. К такому характеру бога хорошо подошло бы первое из предлагаемых нами толкований имени consus — санскр. sava, возбудитель. Неожиданное возбуждение лошадей греки приписывали своему Ταράξιππος, которому, подобно римскому Консу, устроен был жертвенник на олимпийском стадии, где часто пугались и свирепели участвующие в бегах лошади. Кроме того и его, подобно Консу, отождествляли с Посидоном ῞Ιππιος. Следовательно, Consus не был богом рождения и браков, каким его считал Швеглер, а просто возбудителем бешенства лошадей. Так как все празднество Consualia справлялось в его честь, а имело характер люстрации, то необходимо заключить, что главная цель была очищение лошадей для предотвращения бешенства. У древних авторов, сколько нам известно, не сказано, какая жертва приносилась этому богу. В духе римских очистительных обрядов самой подходящей жертвой было приношение одной лошади за всех других. На голову ее можно было свалить вину всех и усмирить гнев Конса выдачей ему виновной. Такая жертва действительно засвидетельствована: мы имеем в виду коня, приносимого 15-го октября в жертву Марсу. Перед этим на Марсовом поле устраивали скачки; на них и определяли жертву, коренную лошадь колесницы первой приходившей к цели. Мы не имеем права утверждать, что октябрьского коня приносили в жертву — как представителя других, может быть, боевых коней. Фест утверждает, что это делалось ob frugum eventum (Paul. p. 220), потому что шею жертвы обвешивали хлебами. Однако, смысл последнего обряда, может быть, совсем не тот. И очистительную жертву (φαρμακοί) на Фаргилиях обвешивали едой и виновным весталкам давали хлеб, чтобы не оставаться виноватыми перед жертвою. Мы думаем, что и для Консуалий скачки первоначально имели второстепенное значение, они служили средством для определения искупительной жертвы. Религиозный характер древнейших скачек Консуалий и Эквиррий особенно подчеркнут Моммзеном22. Приводим меткое замечание: «лошади, с.51 бегающие на этих скачках, исполняли обрядовое действие». В сущности и все старые состязания античных народов имели религиозное основание, которое в большинстве случаев еще не выяснено в точности. Кстати, исследование этого вопроса мифологии, так сказать, игр, то есть обрядовой стороны греческих и римских игр, могло бы служить интересной и благодарной задачей для одного из наших молодых ученых.

Возвращаемся к вопросу: какое отношение Ромул имел к скачкам — Консуалий и Эквиррий? Мы видели, что цель этих двух празднеств, вероятно, заключалась в религиозном очищении лошадей посредством приношения в жертву одной из них для искупления остальных. Эта жертва самая основная часть обряда; бега, может быть, первоначально служили только для определения жертвы. Ромул был учредителем двух важных и старинных люстраций, Луперкалий и Поплифугий. По показанию Дионисия (1, 33), Консуалии были устроены Евандром, греческим основателем Луперкалий. Если это не пустое ученое заключение из некоторого сходства между римскими Консуалиями и аркадскими Гиппократиями (Ἱπποκράτεια), на которые указывается Дионисием, то Луперкалиям и Консуалиям придавали одно общее начало, как в греческой легенде, так и в римской. Это совпадение не могло быть случайным; оно объяснялось бы только тем, что между обоими празднествами в старину имелась какая-то тесная связь. Относительно этого мы позволяем себе одну догадку. Кроме коз на Луперкалиях приносили в жертву еще собаку. Принесение в жертву собак, довольно часто встречающееся в греческих культах, имело тот смысл, что убиением одной собаки избавлялись все другие от влияния нечистой силы, от бешенства. От нечистой силы и бешенства избавлялись и лошади на Консуалиях. Не предположить ли, следовательно, что или Консуалии в старые времена составляли часть люстрации города, или в программу Луперкалий когда-то входило заклание лошади с подходящими бегами? Напомним, что фламин Юпитера, идеал религиозной чистоты, не смел прикоснуться к трем животным: козам, собакам и лошадям. Из этих нечистых животных приносились в жертву на Луперкалиях козы и собаки, отсутствуют только лошади. А если уже на городской люстрации занимались очищением нечистых домашних животных, то, думаем, странно было бы исключать лошадей. Очищение лошадей, Консуалии, могли отделиться от Луперкалий и сделаться независимым празднеством с тех пор, с.52 когда построен был Circus maximus для капитолийских игр. Консуалии помещались там удобнее, чем на открытом поле. Точно также Эквиррии, до постройки цирка Фламиния справлялись на открытом Марсовом поле. Они, вероятно, чем-нибудь соприкасались с Консуалиями, подобно тому, как городские Луперкалии имели отношение к загородным Поплифугиям. Из того, что они справлялись в честь Марса, позволено будет предположить, что очищались на них специально боевые кони.

Ромул мог считаться основателем скачек еще по другой причине, по своему имени. Кому всего более подобало устроить скачки, чем «быстрому», «скорому?» Какое бы ни было звено, соединявшее происхождение Луперкалий с происхождением древних конных ристаний, мы полагаем, что около последнего развился особый цикл мифов, потом присоединившийся к мифическому образу Ромула. Из этого цикла происходит и его генеалогия. Старый миф Луперков не заботился о том, кто были родители близнецов. Для заполнения этого пробела теперь представлялось несколько личностей из мифологического цикла двух скаковых празднеств. Так мы думаем теперь объяснить двойную генеалогию наших героев. Первые составители летописи имели пред собою две пары родителей и справились с ними так, что одних выставили настоящими, других приемными. Последние Фавстул со своей женой Фаволой или Аккой Ларенцией — Faustulus и Favola, «споспешествующий» и «споспешествующая», взяты из мифологического цикла бегов. Это, вероятно, мифологические или полубожественные личности, даровавшие благополучный и счастливый исход состязающимся. Характер богини ясно выделяется у Акки Ларенции. Ей назначили особенное празднество — Larentalia или Larentinalia. Жертва приносилась фламином Квирина и понтифексами, и почитали при этом еще Юпитера, вероятно как отца Геркулеса. Святыня или святая могила Акки Ларенции находилась на Велабре, у подошвы палатинского холма, extra urbem antiquam non longe a porta Romanula (Варрон 6, 24), за воротами старой крепости. Недалеко находилась и ara maxima, жертвенник Геркулеса Победителя. С этим богом-покровителем победителей на играх, Акка Ларенция как-то была связана, как надо думать, по сходству обоюдных обязанностей — покровительства победителям. Значение древнеримской богини отзывается как в имени Favola Faula или Fauna, так и в другом названии Larentia или Larentina (ср. Larentinalia). Основа las встречается в именах Lares, Lara, Larunda и в с.53 слове lascivus. Из них Larunda имеет вид старого причастия от глаг. основы las, а из причастия настоящего времени lasent-larent образовалось, по-видимому, Larentia, Larentina, как из lubent — Libentia Libentina. Основа las — имеется в гр. λάω λιλαίομαι — желать, быть прихотливым, санскр. lash — того же значения, в готск. lustus — прихоть. Славянские слова ласка, ласкати, ласковый доказывают, что настоящее значение основы сводится к понятию «быть приветливым», а затем и «заискивать приветливостью, хотеть, приохочиваться, быть прихотливым, жадным» и т. д. Дурной оттенок основного понятия передает лат. las-civus, а также например гр. λάστη = πόρνη и λάσ-ταυρος = κίναιδος. Из того же оттенка вышел рассказ, что Акка Ларенция была meretrix и любовница Геркулеса. Нужно однако думать, что на самом деле Larentia, Larentina (как и Lares, Larunda) указывало на приветливый, благосклонный характер богини, что и выражалось другим именем favola, то есть favens. Легенда о ней слилась с легендой о некоей Tarucia или Turacia. У Акки, кроме любовника Геркулеса и мужа Фавстула, еще второй любовник и муж Tarutius, Tarrucius. Настоящей формой мы считаем Terrucius, Terrucia, а форму Tarrucius приспособленной к имени рода Tarutius23. Приветливая Ларенция могла и отказываться от благосклонности; к этой противоположной стороне относился эпитет terrucia, «устрашающая», чем она и муж ее Terrucius сближаются с Консом, римским Ταράξιππος. К этой стороне ее характера, вероятно, относилось и жертвоприношение 15-го декабря. Умилостивительная жертва, которая выливалась в подземную яму, с.54 похожую, вероятно, на яму Конса, напоминала умилостивительную же жертву покойнице (parentatio). Недалеко от мнимой могилы Ларенции находилась еще так называемая curia Acculeia, в которой чтили двух богинь, Волупию и Ангерону (см. Преллера, R. M. 2, 36). В них повторяются две стороны Акки: Volupia — обрадывающая богиня, а Angerona (от angere) — устрашающая, думаем, лошадей. На старое назначение этого священного дома (curia) проливается свет от имени acculeia. Напоминаем древнелатинские глоссы у Плацида (acu pedum, velocitate pedum, и acupedius, от осн. ac — быть скорым). Сюда наверное относится и имя Ac-ca, прилагательное с суффиксом — co (см. cas-cus, spur-cus, pau-cus, par-cus и т. п.), «скорая». Acculeius посредством суффикса eius или ejus (см. Pompeius, Saufeius, Ateius) произведено от ac-culus или ac-cula. Может быть, этот священный дом просто древняя святыня Акки. Мы все эти остатки почитания скаковых божеств считаем следами того, что именно в этом месте, до постройки может быть цирка, справлялись скачки палатинских граждан. Место как раз подходит к необходимым условиям. Оно находилось когда-то за воротами, porta Romanula или Romana, которые, может быть, обязаны своим странным именем этим бегам (ср. ludi Romani, и romulus скорый, roma бег?). Оттуда вела дорога (clivus Victoriae) на палатинскую гору до святыни Виктории, находящейся опять совсем недалеко от Луперкала. Как бы то ни было, мы полагаем, что одна мать Ромула досталась ему из культа, связанного со старыми скачками Велабра, которые по всему вероятно заменяли Консуалии. Старой полузабытой богине скачек справляли parentatio, причем поминали, вероятно, и мужа ее Фавстула. Устройство этой жертвы, как и всей обстановки скачек, приписывалось Ромулу. Мы считаем вероятным, что причину, почему он устроил parentatio Акке и Фавстулу, находили в том, что они были его родителями (parentes).

Вторые родители близнецов — Марс и Рея или Илия. Эта мать считалась албанкой. Мы приходим к одному из самых темных пунктов легенды. Как объяснить албанское происхождение близнецов? Если положиться на господствующую теорию, то нет никаких особенных затруднений. Современные критики согласились усматривать в предании об албанской родине продукт политической тенденции. Альба Лонга считалась бывшей столицей или главой латинского союза. Рим со временем занял подобное положение в Лациуме. Желая придать притязаниям Рима более законный с.55 вид, первый летописец или кто бы то ни был выдумал, что Рим албанская колония, а основатели и первый царь его был родственником и наследником альбанских царей. Но если автор лжеисторического рассказа действительно поставил себе ту задачу, которую ему приписывают, то, должно признаться, он выполнил задачу хуже, чем можно было бы ожидать. В установившемся уже у Фабия Пиктора рассказе, со дня основания Рима не обращается ни малейшего внимания на Альбу Лонгу. Ни слова нет о дружеских и союзнических отношениях между двумя городами, которыми подтверждалось бы, что Рим вторая Альба Лонга. Албанская царская династия вымирает с Нумитором, Ромул, законный наследник — ничем не заявляет о своих правах. Только позднейшему автору, Плутарху (Ромул 27), наконец приходит в голову мысль о правах наследства; он первый сообщает, что Ромул сам отказался от наследства. Между Альбой и Римом не существует даже connubium, иначе Ромул и римляне не похитили бы девиц. Римская летопись возвращается к Альбе только по случаю царствования третьего царя. Этот царь начинает войну, завоевывает и разрушает Альбу Лонгу, а жителей переселяет в Рим на целийскую гору. Давно замечено, что этот рассказ вполне опровергает историю происхождения Ромула и Рема из Альбы, или наоборот. Разрушение метрополии колонией неслыханное и невозможное дело. Автор царской истории, без сомнения, просто так сказать зарапортовался, из чего и видно, что он по отношению к Альбе Лонге не руководился никаким особенным умыслом. Если он хотел бы выставить Рим наследником прав Альбы Лонги, он остановился бы или на правах наследства — Рим в качестве колонии наследник своей метрополии, или Ромул наследник своего деда, последнего царя албанского — или же на правах завоевания. Но он ни о первом, как мы видели, ни о другом не думал. Альба после разрушения, по данным летописи, даже не присоединяется к владениям римлян, а остается в руках латинов (prisci Latini); автор летописи следовательно отнесся равнодушно и к правам завоевания. Итак, или автор истории царей в сказании о происхождении Ромула и Рема воодушевился мыслью представить их и основанный ими город наследниками Альбы, но скрывал эту мысль, или современные критики, просто-напросто, подсовывают ему умное намерение, которого никогда у него не было. Альба Лонга играет в сущности очень неважную роль в истории братьев. с.56 Легенда о них целиком составлена из этиологических мотивов, примыкающих к фактическим римским учреждениям; в каждой черте она носит на себе отпечаток узких местных интересов. Рождение близнецов в Альбе Лонге до такой степени чуждая черта, что производит впечатление какого-то недоразумения. Ниже мы ближе познакомимся с причинами недоразумения, которым вызваны албанские эпизоды царской истории. Здесь мы ограничимся несколькими словами. Рассказ о разрушении Альбы и переселении албанцев на целийскую гору, как и почти все части царской истории, этиологическое, пояснительное сказание. Поясняемое таким рассказом данное всегда какой-нибудь имевшийся налицо местный факт. В этом случае таким фактом нужно признать жительство албанцев на целийском холме. Население этого холма принадлежало к трибе люцеров и называлось тоже Albani. Когда возник вопрос, как эти Albani могли попасть в Рим, то решили, что они потомки бывших жителей известной Альбы Лонги. На месте Альбы города не было, вероятно потому, что это никогда не был город, а священный округ, вроде Олимпии. Автор исторической обработки царской легенды отсутствие города объяснил разрушением. Тогда и объяснялась причина жительства албанцев в Риме. Остановимся на данном факте, засвидетельствованном лучшим воспроизведением летописи, рассказом Ливия (1, 30), на факте, что жители Целия считались албанцами. Тогда совершенно правильно будет задаться вопросом, не относилось ли сказание об албанском происхождении Ромула к албанцам, жителям Целия. Одна генеалогия Ромула выведена из этиологии празднества Консуалий и принадлежавшего к нему культа Акки Ларенции. Не выведена ли генеалогия, конкурирующая с первой, также из этиологии албанских то есть целийских скачек? Ромулу ведь приписывалось основание еще других скачек, Эквиррий. Об этом празднестве у нас очень мало известий. Справлялось оно в два срока, в начале весны, 27-го февраля, и 14-го марта, в честь Марса, за городом, на большом Марсовом поле (Campus Martius). В случае наводнений этого поля, Эквиррии переносились на малое Марсово поле (Martialis campus, campus minor) находившееся на целийском холме24. Целий в с.57 древние времена также лежал за городом; Марсово поле его относилось к древнейшему палатинскому городу, как позднее Марсово поле на Тибре к расширенному городу Сервия Туллия. Празднование Эквиррий на целийском поле, в особенных случаях, вероятно сохранилось от тех времен, когда эти скачки постоянно на нем совершались. Обрядовая обстановка этого празднества целийских албанцев, по нашей догадке, подала повод к возникновению второй, албанской генеалогии близнецов; конкурировавшей с той генеалогией, которая извлечена была из культовой стороны других, палатинских скачек. Албанская мать Ромула любовница Марса, чтимого на Эквирриях как и двойник ее, Акка Ларенция, любовница другого бога скачек, Геркулеса. Любовница Марса называется Ilia, что неверно производилось от Ilium, вследствие чего и связали происхождение мнимой албанской династии с троянцем Энеем. На самом деле это слово, надо полагать, древнелатинское. Значение его выяснится из сравнения сродных слов других языков: древнем. īlan eilen спешить, гр. ἰλύμενον = ἐρχόμενον (Исихий). Другое название той же богини Rēa, из reia, сближаем с санскр. rī бегать, заставлять бежать, давать свободу бегать. От той же основы rei (бегать, течь, утекать)25, вероятно, производятся rivus и rēus, «φεύγων». Два имени богини выражают синонимичные понятия; последние составлены по тому же принципу, как например Aius Locutius или Vica Pota, Anna Perenna и т. п. Мы не сомневаемся, что Илия или Рея26 была совершенно такая же богиня-покровительница бегов и скачек, как и Акка Ларенция. Как этой богине, так, вероятно, и Илии приносились родительские жертвы (parentalia), учреждение которых приписывалось Ромулу. Вследствие этого жители Целия ее считали матерью Ромула, а отцом его Марса, которого чтили на Эквирриях, как покровителя боевых коней (equus bellator).

с.58 Кроме родителей, родных и приемных, Ромулу из мифологического цикла, связанного с древнейшими священными скачками, досталась, может быть, еще супруга, Герсилия. Мы видели, что рядом с Аккой Ларенцией или Фаволой, благоприятствующей успеху на скачках, признавалась еще вторая богиня Ангерона, устрашающая стремившихся к цели лошадей. То же понятие, кажется, выражалось и словом hersilia, если его сопоставить с horreo (вместо horseo, ср. санкрит. harsh, возбуждаться, harshula, возбуждающий).

1Paul. Fest. 222: Parcito linguam in sacrificiis dicebatur, id est coerceto, contineto, taceto. К этимологии Унгера без всякого основания придрался Иордан (Preller Römische Mythologie I, 380). Фест, понятно, передавал только общее значение слова. Точнее говоря, parco, parcus производятся от parum, parvus. Коренное значение, следовательно, умалять, умерять, быть умеренным. Parco tibi — я умерен по отношению к тебе, parco pecuniae — я умерен в деньгах, умеренно употребляю деньги. В историческом языке parco глагол недействительный, в старинной формуле parcito linguam сохранился глагол действительный (см. также comperco aliquid). Lupercus, от lues или lua (см. Lua Saturni, греческое λύα, разложение, разлад), разложение, порча, язва, и действительного глагола parco, следовательно, тот, кто удерживает в мере, умаляет порчу или язву.
2Cam. 3, 9, 10 Dis Pater Veiovis Manes, sive quo alio nomine fas est nominare, ut omnes illam urbem Carthaginem exercitumque, quem ego me sentio dicere, fuga formidine terrore compleatis.
3Ovid. Fasti 2, 31 secta quia pelle luperci Omne solum lustrant idque piamen habent; καθαρμός Dionys. 1, 80; Plut. Rom. 21; Quest. Rom. 68.
4Varro De re rustica 2, 11, 5: non negarim ideo apud Divae Ruminae sacellum a pastoribus satam ficum. Ibi enim solent sacrificari lacte pro vino et pro lactentibus.
5Ссылаемся на слова Плутарха Qu. Rom. 57: θεόν τινα τῆς ἐκτροφῆς τῶν νηπίων ἐπιμελεῖσδαι δοκοῦσαν ὀνομάζουσιν Ῥουμινίαν καὶ θύουσιν αὐτῇ νηφάλια, καὶ γάλα τοῖς ἱεροῖς ἐπισπένδουσιν. Источником Плутарха считается тот же Варрон.
6На связь смоковницы с Фавном (Луперком?) указывает эпитет Faunus Ficarius (см. Швеглера R. G. 1, 422 прим.).
7Сюда, думаем, относится и другое мнимое имя Ромула, Altellus (от alere, altus). Пользуюсь случаем, чтобы разъяснить одно недоразумение. В рецензии на мою статью Zur römischen Königsgechichte, St. P. 1892 (Фил. Обозр.) Ю. А. Кулаковский упрекает меня в том, что я на стр. 22 произвожу имя Romulus от rumulus «сосун», а на стр. 38 сам, уже забыв о своей прежней этимологии, толкую Romulus совсем иначе (скорый). Я виноват в том, что в первом месте опустил ссылку на древних авторов и на Швеглера. На почтенного же рецензента имею право жаловаться за то, что он невнимательно читал стр. 22. Я совершенно ясно говорю о первой этимологии, как о догадке римских ученых.
8Kritische Beiträge zur Geschichte der lateinischen Sprache, стр. 162 в конце; Preller Röm. Myth. 3 Aufl. von H. Jordan стр. 120, 380. Иордан непонятно почему открытую им этимологию принимал за верную. Он категорически решил: germani Luperci heisst «die leibhaftigen Wölfe» и nicht Wolfswehrer hiessen diese Priester, sondern Wölfe, mag der Grund sein welcher er wolle. Он, видно, сам не понимал смысла или скорее бессмыслицы своего объяснения. Римский μυθοποιός оказался куда поворотливее упрямого и капризного профессора. Он для осмысления этимологии создал бессмертную сказку. На самом деле ни жрецы, ни бог Lupercus не могли быть волками. Этимология Унгера (от lua и parcere), без сомнения, верна, и напрасно Иордан (у Преллера стр. 380) отвергает ее в презрительном тоне.
9По вопросу об Амбарвиях мы пользовались исследованиями Иордана Topogr. 1, 1, 287 сл.
10K. Weinhold, Der Wettlauf im deutschen Volksleben, в Zeitschrift des Vereins für Volkskunde, 1893, стр. 9: «In diesen oberdeutschen Pfingstbräuchen nimmt das Menschenopfer die Hauptstelle ein. Der feierliche Umzug mit dem Opfer tritt stark hervor. Der Wettlauf oder das Wettrennen dient zur Bestimmung des Menschen, welcher zum Heil des ganzen sein Leben hingeben muss. Der letzte am Ziel ist es. Die ersten am Ziel erhalten Preise nach jüngerer Sitte».
11Подобную роль исполнял Геракл, по верованию греков, о чем мы скажем в другом месте. Укажем только на известный факт, что Гераклу именно по этой причине приписывали первую победу на олимпийских играх и на то, что он посадил священную маслину, от которой брались венки, служившие наградою победителям. Имя Ἡρα-κλῆς производится или производилось, что доказывается многими мифами, от. σηρα («быстрое движение», ср. санскр. sar мчаться, sāra бег, гр. ὁρ-μή).
12Римские анналисты выдавали Потициев и Пинариев за два патрицианских рода, а служение их за sollemne familiae ministerium (Liv. 1, 7, 14). Но это очень невероятно. Священнодействие это, без сомнения, принадлежало к числу государственных (sacra publica). Доказательством служит, что цензор Аппий Клавдий передал его государственным рабам (servi publici), см. Марквардт (Staatsverwaltung 3, 131). Вдобавок рода Потицев в Риме никогда и не было. Были одни Pinarii, созвучным именем которых, вероятно, увлеклись анналисты. Род Потициев они прибавили отсебя, утверждая, что он вымер. Но если бы прекратился род, то прекратились бы и его sacra gentilicia (см. Preller — Iordan R. M. 2, 291).
13Nicol. Dam., Vita Caesaris c. 21: Λουπερκάλια καλεἴται, ἐν ᾖ γηραιοί τε ὁμοῦ πομπεύουσι καὶ νέοι. Марквардт Staatsverwaltung 3, 442.
14Римские ученые принимали имена двух отделений луперков за фамилии известных родов. Вследствие этого предположения и изменено правописание. Моммзен (Röm. Gesch. 1, 55) соглашается с римлянами, Квинктилиев однако заменяет родом Квинкциев (Quinctii). Унгер (Rhein. Mus. 36 стр. 52) придерживается обычного мнения, но вместе с тем уже ставит на вид нарицательное значение: жрецы избирались из родов Фабиев и Квинкциев, потому что фамилии их считались доброю приметою. Имя Fabii напоминало гл. februare — очищать, а Quinctii гл. quinquare = lustrare. Крузиус (Rh. Mus. 39 стр. 164—168) не соглашается с Унгером относительно Фабиев. Оказываемое этому роду предпочтение, по мнению Крузиуса, объясняется созвучием Fabii со словом faba. Бобы будто бы играли большую роль в римских очистительных обрядах. Крузиус, к сожалению, упустил из виду, что из собранных им же свидетельств древних авторов ни в одном не говорится об очистительной силе бобов. Все, наоборот, показывают, что бобы считались пищею покойников и нечистыми. Поэтому строго запрещалось есть бобы, например, пифагорейцам или римскому фламину Юпитера. Да и требовать, чтобы под именем Bohnenleute, по интерпретации Крузиуса, римляне могли разуметь очистителей, само по себе странно. Глагол quinquare встречается у одного, кажется, Харисия по поводу одной этимологии (quinquatrus a quinquando, id est lustrando). Как ко многим словам, упомянутым у грамматиков и в глоссах для одного словопроизводства, так и к этой этимологии должно относиться с некоторым сомнением (см. Иордана Krit. Beitr. стр. 281). Если оба отряда луперков безразлично назывались бы «очистителями», то собственно непонятно, почему не употребляли одного общего выражения вместо двух однозначных. Кроме того, и самое деление на два отряда не имело бы никакого основания. Моммзен предложил догадку, что два отряда луперков соответствовали двум частям древнейшей римской общины, палатинской и квиринальской. При этом он ссылается на палатинских и квиринальских Салиев. Но у каждой коллегии Салиев были свои отдельные курии и sacra, у одних на Палатине, у других на Квиринале. У луперков, наоборот, были только одни sacra на Палатине, да и вся служба их до того тесно связана с Палатином, что догадка Моммзена едва ли заслуживает особенного внимания.
15Ovid. Fasti 5, 479 Remuria; сл. 481
aspera mutata est in lenem tempore longo
littera, quae toto nomine prima fuit,
mox etiam Lemures animas dixere silentum.
В сказании у Овидия тоже предположена этимологическая связь между словами Remus и Remuria; празднество будто бы устроено Ромулом в память Рема и его смерти.

16Материал сравнения мы привели по четвертому изданию словаря Фикка (1, 527 remo «ruhen»). В третьем изд. 1, 736 «hierzu auch lat. remur-es, lemures».
17Кстати будет еще раз возвратиться к rex Nemorensis. Этот «правитель» жрецов Дианы боролся с другим на поединке. Борцами впоследствии бывали servi publici, потому что никто не просился на такую опасную жреческую должность; в старину, без сомнения, боролись два жреца. Борьба продолжалась, пока один не был убит; тогда победитель определялся на должность рекса. Всему древнему миру этот обряд казался диким и непонятным. Он сделается понятным, если предположить, что убиваемый жрец служит жертвою. Жертва убивалась первосвященником; предоставлялось только, во избежание греха, судьбе или воле богов решить, кому быть жертвою и кому первосвященником. Так эта кровавая δρᾶμα сразу решала два вопроса. Идея этого состязания не отличалась ничем существенным от предполагаемой нами идеи состязания луперков. Посредством ристания решались те же два вопроса, кому из жрецов быть жертвой и кому старшим жрецом. Старший жрец убивал жертву, как и rex Nemorensis. У Марквардта (Staatverw. 3, 443) встречаем неверное показание, что жертву на Луперкалиях приносил фламин Юпитера. Приведенный в доказательство стих Овидия (Fasti 2, 282 Flamen ad haec prisco more Dialis erat) говорит об одном присутствии фламина. Его обязанность раздавать очистительную шерсть как всем другим жрецам, так и луперкам, которым требовалась шерсть для стирания крови с отроков. Приносить жертвы Луперкалий фламин Юпитера уже по тому не мог, что приносились козы и собака, ему же именно было запрещено трогать коз, собак и лошадей (Plut., Qu. Rom. 111, Марквардт 3, 330).
18R. G. 1, 533: Das Fest der caprotinischen Nonen hat nach Sinn und Abzweckung die grösste Aehnlichkeit mit dem Feste der Lupercalien.
19Конса поэтому чтили жертвой в июльские ноны: Tertull. de spect. 5: sacrificant apud eam (sc. aram Consi) Nonis Iuliis sacerdotes publici.
20Schwegler A. Römische Geschichte I, 534. Dasselbe Motiv, aus welchem die Verflechtung des Romulus mit dem Culte der Lupercalien hervorgegangen ist, liegt auch seiner Verflechtung mit dem verwandten Festcult der caprotinischen Nonen zu Grunde.
21Вопрос об обоготворении Ромула таким образом сводится к этимологии слова quirinus. Оно может быть произведено из основы qers (см. currere из qursere, др. герм. hros, лит. karsziu спешить, ἐπί-κουρος; вм. έπικορσος, или осн. qer qre (ср. скр. kar сделать, совершить κρααίνω κραίνω, лат. cerus creare alacer Ceres). Ромула как основателя города могли называть «творцом, завершителем». Завершителя войны мы усматриваем и в Марсе Quirinus. Его чтили в культе салиев вместе с другим Марсом, Mars Gradivus. Священнодействие салиев относилось к очищению священных щитов (ancilia) Марса; оно распадалось на два момента. Весною, при наступлении военной поры, щиты сдвигались с места, приводились в движение (ancilia moventur), а осенью, при окончании войны, они опять укладывались на покой (ancilia conduntur). Этим двум моментам, кажется, отвечали две формы бога войны: Mars Gradivus, Марс наступательный и Quirinus, κραίνων, завершитель войны. Поэтому и считали Квирина миротворцем в противоположность к грозному Gradivus (ср. Преллера Röm. Myth. 1, 374). Так как за окончанием воины следует заключение договора, то мы видим в соседстве с Квирином святыню бога Semo Sancus (закрепитель) или Dius Fidius, бога-хранителя договоров.
22Die ludi magni und Romani (Röm. Forschungen, 2, 42).
23У Макробия Sat. 3, 5, 10: Cato (fr. 16 у Петера) ait Larentiam meretricio quaestu locupletatam post excessum suum populo Romano agros Turacem Semurium Lintirium et Solinium reliquisse et ideo sepulcri magnificentia et annuae parentationis honore dignatam. То же завещание приписывалось и весталке Tаracia. Все свидетельства об этом собраны и обсуждены Моммзеном (Die ächte und die falsche Acca Larentia, Röm. Forsch. 2, 1 сл.) и Ф. Ф. Зелинским (Quaestiones Comicae стр. 80—123). С заключениями обоих ученых я не согласен ни в одном пункте (ср. Zur römischen Königsgeschichte, Excurs. III). Там я высказал догадку, что основанием сказания о завещании четырех полей, по всей вероятности, было созвучие названия первого ager Tarucius или Terucius с выражением teruncium, «четверть наследства». С другой стороны имя поля напоминаю Terrucia или Tarrucia, имя Акки Ларенции и ее мужа, что другому автору подало повод выдать ее за бывшую владетельницу. Из слияния двух обычаев составился рассказ Катона. У Макробия вместо Turacem предлагаю читать Terucium.
24Varro L. L. 6. 14: Ecurria ab equorum cursu; eo die enim ludis currunt in Martio campo. Ovid. Fasti 2, 855: Jamque duae restant noctes de mense secundo, Marsque citos iunctis curribus urget equos. Et vero positum permansit equiria nomen: quae deus in campo prospicit ipse suo. ibid. 3, 519: Altera gramineo spectabis Equiria campo quem Tiberis curvis in latus urget aquis. Qui tamen eiecta si forte tenebitur unda, Caelius accipiet pulverulentus equos. Pauli exc. p. 131 Martialis campus in Caelio monte dicitur, quod in eo Equirria solebant fieri si quando aquae Tiberis campum Martium occupassent; idem. p. 81: Equirria ludi, quos Romulus Marti instituit per equorum cursum, qui in campo Martio exercebantur; Catull. 53, 3: te campo quaesivimus minore.
25Напоминаем, что Rea считалась и речной богиней, супругой бога Pater Tiberinus.
26Название Silvia ей дано или потому, что ее предки, албанские цари, происходили из рода Сильвиев, или потому, что она чтилась на mons Caelius, в лесном участке древнейшего Рима.

[Александр Энман]

http://ancientrome.ru/publik/article.htm?a=1288637079

Сказание о Тите Тации, пришествии сабинян и соединение их с римским народом после Швеглера послужило темой для трех исследований1. Все трое поставили себе целью доказать, что в образе Тита Тация воплотилось одно историческое событие. Какое же именно событие, насчет этого далеко расходятся ученые исследователи. По мнению Моммзена, в форму легенды облеклось событие первой половины III века. В 290 г. до Р. Х. диктатор Курий Дентат опустошил и покорил сабинскую область, а двадцать два года спустя население ее получило право полного гражданства и образовало две новых римских трибы (Velina и Quirina). Это историческое присоединение сабинян к римской общине, по предположению Моммзена, один неизвестный поэт облек в форму сказания о доисторическом соединении сабинян и римлян, Тита Тация и Ромула. Против Моммзена выступили Низе и Кулаковский. Низе опровергает те исторические предположения, на которые опирался Моммзен. Покорение сабинян Курием Дентатом, по его словам, сопровождалось почти полным истреблением сабинского народа, на земле которых поселили римских граждан в столь большом количестве, что пришлось образовать из них две новые трибы, в состав которых, однако, не вошли оставшиеся сабиняне. Итак, если взглянуть на это событие правильнее, чем Моммзен, то остается мало сходства между насильственным покорением сабинян и мирным соглашением Тация и Ромула или соединением их народов на равных правах. В основу легенды, должно быть, лег другой, более мирный союз римлян с сабинянами. Таким, по мнению Низе, был союз Рима с самнитами, до начала первой самнитской войны, в 354 году до Р. Х. Самниты сами с.59 называли себя сабинянами (Safinoi): от них, а не от сабинян Кур (Cures) пошла легенда. Легендарная дружба Тация с Ромулом — «поэтический отголосок» исторической дружбы Рима с самнитами. В совершенно ином свете, еще до появления статьи Низе, возникновение легенды о сабинянах представлялось Ю. А. Кулаковскому. В образе Тита Тация воплотилось воспоминание о первом утверждении латинского племени на почве Рима. О начале Рима у народа было два представления. С одной стороны думали, что римляне и латины искони жили на почве города, по другому понятию их считали народом пришлым. Одно представление облекали в образ Ромула, другое в образ Тита Тация. Общей родиной италийских племен считалась горная область вокруг Кутилийского озера, страна сабинская. Оттуда пришли, по одному варианту сказания, аборигины, первые жители Лация, по другому же, сабиняне с Титом Тацием. Так как переселения италийских племен происходили в форме ver sacrum, то «в образе царя-пришельца дано нам конкретное воплощение безличной италийской ver sacrum» (стр. 97). Столкновение двух противоположных взглядов на начало Рима привело к компромиссу. Царь-основатель, представитель исконности населения, Ромул, сошелся с царем-пришельцем, Тацием; таким образом обоих назначили товарищами по царству.

Мнение Кулаковского имеет одно преимущество перед другими попытками объяснения легенды: оно сообразуется с местным характером ее. В предании о сабинянах ясно выделяется один основной факт городской истории Рима: в черте позднейшего города когда-то жили сабиняне. Другие черты сказания, как то пришествие их из сабинских Кур, война с Ромулом, примирение двух народов, заключение союза, все это подводится под этот основной факт, служа ему как бы вступлением и основанием. Кто, следовательно, сказание о сабинянах считает выводом этиологического вымысла, для того и обязательно объяснить, почему в сказании соединение двух народов совершается путем переселения сабинян в самый Рим. Моммзен и Низе мало обратили внимания на эту основную черту легенды. Присоединение сабинской области и ее жителей далеко не то же самое, что поселение сабинян на холмах города Рима. Еще большая, конечно, разница между последним фактом и непродолжительным союзом Рима с дальними самнитами. При том и другом объяснении присутствие сабинян в Риме остается без логического основания. Моммзен сам, кажется, с.60 почувствовал неудовлетворительность своего объяснения. В конце своего рассуждения (стр. 583) он допускает возможность, что одна часть населения Рима, триба Тициев, на самом деле состояла из сабинян, чем, конечно, уничтожается вся придуманная им же искусственная теория.

Кроме невнимания к общему строго-местному, узко-городскому характеру римской легенды, Моммзену и Низе нельзя не ставить в упрек, что они не сообразовались с духом римской этиологии. Этиологический характер вполне признается Моммзеном (стр. 574). Сабинская легенда, по его мнению, направлена к этиологическому объяснению двух фактов. С одной стороны она объясняла причину двоевластия римских консулов историческим примером двоецарствия Ромула и Тация. В этом, однако, не могла заключаться главная цель рассказа, для этого не понадобилось бы одного из двух царей выдавать за сабинянина. Важнее второе этиологическое соображение. После принятия сабинян в 268 году до Р. Х. в число римских граждан, римская община преобразилась в средне-италийское союзное государство. Объяснить происхождение этого нового союзного римско-сабинского государства, управляемого консулами, в этом состояло, по мысли Моммзена, настоящая цель этиологического рассказа. У Низе, как мы видели, эта цель заменена другим мотивом: этиология отправляется от союза с самнитами 354 года. Но подходит ли та и другая этиология под то понятие об этиологических мифах римлян, которое установилось особенно со времен Швеглера? Мы думаем, что далеко не подходят. К этиологическому вымыслу римляне прибегали по двум причинам: из желания объяснить происхождение родной старины и в виду отсутствия письменных данных для этого. Совершенно понятно поэтому, что они решали путем вымышленных рассказов вопросы, например, о происхождении консульской должности. К чему же было ломать голову насчет происхождении союза с самнитами или устройства триб Velina и Quirina? Эти события были записаны в летописи вместе со всеми предшествующими и последующими событиями. К чему тут было выдумывать этиологии, если все без того уже было ясно? Мнение Кулаковского, без сомнения, и в том отношении стоит выше положений Моммзена, что он подкладкою сабинской легенды считает события глубокой старины, а не такие, которые происходили почти перед глазами римских летописцев. Происхождение сабинской легенды, как оно представляется Моммзену и Низе, ни в каком случае нельзя с.61 подводить под понятие этиологии. Мы думаем, что они ошиблись относительно предлагаемого ими объяснения. Римские летописцы, правда, сочиняли исторические факты древнейшей истории также и по другому поводу. Они переносили события более поздних времен в древнейшую историю. Таким, кажется, анахронизмом сабинская легенда представляется Моммзену и Низе. Но и в таком случае догадки их очень невероятны, потому что анахронизмы летописцев легко узнаваемы по близкому сходству дублетов с подлинными событиями. Между сказанием о Тации, похищении сабинянок, переселении сабинян в Рим и т. д., а с другой стороны покорением сабинян, устройством двух триб в разоренной стране или заключением союза с самнитами можно заметить только самое поверхностное сходство.

Возвращаемся к третьей попытке, предложенной Ю. А. Кулаковским. С результатами его мы уже познакомились в общих чертах. В Риме, полагает он, установилось убеждение, что древнейшее население городской территории откуда-то пришло. По другому взгляду, латины искони жили в Риме. Представители первого мнения задавались вопросом, откуда пришло древнейшее население. Общей родиной италийских племен считали Реатинскую область, прибрежье Кутилийского озера (lacus Cutiliae), в сабинской области. Там, думали, обитали первые жители Италии, аборигины. Оттуда они будто бы выселились в форме «священной весны» и между прочим пришли и в Лаций. Родина аборигинов совпадала с сабинской областью, следовательно аборигины могли называться тоже сабинянами. В «народном творчестве» теория о пришлости древнейших римлян облеклась в человеческий образ Тита Тация, которого поэтому выдавали за царя сабинян. Но и другое мнение, теория исконности, требовала представителя, который нашелся в лице эпонима Рима, Ромула. Из компромисса двух воззрений вышла пара первоправителей Рима, Ромул и Тит Таций.

Против догадки Кулаковского напрашиваются следующие возражения: во-первых, мнимое представительство аборигинов Титом Тацием прямо противоречит свидетельствам наших источников. Римской традиции в самом деле небезызвестно было поселение аборигинов в Риме. Это поселение однако лежало на Палатине или в Септимонции2, другими словами как раз в городе Ромула, с.62 а не в месте, занятом по преданию Титом Тацием, то есть, на капитолийском и квиринальском холмах. Итак, скорее Ромула должно было бы считать представителем аборигинов, чем Тация. Во-вторых, по самому распространенному у древних авторов толкованию, aborigines (qui ab origine erant) были автохтоны, а поэтому к ним именно причисляли население древнейших частей города. У проф. Кулаковского аборигины, наоборот, представляют собою пришлый элемент римского населения. Правда, если верить римским авторам, аборигины в конце концов оказываются пришельцами. Это однако очевидная путаница, вызванная простым фактом, что об аборигинах сохранилось предание в разных местах, как в Лации, так и в сабинской области. По приему древних историков, известному нам из тысячи примеров, существование одного и того же народа в разных местах объяснялось тем, что он когда-то перешел с одного места на другое. Этот прием применяли также и к аборигинам, несмотря на то, что уже самое понятие автохтонов препятствовало подобной операции. Таким образом состоялось пресловутое переселение аборигинов из реатинской области в Лаций и Рим. Вдобавок отожествляли их с греческими пелазгами, что и побудило историков предположить еще переселение их из Греции в Италию. Удивляемся, что проф. Кулаковский не предпочел разобрать всю эту путаницу, а наоборот увеличил ее, выводя из мнимой пришлости аборигинов дальнейшие умозаключения. В-третьих, вызывает сомнение предположенное г. Кулаковским отожествление сабинян с аборигинами. На самом деле ни один из древних авторов не думал считать их одним и тем же народом. Напротив, есть положительное показание о вторжении сабинян в занимаемую ими впоследствии область и об изгнании ими оттуда аборигинов. Следовательно, сабинян и аборигинов считали двумя совершенно различными народами; вероятно, никому и в голову не приходила мысль назвать аборигинского царя сабинским. В-четвертых, мы имеем полное основание упрекнуть проф. Кулаковского в довольно неясном и неопределенном взгляде на важный вопрос о первоисточниках царской истории. Предание о Ромуле и Тации он считает произведением народного творчества. Если он под этим выражением понимает народную поэзию, исторические песни, то нам не нужно снова перечислять все доводы, говорящие против предположения о подобных поэтических источниках. С другой стороны трудно представить, чтобы народ когда-либо занимался вопросами вроде того, с.63 пришлым ли было древнейшее население или оно искони существовало. Это дело не народного творчества, а ученого домысла. Наконец, мы из тезиса г. Кулаковского получаем очень скудное понятие об образовании и развитии легенды. Ведь о Ромуле или Тите Тации нам сообщается в предании целый ряд определенных биографических фактов. Необходимо предположить, что они имели какое-нибудь логическое основание и находились в известной связи с основными понятиями об этих двух царях. С них-то и должно начинать разбор легенды. В рассуждениях г. Кулаковского Ромул и Таций превращены в самые бесцветные олицетворения отвлеченных исторических идей. Между этими отвлеченными понятиями и традиционными сказаниями нет ни малейшей связи. Неудивительно поэтому, что г. Кулаковский вполне почти отказался от всякой попытки генетического объяснения всего того, в чем в глазах римлян заключалась плоть и кровь легенды. В предании о Тите Тации число биографических черт, правда, небольшое, но тем они драгоценнее и тем менее они заслуживают быть отброшенными как ненужный хлам. Всякая догадка о происхождении Тита Тация должна считаться неудовлетворительною, если она не справляется с биографией героя.

Тит Таций, по преданию, царь сабинян, поселившихся в Риме и образовавших, после соединения с жителями палатинского города, вторую составную часть населения общего города. Предание далее утверждает, что из этих сабинян образовалась вторая из трех древнейших триб римского народа, триба Тациев3. Название с.64 этой трибы повторяется в имени сабинского царя Tatius, по всей вероятности выражавшем какое-то отношение этой легендарной личности специально ко тациевой трибе. Из этого следует, что решение вопроса о Тите Тации зависит от решения двух предварительных вопросов: о характере римских сабинян и значении трех древнейших триб, в особенности же тациевой. Из этих трех вопросов, нераздельно связанных между собою, мы обратимся сначала к решению третьего — о значении трех триб, как самого общего.

О начале, в котором коренилось учреждение трех триб, высказано множество догадок, более или менее друг другу противоречащих. Мы не имеем претензии дать полную историю этого вопроса, тем более, что задача уже отчасти выполнена. Проф. Кулаковский (К вопр. о нач. Рима стр. 17 сл.) тщательно свел всю новейшую литературу, подвергая результаты ее довольно обстоятельному разбору. Причина деления римского народа с древнейших времен на три части (tribus) объяснялась двумя главными путями. По одному мнению, господствовавшему уже в древней науке и повторяемому большинством современных ученых, причина деления заключалась в синикизме, в соединении на почве Рима трех различных народных элементов. Первые данные для этой теории находились в самой традиции. Предание об образовании второй трибы из сабинян вызывало вопрос, из каких народов образовались первая и третья. Имя Ramnes сближалось с именем Ромула. Народ Ромула собрался из Альбы Лонги и других соседних городов Лация. Оставалось только отгадать национальность Люцеров. Для решения этого вопроса в традиции, по-видимому, не имелось никаких ясных данных. Еще Ливий (1, 13, 8) с.65 пришел к сознанию: Lucerum nominis et originis causa incerta est. Римские ученые однако не потерялись. По правилам древней исторической науки каждый народ был обязан своим наименованием какому-то эпониму. По аналогии Ромула и Тита Тация, от которых производились имена Ramnes и Tatienses или Titienses, требовалась еще третья эпонимная личность, для объяснения имени Люцеров. Благодаря этому явился Люцер (Lucerus или Lucer?), который на неизвестном нам основании был назначен царем Ардеи4. По всей вероятности, казалось, что учреждение третьей трибы совершилось одновременно с учреждением двух первых. Поэтому Люцера считали современником Тация и Ромула. Для объяснения прибытия его в Рим нашелся благовидный предлог, что он оказал помощь Ромулу в войне против Тация. Личность Люцера, вероятно, изобретена знаменитым археологом времен Августа Веррием Флакком, главным источником Феста. Изобретенный им эпоним Люцеров отличался тем, что его имя близко подходило к имени Luceres или Lucerenses. В этом, по-видимому, заключалось превосходство новой догадки над более древней, бывшей в ходу до Веррия Флакка. М. Июний Гракхан, друг Г. Гракха, по свидетельству Варрона (De l. l. 5, 55) держался того мнения, что имя Luceres происходит от некоего Lucumo. У Цицерона мы встречаем этого же самого эпонима, причем из слов Цицерона5 видно, что еще Лукумон считался союзником Ромула против Тация, также как и Люцер, заменивший Лукумона в традиции Феста. Национальность Лукумона и Люцеров еще не указана Цицероном; о ней заговорил в определенной форме первый Варрон. Ромул попросил помощи против Тация у лукумонов6, то есть, у господствующей в Этрурии аристократии. Один из лукумонов с войском своим пришел в Рим. Варрон, следовательно, видел в имени с.66 воображаемого эпонима Люцеров имя нарицательное; он превратил Лукумона в безымянного этрусского лукумона, а из этого вывел заключение, что триба Люцеров происходила из Этрурии. Эта догадка самого сомнительного свойства, представляя собою лишь вольное толкование предания7, самого по себе уже явно выдуманного. Тем не менее, она сделалась фундаментом, на котором основывается теория современной науки о поселении этрусков в Риме и с.67 образования из них одной из основных частей римской общины, трибы люцеров.

С Лукумоном, основателем третьей трибы, ученое предание римлян приводило в связь другого легендарного этруска, Целеса Вибенна, Caeles Vibennus, как пишется у Варрона, или Целеса Вибенну, как его называют другие авторы, давая ему обыкновенный суффикс этрусских имен. Из римских писателей Варрон для нас древнейший свидетель об этой личности. По рассказу Варрона (L. L. 5, 468. Serv. ad Aen. 5, 560; Fest. p. 355), Целес Вибенн был союзником Ромула; пришедши на помощь к последнему против Тация, он поселился со своим войском на горе, наименованной в его честь Caelius mons. После кончины Целеса этруски с горы были переведены в равнину, в так называемый vicus Tuscus. Без сомнения, этот «знатный вождь этрусский» (Tuscus dux nobilis) был именно тот лукумон, который, по мнению Варрона, основал трибу люцеров (см. указ. место Сервия). Через остроумное толкование имени Lucumo Варрон получил возможность соединить два совершенно различные предания или ученые мнения о происхождении люцеров. С одним мы уже познакомились подробно. Из одного имени трибы, Lucumi, извлекли эпонимного основателя ее, Лукума, которого потом превратили в этруска Лукумона. По другому преданию, Целийская гора была заселена легендарной личностью, по имени Caeles Vibennus. Этого первого поселенца Целия считали вместе с этим также основателем трибы люцеров, что именно дало Варрону возможность отожествить его с Лукумоном. Целес Вибенн отличался от других легендарных основателей люцеров тем, что имя его ничем не напоминало имени трибы. Причина, почему Целесу приписывали учреждение люцеров, по общему почти предположению современных ученых, заключалась в том факте, что триба люцеров первоначально состояла из поселенцев Целийской горы. Первого поселенца горы, поэтому, могли также считать родоначальником люцеров. Подтверждением могут служить имена и трибы, и горы, и Целеса Вибенны. У Плутарха и других писателей9 слово Lucerenses производится от lucus, в с.68 смысле азила. Ромул, по преданию, открыл убежище для всех беглых людей. Сбежавшись отовсюду, последние образовали отдельную трибу.

Сказание о Ромуловом азиле сложилось под греческим влиянием, так как понятие об азилах, по-видимому, совершенно чуждо италийским религиям. Хотя толкование слова lucus, очевидно, неверно, но тем не менее самое производство, на наш взгляд, имеет много вероятного. Lucus (a lucendo), собственно, означает «светлый», расчищенный лес, а уменьшительный глагол sublucare «очищать деревья от нижних ветвей». Если под Lucerenses понимать людей, поселяющихся в лесных росчистях или людей расчищающих, тогда и станет понятно специальное отношение их к Целийской горе. В предании римлян, вероятно, в старых духовных памятниках сохранялось другое название этой горы, mons Querquetulanus, от дубового леса (querquetum), когда-то ее покрывавшего10. Новое название Caelius гора, по мнению древних ученых, получила от Целеса Вибенна. По простой и остроумной догадке Бюхелера11, имя Caelius mons, от caedere caelare рубить, означало гору, на которой находился вырубленный лес (Aushau). Вся северо-восточная часть городской территории в известное время была покрыта лесами, о чем свидетельствуют названия гор: дубовой (Aesquilinus Aesculinus), буковой (Fagutal), ивовой (Viminalis) и, наконец, mons Querquetulanus.

Расчищение и заселение лесных гор, по всей вероятности, началось с Целийской, как самой близкой к древнему палатинскому городу. Итак, этимология нам помогает понять, почему Целийская гора была специальным местом жительства люцеров и почему Целий Вибенн первый устроивший поселение на этой горе, имел право на название учредителя люцеров.

Остается нам заняться выяснением личности Целеса Вибенна, предание о котором также составляет одну из главных опор с.69 мнимого этрусского происхождения третьей трибы. Проф. Кулаковский, занявшись тем же вопросом, пришел к заключению, что «Целес Вибенна был чужд римлянам, чужд и остался». «Личность эпонима Целийского холма принадлежит к неизвестному нам кругу этрусских героев, а его деяния — к сфере этрусских преданий и мифов». (К вопр. о нач. Рима стр. 112). Проф. Кулаковский далее признает, что «не может ни ставить, ни решать вопроса о том, каким путем и образом и когда попал этот этрусский герой в предания римлян о своем начале; но самый факт его в них присутствия имеет немаловажное значение». Целес Вибенна выходит, наконец, таким же олицетворением укоренившегося в народном сознании взгляда на начало Рима, как Ромул и Тит Таций. Этрусский основатель-эпоним, вместе с двумя Тарквиниями и Сервием Туллием, олицетворяет сознание римского народа о прежнем господстве этрусков над римлянами (стр. 120). При таком неутешительном положении дела, когда даже нельзя ни ставить, ни решать вопроса о происхождении личности Целеса Вибенны и странном занесении его в предания римлян о своем начале, при такой безвыходности вопроса, нам думается, наиболее полезным советом будет, взяться за него с другого конца. Может быть, Целес Вибенн вовсе не был придуман этрусками и не занесен в римское предание, а наоборот занесен из римского в этрусское. Проф. Кулаковский при разборе римского предания, нам кажется, недостаточно подчеркнул, что сказание о Вибенне имело два очень различных варианта, или, точнее говоря, два слоя предания, ясно отмеченных, например, у Феста, р. 355 и у Тацита. У Варрона Целес Вибенн эпоним-основатель поселения на Целийской горе и учредитель трибы люцеров. Поэтому он считается современником Ромула. Этому у Феста противопоставляется другой рассказ, заимствованный, вероятно, у Веррия Флакка; Целес Вибенна, который здесь является раздвоенным на Целеса и Вибенну, двух братьев12, с.70 современник не Ромула, а Тарквиния Приска, основал тусский квартал (Tuscus vicus). Он следовательно и не мог устроить трибу люцеров. По правдоподобному восстановлению О. Мюллера у Феста читается [Vol]cientes fratres Caeles et Vibenna. Веррий, значит, добыл более точные сведения о родине переселенцев, чем Варрон, который удовольствовался указанием общей родины — Этрурии. В 1857 г. в древнем городе Vulci была открыта гробница, на стенных фресках которой оказалась, между прочими изображениями, одна историческая сцена. Над четырьмя из действующих лиц стоят надписи Caile Vipinas, Mcstrna, Aule Vipinas и Cneve Tarchumes Rumach. Многие из наших современных ученых привыкли как-то особенно преклоняться перед всякими картинными памятниками, изображающими предметы мифологии или мифической истории. Доставляемые такими памятниками свидетельства им кажутся более положительными и достойными веры, чем литературный вымысел. Все эти картины однако воспроизводят только, более или менее верно, содержание рассказов, установившихся в литературе. Главное их достоинство, помимо чисто художественного, заключается в том, что часто изображаются сцены из потерянных для нас литературных памятников. В этом-то состоит главный интерес и знаменитой этрусской фрески. Мы не согласны с проф. Кулаковским относительно оценки изображения Целеса Вибенны и Мастарны. Оно «возводит (стр. 114) на степень несомненного положения», что эти герои принадлежали этрускам и от последних заимствованы римлянами в их предании о своей древнейшей истории. На сказания о Вибенне и Мастарне в этрусских анналах сослался император Клавдий в своей речи к сенату, дошедшей до нас в анналах Тацита и на лионских бронзовых досках. Из этрусских анналов, по всему вероятию, происходили и сведения у Феста. В высшей степени вероятно, что и фреска держалась рассказа тех же анналов. Если это так, то источники наши сводятся к двум основным реляциям, одной римской и одной этрусской. Между обеими заметно некоторое родство, которое обнаруживается в общности самого героя. Целеса Вибенна или Вибенны, и показания о поселении его на целийском холме. Во всех других подробностях римская версия далеко расходилась с этрусской. По рассказу этрусских анналов Вибенна после разных приключений попал в Рим и встретился там с Тарквинием, который, по-видимому, был убит Мастарною. с.71 Последний, вероятно, вступил на римский престол после убитого им царя, что и побудило Клавдия отожествить Мастарну с Сервием Туллием. Вся эта повесть вполне неизвестна была Варрону, не говоря о более древних римских писателях. С другой стороны этрусский Вибенна не имел никакого отношения к происхождению римских люцеров, а в связи с этим и не жил при Ромуле. Эта важная черта римского предания поэтому была совершенно чужда этрусским анналам, и не могла быть занесена из последних, а возникла в самом Риме. Если смотреть на римское предание, дошедшее до Варрона, с точки зрения обыкновенной этиологии, то это предание о Целесе Вибенне своим характером не отличается от остальных произведений римской этиологии. Положим, что первый редактор царской истории задался вопросом о происхождении трех триб, которые для государственной жизни конца четвертого столетия легко могли иметь более значения, чем, например, в конце первого столетия. Ромул и Таций оказались годными для роли основателей двух первых триб. Оставалось по догадке создать основателя третьей. Греческая научная система эпонимов, чуждая италийцам, по которой впоследствии создались Lucumo Lucomedius и Lucerus, едва ли уже успела проникнуть в начинающую римскую историографию. Зато еще живо сознавалось значение люцеров и характер селения на Целийской горе. С этими условиями пришлось согласить основателя селения. Caeles или Caelius — и эта форма встречается в литературном предании — полагаем, произведено так же из caedere или caelare, как, по догадке Бюхелера и имя горы. Если положить, что употребляемая Варроном латинская форма второго имени Vibennus близко подходила к настоящей, а далее принять во внимание, что двойные согласные в старину еще до Энния писались одинаково с простыми, то первоначальная форма имени могла быть Caeles Vibenus. Искусственное имя Vibenus мы сближаем со словом vibia (род бревна), которое в свою очередь сближаем с др. ирл. fid, гэл. fedo дерево (ср. др. галльский народ Viducasses), затем древнесев. vidr, англосакс. vudu, англ. wood, древненем. witu дерево (см. Фика Vergl. Wört. 1, 554 под сл. vidhu Baum). На этом основании мы полагаем, что для прародителя люцеров, обитателей росчистей целийского холма, не без остроумия было придумано соответствующее имя, которым выражалось понятие «рубитель деревьев». Не трудно себе представить, что новые поколения римских анналистов более не понимали искусственного с.72 характера имени и, принимая его за настоящее родовое имя, сравнили с этрусским именем, которое часто упоминается в надгробных надписях, под формами Vipinal, Vipinanas, Vipinaus, Vipinas, Vipinei, Vipinl13. У этрусских родов, вероятно, были такие же семейные предания, как и у римских. С другой стороны, этруски наверное также стремились сплетать свою древнейшую историю с историей победоносного Рима, как например, римляне сплетали свое прошлое с мифической историей эллинов. Неудивительно поэтому, что весть об этрусках Целесе Вибенне и Тарквинии поощрила одного этрусского анналиста приурочить эти личности к сказанию о каком-то родном Вибенне. Особенно благоговеть перед авторитетом этрусских анналов едва ли стоит. Повествовательному элементу, по нынешним понятиям фантазии, при составлении древнейшей истории Этрурии, вероятно, отведена была такая же значительная роль, как и при составлении древнейшей истории Рима и Греции. Заключалась ли все-таки в истории Мастарны или нет какая-нибудь доля правды, об этом, понятно, невозможно судить. Для нашей цели впрочем много от этого не зависит. Достаточно одного того факта, что римские ученые стали обращать внимание на этрусскую традицию только в позднейшее время. Отсюда мы получаем полное право утверждать, что этрусских преданий в сложении царской истории Рима не было. Эту истину должно применить и к сказанию о Целесе Вибенне, римское происхождение которого, на наш взгляд, едва ли может подлежать сомнению.

Подведем итоги отступлению нашему об этруском происхождении третьей трибы. Этрусская теория основана на довольно поздних и сомнительных гипотезах некоторых римских ученых. Догадки последних относились собственно не к родине самой трибы, а к родине эпонимов ее, Лукума и Целеса Вибенны, образы которых уже сами по себе произведения этиологического домысла. Этрусское происхождение люцеров, между тем, важная, даже необходимая часть фундамента, на котором построена общая теория об этническом начале древнейшего деления римского народа. Эта теория потеряет всякий смысл, как только одна из триб окажется не состоявшею из отдельного народа. Вслед за опровержением этрусской теории о люцерах, долго державшейся в ученой литературе нашего столетия, не сразу однако отказались от мысли об с.73 общем этническом начале триб. Сначала делались попытки заменить этрусков каким-нибудь другим народом. Так, Нибур, первый убедившись в неосновательности этрусской теории, в Люцерах видел подвластных Риму латинов (R. G. 1. 312 сл.). Мнение Нибура в более законченной форме воспроизведено Швеглером (R. G. 1, 505 сл.). Разбором преданий о Лукумоне и Целесе Вибенне он выяснил шаткость традиционных свидетельств о происхождении люцеров из Этрурии. Затем он задался вопросом, откуда же на самом деле могла произойти эта триба. При этом он, подобно Нибуру, встретился с другой, не менее темной проблемой, относящейся к истории сложения римского народа. В одной части наших источников, у лучших представителей римской археологической науки, сказано, что Целийская гора была заселена еще при Ромуле и Тите Тации. Невозможно более сомневаться в том, что по этому-то взгляду древнейшее население горы состояло из люцеров. Мы видели, что есть и другие данные, кроме традиции, подкрепляющие этот факт. Наиболее авторитетный представитель анналистической традиции, Ливий (1, 30, 33), в противоположность археологам Варрону и Веррию Флакку (Фесту), говорит, что Целийская гора была отведена на поселение переселенным в Рим албанцам14. Мы не имеем права отказать ни тому, ни другому известию в известном основании. Самое простое средство уладить противоречие источников о заселении Целия то, что целийские албанцы были тожественны с люцерами. Римское предание тогда раздвоилось бы или потому, что триба люцеров была образована из албанцев, или потому, что люцеры назывались другим именем Albani. Нибур коротко указал на первую возможность решения. Далее развита его мысль Швеглером (R. G. 1, 513 сл.). Для этого необходимо было поверить традиционному рассказу о разрушении Альбы Лонги и переселении ее обитателей в Рим. Нибур и Швеглер действительно были уверены в исторической достоверности общего с.74 факта, хотя они сами сделали все от них зависящее, чтобы разрушить веру в фактичность рассказа римских летописцев. Недоверчивость двух знаменитых критиков к этому рассказу доходит до того, что Альба, по их убеждению, даже была разрушена не римлянами, албанцы же не переселены в Рим насильно, но в бегстве нашли приют у римлян и были приняты в число граждан как отдельная третья триба. Швеглер кончает свою критику такими словами: «Одним словом, кто читает традиционный рассказ о гибели Альбы Лонги не в полусне, но трезво обсуждая связность, возможность и вероятность рассказываемых фактов, тот ни одной минуты не может сомневаться, что перед собою имеет не историю, а смесь легенды с поэтическим вымыслом». При таком полном отрицании достоверности традиционного рассказа невольно является вопрос, отчего Швеглер удержал один голый факт разрушения Альбы Лонги и переселения ее обитателей в Рим, и притом в извращенной форме, совершенно чуждой всему преданию. Раз существовали об этом историческом событии какие-нибудь исторические записи, крайне невероятно, чтобы римские летописцы не могли или не хотели его представлять хотя бы приблизительно верно. Ни Нибур, ни Швеглер не указывают, откуда мог явиться такой рассказ, в котором вся историческая истина была исковеркана до последней детали. Не последовательнее ли пожертвовать и жалким остатком предания и искать такого генетического объяснения, которое, во-первых, более подходило бы к общему происхождению царской истории, и из которого, во-вторых, пролился бы свет на развитие, по крайней мере, важнейших очертаний именно той легенды, которая до нас дошла в римской традиции.

Историческое существование Альбы Лонги, главного города Лация, и разрушение его, по мнению Швеглера (R. G. 1, 587), несомненный факт; свидетельством тому служат оставшиеся храмы и культы албанские. Это заключение однако не логичное: ведь не доказано, что эти храмы непременно остатки бывшего города и что не могли быть и храмы без города. Не трудно было бы привести немало примеров подобных священных округов, которые никогда не достигали формы города. Итак, если существование албанских храмов для Швеглера единственное основание веры в существование города Альбы Лонги, то он смело мог этому и не верить. Позволяем себе думать, что для Швеглера важно было с.75 признать разрушение Альбы историческим фактом скорее потому, что признание этого факта давало ему возможность объяснить, почему население Целия считалось и люцерами, и албанцами. Толкуя очевидное тожество обоих таким образом, что триба люцеров состояла из албанцев, Нибур и Швеглер не могли не заметить одного крупного затруднения в традиционном рассказе. Дарование равного права гражданства покоренному народу, да еще взятому в плен, редко встречалось в древних городских общинах, которые всегда ревностно берегли свое преимущество перед чужими и покоренными. Это соображение заставило Нибура и Швеглера прибегнуть к совершенно произвольной переделке традиции. Альба Лонга, предполагали они, была разрушена латинами, не римлянами, последние не были врагами Альбы, а союзниками, они и не покорили албанцев и не выселили их насильно, а радушно приняли бежавших, даруя им право гражданства. Решение вопроса, требующее столько произвольных предположений для того, чтобы показаться правдоподобным, никоим образом нельзя назвать удачным. После Швеглера не явилось, насколько нам известно, ни одной новой попытки решения вопроса, на каком основании поселенцами Целийской горы могли считаться люцеры, а с другой стороны также албанцы. В виду немаловажного значения вопроса как для критики этнического объяснения триб, так и для верного понимания последних, мы решаемся представить новую догадку, которую мы вынесли из нового рассмотрения этого старого вопроса. Мы уже намекали на нее выше по поводу Реи Сильвии и легенды об албанском происхождении близнецов.

Говоря о том, как бы объяснить очевидное тожество люцеров и албанцев, мы уже указали на одно возможное объяснение. Мы обратили внимание на то, что албанцы целийской горы, может быть, никакого прямого отношения к Альбе Лонге не имели, а что Albani только другое устарелое название люцеров. Первый летописец, не понимая значения старинного имени или термина, по очень понятному и простительному недоразумению, римских Albani привел в историческую связь с наиболее известной в Риме Альбой Лонгой. Из этого πρῶτον ψεῦδος, по нашему мнению, могли развиться совершенно естественным образом и остальные главные черты традиционного лжеисторического рассказа. Альба Лонга в то время не была городом, между тем мнимые выходцы из Альбы в Риме составляли довольно значительную часть городского населения. До выселения их с.76 из Альбы Лонги на месте последней, по всему вероятию, еще находился большой город, главный город Лация, как можно было заключить из обычая всех латинских общин собираться в этом центре для справления общих союзных празднеств. Исчезновение такого важного города объяснялось всего легче разрушением. Иначе и трудно было себе представить, отчего жители ее выселились в Рим, что едва ли могло случиться по собственному желанию албанцев. Разрушителем Альбы был один из первых царей, так как заселенная албанцами целийская гора принадлежала к древнейшим частям города. Ромулу и Нуме неудобно было приписать разрушение: первый сам родился в Альбе, а поэтому и не мог уничтожить своего родного города; второй был слишком миролюбив. Передать это дело третьему царю, Туллу Гостилию, ничто не мешало, тем более, что для фактической истории его царствования имелось очень мало материала. Оставалось только наполнить историю албанской войны подходящими эпизодами, об источниках которых нам представится случай говорить по поводу легенды о Тулле Гостилии. Итак, льстим себя надеждою, что понимание генезиса албанских эпизодов в истории царей не встретило бы серьезных возражений, если только возможно согласиться с нашей исходной точкой. Наша обязанность поэтому подкрепить другими данными предположение, что люцеры, обитавшие на Целии, другим именем могли называться албанцами (Albani). При этом не считаем необходимым доказывать известную аксиому, что все имена собственные в известную пору были нарицательными, что следовательно и слову alba первоначально свойственно было известное нарицательное значение, утраченное потом вследствие постепенных изменений лексикального состава латинского языка. Задача наша заключается в определении вероятного смысла слова alba и применения этого слова к Целийской горе и особенным условиям местожительства люцеров.

У византийских хронографов (Пасхальная хроника и Малала) и Свиды встречается странное известие, что Ромул и Рем Палладий, поставленный ими на Капитолии, получили из города Сильвы15. По показаниям других (Excerpta barbari, Кедрина и Малалы), город Сильвия основан царем Альбой (Ἄλβας), и по нему албанские цари наименованы Сильвиями16. Гольцапфель (Röm. Chronologie стр. 279) с.77 полагает, что город Сильва не выдуман для объяснения имени Сильвиев, а в самом деле был такой забытый город, эпонимом которого считался Сильвий. По древнейшему преданию Рим происходил не из Альбы, а из Сильвии. При составлении списка албанских царей сильвийские цари Амулий и Нумитор почему-то попали в этот список, вследствие чего и все остальные албанские цари считались сильвиями и т. д. Мы конечно не согласны со смелыми и к тому же совершенно бесполезными гипотезами Гольцапфеля. Сильва вовсе не отдельный город, а, по мнению хронографов, другое название Альбы. Или оно выдумано для объяснения общего прозвища албанских царей, или до хронографов дошло предание о двойном названии Alba и Silva. В первом случае не лишено интереса, что занимались вопросом, откуда албанцам или по крайней мере царской династии албанской досталось имя Silvii. Без сомнения, silvius имя прилагательное производное от silva, отчего и первый царь албанский по имени Сильвий по преданию родился в лесу (см. Швеглера R. G. 1, 337). В слове alba также нетрудно признать женский род имени прилагательного albus. К нему требуется имя существительное, которое пропущено ради краткости. Полагаем, что это пропущенное слово — silva. Тогда и стало бы более понятным загадочное название reges Albani Silvii; оттого, может быть, и произошло сочетание имен Alba и Silva у хронографов. Alba silva, «белый лес» живо напоминал бы выражение lucus «светлый лес» (a lucendo). От alba (sc. silva) производится Albani, как от lucus — Luceres или Lucumi, Lucumedii. Обитателей росчистей на «горе порубки» называли то Luceres, то Albani. Из толкования первого имени было извлечено сказание о заселении Целия этрусками, из второго заселение той же горы албанцами из Альбы Лонги17.

с.78 Возвращаемся в последний раз к теории о происхождении триб из трех народов. Оказалось, что ни старое мнение, производившее люцеров из этрусков, ни новое, видящее в них албанцев из Альбы Лонги, не опирается на твердую основу. При невозможности доказать этническое начало одной трибы, должны явиться сомнение в достоверности всей этнической теории. Неудивительно поэтому, что наряду с последней в современной литературе возникает и все более укореняется другой взгляд на происхождение триб. Уже Швеглером (R. G. 1, 500 сл.) допускалась другая возможность объяснения. Деление граждан на три части, говорит он, встречается не в одном Риме. В дорийских государствах мы находим также три филы, а в связи с ними в Спарте числа фратрий геронтов, всадников, вотчин — 30, 300, 3000 — кратные трех. Также и в Риме наряду с тремя трибами были 3 центурии всадников, 30 курий, 300 сенаторов и 3000 легионных солдат. Но и в Италии есть след аналогичного деления. В городе Мантуе население распадалось на три трибы, а в каждой было по четыре курии18. В Мантуе еще до позднего времени сохранялась этрусская национальность. Три трибы встречались, может быть, и в городах собственной Этрурии, даже под с.79 теми же названиями, как и в Риме19. К числу аналогий можно еще присоединить немного изменившуюся в сравнении с дорийской систему четырех фил, принятую во всех ионийских государствах. Аналогии эти невольно должны вызвать более широкий взгляд на историческое начало римских триб. По традиционному объяснению они образовались под влиянием совершенно единичного исторического события — случайного соединения трех наций. Невозможно же, чтобы в стольких местах по какому-то странному совпадению случайных событий получалось одинаковое явление. Это соображение побудило Швеглера (R. G. 1. 500) поставить вопрос, не заключается ли в делении римского народа на три части известное бытовое или политическое начало. К сожалению, Швеглер тотчас же уклонился от поставленного вопроса, увлекшись воображаемою возможностью при помощи предания об албанцах восстановить старую полуразрушенную этническую теорию. Мысль Швеглера, отвергнутая самим ее автором, все-таки не пропала даром. С новой силой она возвращается у Моммзена. Древнейшим делением римских граждан на три элемента, говорит он (R. G. 5-ое издание, 1, 44), злоупотребляли самым ужасным образом; бестолковое мнение, что римляне народ смешанный из трех главных рас Италии, оттуда берет свое начало. Благодаря этому мнению, тот народ, который развил свой язык, свой государственный быт и свою религию так своеобразно, как мало других народов, превращается в беспорядочную рухлядь, состоящую из всякого рода осколков, этрусских и сабинских, эллинских и даже пелазгских. Отвергая старую этническую теорию, он предлагает новую: Тиции, Рамны и Люцеры — имена трех волостей (Gaue), некогда независимых друг от друга. Прежде, чем образовался город на берегу с.80 Тибра, члены трех волостей занимались землепашеством в открытых поселках, а на холмах имели свою крепость, или у каждой волости была своя отдельная крепость, которая служила убежищем для людей и скота. Три волости потом слились в одну общину, с одной общей ратушей (curia). Итак, Рим соединился путем политического синикизма, подобно синикизму аттиков, из которого образовался общий город Афины. После соединения каждая из бывших трех волостей продолжала жить на своем прежнем земельном участке и равным числом участвовала в составе гражданского войска и собрании старшин. В сакральном устройстве Рима также проглядывает слияние трех единиц. Число почти всех древнейших жреческих коллегий делится на три. Таково, по мнению Моммзена, происхождение трех триб и значение их для начала римского государства. Объяснение его отличается большой простотой и ясностью. Тем не менее невозможно не заметить нескольких важных пунктов, недостаточно выясненных. Во-первых, решительное отвержение Моммзеном старого мнения не вполне достигает своей цели. Волей-неволей ему пришлось помириться с присутствием чужого, не латинского, элемента — сабинян, из которых, по преданию, состояла триба тациев. Моммзен постарался смягчить неудобную примесь сабинян разными предположениями: сабельское племя в старину не так резко отличалось от латинского, сабинский элемент ассимилировался латинскому и т. д. (R. G. 1. 45). Но знаменитый историк, видимо, сам не удовлетворился подобными оговорками. Это доказывается его статьей «Die Tatiuslegende», вышедшей тридцать лет спустя после «Римской Истории». С содержанием статьи мы уже познакомились и увидели, как автор ее всеми силами остроумия и ученых знаний старается доказывать неподлинность предания о сабинянах, заявляя при этом в конце статьи, что все предание о древнейшем политическом порядке Рима сделалось бы во всех отношениях ясным и простым, если только оттуда выбросить сабинян и Тация. Мы, напротив, думаем, что для выяснения древнейшего политического порядка необходимо, не выбросить конечно римских сабинян из подлинного предания, которому они были известны без сомнения со времен более древних, чем первая редакция летописи, а выяснить настоящее значение их в древнейшем строе государства. Присутствие сабинян в составе римского народа, повторяем, один из темных вопросов, не решенных Моммзеном.

с.81 Второй пункт, вызывающий в изложении Моммзена сомнения, это число триб и отношение последних к древнейшей римской общине. Приведенные Швеглером аналогии деления общин на три филы, например, у дорийцев игнорируются Моммзеном вполне. Он, правда, допускает мысль, что тройственность деления обусловлена какой-то особенной причиной. Он ставит вопрос, не совпадали ли у греков и италийцев понятия «делить» и «делить на три части» (tribuere, делить, от tres), так что деление народа по этой греко-италийской системе само собою принимало форму деления на три части. Но он оставляет эту мысль как несогласную с фактом слияния трех самостоятельных племен, на которое намекает римское предание (R. G. 1, 41). Итак, мнение Моммзена сводится к тому, что число римских «племен», а следовательно и дорийских или ионийских, дело случая. Вместо трех волостей, случайно находившихся на берегах Тибра, могли бы соединиться и более, в роде ста или более аттических димов, соединившихся в Афинах. Так, в обсуждение вопроса снова вводится момент случайности, не допускающий вникать в самую суть вопроса. Мы думаем, что число римских триб не случайно, а находилось, по всей вероятности, в связи с какими-то неизменными бытовыми условиями древнейшей римской общины, одинаковыми или схожими, может быть, с теми условиями, из которых проистекала и система деления дорийских и ионийских общин. Пока не будет обсуждена эта возможность надлежащим образом — а в современной литературе нет никаких серьезных обсуждений ее, — вопрос о римских трибах останется открытым.

[Александр Энман]

Еще третий вопрос после Моммзена нуждается в новом рассмотрении. Нибур, как известно, полагал, что город Рим образовался из соединения трех отдельных городов, согласно числу триб. Кроме палатинского города Рамнов, древнейшего Рима, на Квиринальском холме и на Капитолии находился Квириум, город квиритов, тациев или сабинян. Третий город на Целии был Люцерум, селение люцеров. Догадка Нибура, в измененном виде, возвращается у Моммзена. Со свойственной ему гениальностью рисует он картину древнейшего города, центром которого была палатинская гора (R. G. 1, 49 сл.) и пределы которого совпадали с Септимонцием Феста. Против этого города «горных римлян» (Romani montani) высился на Квиринальском холме другой город «римлян холма» (Romani collini). Картина этого города менее ясна по той простой с.82 причине, что о первом городе в римской традиции есть очень положительные данные, о втором, собственно говоря, никаких показаний нет. Гипотеза Моммзена о существовании особого квиринальского города встретила в ученой литературе более или менее резкую оппозицию. Противники Моммзена ссылаются на полное молчание источников о втором городе и на отсутствие всяких следов древних укреплений на Квиринальском холме. Но оба аргумента верны только по отношению к городскому характеру селения на Квиринале. Принять предположение о существовании такого селения, к которому принадлежал и Капитолий, вполне возможно. Это селение сабинян, память о котором сохранилась в римском предании (Швеглер R. G. 1. 480). Оно лежало за хорошо известными пределами старого города. Также за городом, на Целии, по преданию, с древнейших времен находился поселок так называемых албанцев. Если верно, что Квиринальский холм не был обведен стеною, другими словами, не был городом, то с другой стороны вероятно, что обитатели двух загородных поселков некогда пользовались известной самостоятельностью по отношению к городскому населению. Они отличались отдельными именами — Sabini и Albani, имели свои отдельные sacra — Sabina и Albana, свою курию, древнюю curia Hostilia, и свою собственную крепость — Капитолий, куда они могли спасаться во время войны. Римский пригород хотя не развился до полного города, но во всяком случае носил в себе зародыши города. Из подобных открытых поселков, лежавших вокруг одного укрепленного убежища, без сомнения, когда-то образовался и палатинский Рим, образовалось, по всей вероятности, большинство городов Италии, Греции и остальных европейских стран. Не достигнув полного городского развития, этот пригород Рима соединился когда-то с городом, а из слияния обоих вышел тот Рим, с которым мы встречаемся в начале исторического времени. При таких предположениях представляется возможным принять и общее положение Моммзена о двойном составе населения Рима и согласовать его с нашим преданием. Прибавляем, что деление городского населения на montani, старогородных, и pagani, пригородных, долго еще сохранялось в сознании римлян; оно, между прочим, известно Цицерону (De domo 28, 74)20. К представляемой нами картине вполне, думаем, подходят с.83 и трибы. На основании предания мы можем утверждать, что рамны, народ Ромула, составляли население старого города, а сабиняне Тита Тация, то есть, триба тациев, занимали Квиринальскую гору, люцеры же или албанцы — Целийскую. По отношению к старому городу одна триба была городская, две пригородные. Каждая занимала известную часть площади, занимаемой впоследствии городом. Этим не исключается, чтобы каждой трибе принадлежали также и поля в окружающей загородной области, так что согласно Варрону (De l. l. 5, 55) ager Romanus primum divisus in partes tris, a quo tribus appellata Tatiensium, Ramnium, Lucerum. Отдельное жительство необходимо вытекает из самого понятия tribus, заключающего в себе непременно деление почвы21. Деление городской почвы на три трибы подтверждается и позднейшими четырьмя городскими трибами, близко примыкающими к древнейшим трибам22. Несмотря на это, Моммзен по какому-то странному произволу решает, что деление почвы между тремя трибами относилось только к загородной области (ager Romanus), тогда как в городе тиции, рамны и люцеры с самого начала жили вперемешку (R. G. 1, 52; R. St. 3, 98). Мы полагаем, что Моммзен и в этом пункте напрасно преградил путь всякому успешному исследованию вопроса. Вопрос, как нам кажется, в том, по какой причине земля римской общины в древнейшее время была разделена на три части и каким образом заселялись эти части и сделались частями общего города.

Прежде чем приступить к изложению своего взгляда на происхождение и значение триб, мы вкратце коснемся еще недавно появившейся статьи Бормана23. Цель этой статьи сводится к полному отрицанию факта существования трех древнейших триб. Первенство этого открытия принадлежит не Борману, а Низе24, заявившему еще в 1888 г., что «по сравнительно лучшей версии царской истории, у Ливия, Тиции, Рамны и Люцеры не трибы, не отделения всего народа, а центурии с.84 всадников. Это значение их единственное, доказанное фактами; в качестве триб они никогда, вероятно, не существовали. Дело в том, что Ливий о трибах говорит действительно не при изложении царской истории, а позже, в десятой книге (10, 6, 7); в первом же месте (1, 13, 8) приписывает Ромулу устройство трех центурий всадников, как известно, соименных с тремя трибами. Молчание Ливия о трибах в первой книге комментаторами его объяснялось или особенными соображениями автора или просто тем, что он в течении рассказа не находил удобного случая или надобности говорить о трибах. В десятой книге нашелся такой случай, которым он и воспользовался. Упомянуть же именно об устройстве и наименовании центурий при Ромуле для Ливия необходимо было потому, что он несколько далее возвращается к этому факту, по поводу знаменитой истории Атты Навия (1, 35). Аргументация Низе, что Ливий о трибах ничего не знал, потому что не сказал о них, где, может быть, в самом деле и следовало бы ему сказать, эта аргументация очень натянутая. Едва ли не натянутее еще вторая мысль, что незнание лучшего представителя анналистики доказывает отсутствие всякого достоверного предания. О трибах, кроме Ливия в десятой книге, пишут не мало очень почтенных писателей. Кроме Дионисия, тоже представителя анналистики, есть предание римских археологов. Свидетельства их для всех вопросов государственных, сакральных и бытовых древностей полнее и компетентнее, чем свидетельства анналистов. У Варрона и Феста есть множество данных, не встречающихся у Ливия. Неужели этими драгоценнейшими материалами можно пренебрегать, потому что Ливий, «сравнительно» лучший представитель анналистики, не обнаруживает знакомства с ними? Этот пробел в аргументации Низе пополняется Борманом. Сведения Варрона о древнейших трибах считались до сих пор самыми авторитетными. По мнению Бормана, три трибы, никогда не существовавшие, выдуманы Варроном. Слово tribus, по Варрону производится от tres. Следовательно, древнейшие трибы были третями. На самом же деле с древнейших времен были четыре трибы городских и известное число сельских. Варрон для оправдания своей этимологии предположил, что еще раньше Сервия Туллия существовали три трибы, имена которых он заимствовал у существующих еще в его время центурий всадников так как все устройство римского войска, число легионных солдат, военных трибунов и т. д., казалось, находятся в зависимости от числа триб. Доказательством того, что трибы сочинены Варроном, по с.85 мнению Бормана, служит молчание всех авторов, писавших до Варрона. Тациями, Рамнами и Люцерами у них называются не трибы, а центурии всадников. Все авторы, говорящие о трибах, познакомились с ними благодаря Варрону. Мы думаем, что это вовсе не так и что у Бормана это доказательство получилось только при помощи сильных натяжек. Что касается доварроновой литературы, то весь onus probandi сваливается у Бормана опять на несчастного Ливия. В первой книге он пользовался анналистами времени Суллы. В то время Варрон только что родился, следовательно, свидетельство Ливия древнее Варрона. В десятой книге зато тот же Ливий моложе Варрона. До Варрона и Суллы жили Энний и Юний Гракхан, современник Гракхов. На них ссылается Варрон (De l. l. 5, 55). «Римская область, — пишет он, — сначала делилась на три части, откуда триба называемая Тациев, Рамнов и Люцеров. Наименованы, как говорит Энний, Тации от Тация, Рамны от Ромула, Люцеры, согласно Юнию, от Лукумона». Варрон ясно говорит, во-первых, о происхождении триб из деления римской области на три части, а во-вторых, об этимологии имен этих же триб, причем он ссылается на Энния и Юния, также, значит, говоривших о трибах. Сказание о Лукумоне ведь сводилось к тому, что из этрусского войска его образовалась триба Люцеров. По голословному утверждению Бормана, Энний и Юний говорили не о трибах, но о центуриях всадников, о которых на самом деле нет слова в цитате Варрона. Превратив таким образом всех доварроновских свидетелей о трибах в свидетелей о центуриях, Борман переходит к тезису, что во время Варрона и после него не было никакого другого предания о трибах. О них сообщается целый ряд сведений в лексиконе Феста. До сих пор считалось одной из наиболее прочных основ критики, что Фест передает учение Веррия Флакка, противника Варрона. Сведения Феста о трибах (см. Lucereses, Lucomedi, Titiensis tribus, Sex Vestae sacerdotes) заметно отличаются от варроновых. Борман устраняет и это предание простым заявлением, что Фест воспользовался Варроном. Из Варрона, говорит он, взято, вероятно, также показание Ливия в десятой книге, решая таким образом предвзятым мнением темный вопрос об источниках первой декады Ливия и рассеянных по ней археологических заметок. Относительно Цицерона (De rep. 2, 9, 16), Дионисия и поэтов, Проперция и Овидия, у которых также встречаются определенные показания о трибах, с.86 Борман не обмолвился ни одним словом; вероятно, не стоило особенно говорить о том, что и они вполне зависимы от Варрона. Из такого беспристрастного разбора свидетельств не трудно вывести результат, что ни один писатель, кроме Варрона, не знал о существовании трех триб, а всем известны были только три центурии Тициев, Рамнов и Люцеров. Теперь возникает интересный вопрос: откуда же взялись эти центурии, если не из трех триб? Это, говорит Борман в конце статьи, нам пока неизвестно; но, может быть, оно выяснится через несколько времени, если изучение римских и италийских древностей будет прогрессировать в тех же размерах, как оно прогрессировало за последние пятьдесят лет, благодаря редким заслугам Моммзена. Знаменитый архигет римских штудий давно уже высказался о происхождении центурий всадников: в противоположность к ежегодно меняющемуся составу пешего войска, в коннице постоянно служили одни и те же граждане. Поэтому в ней и сохранялись древнейшие порядки римского войска. Центурии всадников распадались на дважды три центурии Tities, Ramnes и Luceres и двенадцать новых безымянных. Первые соответствовали древнейшему делению народа, так как все войско сначала состояло из контингентов трех триб. В пешем войске этот порядок был заменен другим, в коннице он остался нетронутым, прибавились лишь новые центурии к старым (R. St.-R. 3. 106 сл.). Прибавляем, что особые имена старых центурий и безымянность других решительно допускают только одно объяснение. У каждой из первых сначала был свой особый состав, иначе не нужно было различать их особыми именами; безымянные центурии, как и центурии пеших, набирались из всех полноправных граждан без различия. Наконец, обращаем внимание и на аналогию древнейших порядков греческих с предполагаемым Моммзеном римским порядком. В «Илиаде» уже (В 362) Нестор советует Агамемнону расставить войско по филам и фратриям (κατὰ φῦλα, κατὰ φρήτρας), чтобы одна фила или фратрия помогала другой. Не будем говорить о всем известных фактах, например, о десяти филах (φυλαί) или отделениях афинского войска и т. п. Взаимное отношение делений народа и народного войска до того естественны и понятны, что и связь трех древних центурий с тремя трибами едва ли может подлежать сомнению. Итак, если б Варрон на самом деле по центуриям угадал прежнее существование трех триб, то эту с.87 конъектуру надо признать необыкновенно удачной и равносильною полной истине. Думаем, однако, что он не нуждался в подобной конъектуре, потому что существование триб было засвидетельствовано всем преданием. Статья Бормана, на наш взгляд, заслуживает внимания только как пример того парадоксального мнения, что трудные научные вопросы можно решать простым их отрицанием.

Каждая из трех триб занимала отдельную часть римской земли, по свидетельству Варрона (De l. l. 5, 55 ager Romanus primum divisus in partes tris, a quo tribus appellata Tatiensium Ramnium Lucerum). Это показание вполне оправдывается термином tribus, который обозначал известную часть римской области, затем живущих на ней граждан, а наконец, и права, вытекающие из такого жительства25. Из рассуждений наших о люцерах или римских албанцах выяснилось, что место жительства их составляла лесная часть пространства, впоследствии заключенного в городских пределах Рима. Люцеры напоминают одну из трех дорийских фил, филу «лесных» (Ὑλλεῖς)26. Если принять в соображение, что и дорийские филы, судя по некоторым несомненным следам, получили свое начало от разделения земли, ими занимаемой27, то из повторения особенной филы лесной невозможно не вывести заключения, что одна часть земли дорийских общин по твердому правилу оставлялась покрытою лесом. Такое правило легко объясняется хозяйственной необходимостью. Прекрасное описание «Илиады» (V, 490) наглядно показывает, с какой беззаботностью в те времена сжигали лес. Интересами общества требовалось препятствовать полному с.88 истреблению леса, необходимого для добывания строительного материала и топлива. При возрастании числа членов общины и усиливающейся вследствие этого потребности в новой пашне по необходимости стали отводить лесные участки для очищения. Со временем лесная почва покрывалась поселками лесных поселенцев, которых, думаем, в Риме называли люцерами, а у дорийцев Ὑλλεῖς. Заселению лесной части, вероятно, способствовала близость города, так как для всякого выгоднее и желательнее, чтобы поля лежали как можно ближе от домов. Завоевание или мирное присоединение окрестной местности давало общине возможность заменять пригородный лес другими лесами, лежавшими в некотором расстоянии от города. Так по римскому преданию уже четвертый царь позаботился о приобретении нового общинного леса, Silva Maesia, отнятого у вейцев. Раз мы признаем, что одна из трех земельных частей, называемых φυλαί или tribus, была основана на хозяйственном начале, само собою является предположение, что и другие две трети основаны на том же начале. Если одна треть общей земли была выделяема из пашни и оставляема под лесом, то следовательно две трети, по всему вероятию, составляли именно пахотную землю или служили одновременно, при двухпольной системе, и выгоном. Деление этой земли на две части наводит на мысль, что ею пользовались различно. При попытке выяснить себе способы пользования встречаем много затруднений, вследствие неизвестности аграрных порядков древнейших времен Греции и Рима. Особенно затемнен временем самый главный вопрос, была ли у греков и римлян когда-нибудь принята система общинного землевладения, общего пользования землей, исключающего или ограничивающего частную поземельную собственность. Об этом вопросе в ученой литературе не раз поднимались прения, не поведшие, однако, ни к какому определенному концу. Главная причина безуспешности — недостаток материала для решения спора. Дошедшие до нас источники, как литературные, так и эпиграфические, вообще дают не много сведений об аграрных порядках Греции, а о порядках древнейших времен тем менее. Аристотель (Политика 1, 1) ссылается на каких-то ὁμοσίπυοι (живущих общим сбором плодов) и ὁμόκαποι (пользующихся общим садом), упомянутых Харондой и Эпименидом, но в другом месте (Политика 2, 4) совместное пользование землей он признат обычаем только некоторых негреческих народов. Один с.89 английский ученый28 постарался доказать, что «Илиаде» еще не известна частная земельная собственность. Из аргументов его один действительно заслуживает внимания, а именно, что личное богатство всегда определяется количеством скота или движимого имущества, а не земли. Относительно остальных показаний Гомера, на которые ссылается автор в пользу своего положения, правильнее сознаться, что они не дают никаких убедительных указаний. Во всей греческой литературе есть только одно несомненное свидетельство об общем пользовании и владении землей. Это интересное, можно сказать, драгоценное показание дошло до нас в рассказе Диодора о поселении книдских и родосских выходцев на Липарских островах около 570 г. до Р. Х. Рассказ Диодора (V 9) следующий: На пути из Сицилии домой «они пристали к Липаре… Впоследствии темнимые тирренцами, которые занимались морским разбоем, они снарядили флот и разделились так, что одни из них возделывали землю, обративши острова в общее владение, другие отражали нападения разбойников. Общими сделали они также движимые имущества, имели товарищеские столы и некоторое время прожили общей жизнью. Потом они разделили между собою Липару, где находился и город их; а прочие острова возделывали сообща. Наконец, они поделили между собою все острова на двадцать лет, а по прошествии этого времени снова делят земли на участки по жребию и владеют жеребьевыми участками»29. Этот рассказ подвергался различным толкованиям: одни ученые, стоящие за существование общинного владения и у других греков, усматривали в земельных порядках липарцев подкрепление своего взгляда. Другие ученые, уверенные в том, что греки с самого начала признавали только частное владение землей, не соглашались с обобщением примера липарцев, считая описываемые Диодором порядки только исключением из общего правила. Эти необыкновенные порядки объясняются, по мнению тех же ученых, ненормальными условиями первого времени, когда поселенцы, занятые войною с этрусками, не успели еще устроиться окончательно. Как только они достигли полной оседлости, тогда в скором времени водворился нормальный порядок частного владения землей. Итак, каждая сторона стоит на с.90 своем мнении, и действительно, на решение спора можно надеяться только в том случае, если удастся привести новые, решающие данные. Таковые однако имеются, если только принять в соображение происхождение липарских поселенцев из Книда и Родоса. Земледельческий быт повсюду отличается стремлением к сохранению старых порядков. Поэтому легко может быть, что липарцы отчасти руководились старой аграрной системой своей родины и в новых местах возобновили селенческие обычаи своих книдских и родосских предков. На Родосе, думаем, в самом деле возможно найти следы организации пользования землей подобной той, какую мы встретили у липарцев. О первом фазисе, через который проходила колония дорийских переселенцев, некогда устроившихся на Родосе, могут свидетельствовать имена собственные населенных мест острова. Останавливаемся на них вкратце в виду возможности пролить отсюда немного света и на значение трех фил.

Остров Родос с древних времен был разделены на три части, Иалис, Камир и Линд, и в каждой из этих частей по намеку «Илиады» (В 654) обитала одна фила. Три филы родосцев были тожественны с тремя филами дорийских государств30. На каждой из трех частей острова образовался отдельный городской центр, а в 410 г. до Р. Хр. обитатели трех городов соединились синикизмом и основали большой общий город Родос. Имена трех удельных городов заслуживают внимания, как свидетельства о первобытных условиях поселения родосцев. Имена трех городов или уделов, как известно, Λίνδος, Κάμειρος и Ἰάλυσος. Первое имя Λίνδος объяснено Фиком (Vgl. Wört. 1, 533) на основании чисто лингвистических соображений, вполне независимо конечно от предлагаемой нами мысли о значении триб. Слово Λίνδος по толкованию Фика означало расчищенное место в лесу (Rodung), что и подходит к филе лесных (Ὑλλεῖς). Имя второй части Κάμμειρος, думаем, все равно что Κατάμειρος (см. гомеровые формы καμμονίη, καμμύω, κάμμορος вместо καταμονίη, καταμύω, κατάμορος). Действительно, эта часть острова была разделена на κτοῖναι, то есть, по определению Исихия, δῆμοι μεμερισμένοι, округи размежеванные, разделенные на земельные участки. Если эта часть острова, следовательно, была разделена между членами филы, подобно второй разделенной с.91 части липарских островов, то третья часть острова Ἰάλυσος, вероятно, в противоположность к Κάμμειρος, сначала состояла из неразделенной земли, соответствуя таким образом нераздельной земле липарцев, возделываемой ими сообща. К этому и относилось название Ἰάλυσος, Ἰήλυσος, составленное, как мы думаем, из двух слов: ἴα «одна, единая» и ἄλυσος = ἄλυτος «нераздельный, неразделимый». К тому же значению, как кажется, приводит имя старой крепости Иалиса, Ἀχαία, от отрицательного ἀ — и осн. χα — (см. χά-σκω ἔχα-νον, χάος), «расходиться». Из поселенцев этой нераздельной земли, должно быть, состояла также одна из трех фил, а именно фила Πάμφυλοι или Παμφύλιοι. Название их обыкновенно объясняется тем, что к дорийцам после пришествия в Пелопоннес присоединились разные недорийские племена, из которых образовалась фила «всех племен». Объяснение это само по себе невероятно, по крайней мере основано на двух невероятных и голословных предположениях, во-первых, что дорийские общины когда-нибудь состояли из двух фил, а не из трех, во-вторых, что в состав дорийских граждан без разбора принимались чужие племена. Словам παμφύλιος, πάμφυλος по аналогии с πάνδημος πανδὴμιος (относящийся ко всему народу, принадлежащий всему народу), можно придавать также смысл «принадлежащий всей филе». Παμφυλία (то есть, γῆ) земля, которой владела вся фила сообща, в роде общей земли липарцев31. Если уделу памфильцев на Родосе соответствовала иалисская область, а Линд уделу «лесных» (Ὑλλεῖς), то следовательно удел третьей филы Δυμᾶνες равнялся Камиру. Эта часть состояла из частных с.92 наделов, которые, следует думать, отдавались в полную собственность, может быть — целым родам. Слово Δυμάν, то есть, обитающий на δυμα (ср. имя собств. Δύμη), вероятно, производится от δύ-ν-αμαι δύ-ν-αμις. Δυμᾶνες следовательно были «властные», полновластные над своей землей. Происхождение этой филы можно себе представить таким образом, что в первые времена после основания общины возделывалась не вся земля; обилие земли при сравнительно малом числе населения позволяло удовлетворять хозяйственной потребности всех наличных членов общины, оставляя в запас значительную часть земля. Так по крайней мере поступали крестьянские общества во всех странах, где имелось обилие свободной земли при редкости населения. О древних германцах, например, говорит Тацит (Germ. 26): arva per annos mutant, et superest ager. В состав средневековой германской марки, в которой уже вполне установилось право частной собственности, входили земли двоякого рода. Кроме частных дворов и полей отдельных членов общины имелась еще нераздельная земля, состоящая из леса, лугов и незанятых пустопорожних земель. Эта общая земля служила запасным капиталом для членов общины. Как только кто-нибудь из них чувствовал потребность увеличить свои поля, он мог это сделать за счет неразделенной марки. Распаханная им земля обращалась в частную собственность и переставала быть общей. Так же занимались пустопорожние земли для новых членов семейства. Таково же в Англии было значение незанятой земли (folcland). Очень близки к средневековому порядку германской марки были и порядки поземельного владения в России32. Владения на основании первого захвата отчасти сохранялись еще до нашего времени в северных губерниях Сибири и в казацких войсках. У казаков пахотной земле и сенокосам, принадлежавшим им на праве частного владения, противополагались никем не освоенные «свободные, вольные степи». Отдельные члены общества пользовались степями, по их обилию, безраздельно33. В донском войске установился обычай, в силу которого всякий, поставивший шалаш в степи, мог пользоваться землей на пространстве 50 сажен кругом. Более достаточные казаки, имевшие много скота, захватывали большие участки, прибегая к разным обходам обычая. Нанимая с.93 работников, они устраивали во многих местах шалаши, стали раздавать бедным казакам участки из известной доли урожая, выдавая этих арендаторов за наемных работников. Таким образом бывали случаи, что вся земля, на пространстве 40 и более верст вокруг деревни, попадала во владение нескольких богачей. Бедные, которым не удалось занять хороших участков, должны были довольствоваться худшей землей или обрабатывать отдаленные места. Так как и то, и другое было неудобно, то они арендовали землю у зажиточных казаков, платя за нее большей частью трудом. Общественное положение казаков стало до того трудным, что они наконец приступили к общему переделу по примеру Великороссии. При новом размежевании станиц, по закону 1835 г., на душу дано было 30 десятин. Обыкновенно часть земли казаки оставляют в запас для будущих поколений, а десятин по 15 распределяют в пользование наличных членов общины34. Приводим это описание казацких земельных порядков не только потому, что оно может служить примером оставления, при обилии земли, свободного запасного пространства. Оно является еще кроме того прекрасной иллюстрацией происхождения неравенства поземельного владения, описываемого, например, в начале Аристотелева трактата об афинском государстве. Главная причина возвышения земледельческой аристократии в Афинах, закабаления массы неимущего сельского населения и обращения его в πελάται, обрабатывавших земли богатых из шестой доли урожая, заключалась, надо думать, в непринужденном захвате общественной земли. В дорийских общинах лучше умели препятствовать развитию неравенства. При устройстве общин, известную часть земли, имеющейся в изобилии, вероятно, оставляли незанятою, в запас для будущих поколений, на увеличение наделов отдельных членов общества. На этой земле, изъятой из правильного оборота общей земли (παμφυλία), допускались освоения на правах полной собственности. Право захвата, если было такое, вероятно обставлено было преградительными правилами, которыми не позволялось превышать известную меру земли. Двойное деление земли и двоякое право пользования еще ясно видны в Спарте. Известно, что в состав надела каждого спартанца входила так называемая ἀρχαία μοίρα, продажа которой была запрещена законом.

с.94 В этом ограничении права собственности выражается прежняя принадлежность «старого надела» к общинной земле. Остальная часть земли находилась в полной собственности владельца. Поэтому она свободно продавалась, хотя и продажа не одобрялась общественным мнением. Другой след прежней общности земли спартанцев — это товарищеские столы (συσσίτια). Основной мыслью их было равное пользование полевыми сборами, оставшееся, как видно из липарских сисситий, с того времени, когда поля возделывались сообща. Общее поле, без сомнения, когда-то находилось в близости города, а собственные поля в отдалении. С тех пор, когда спартанцы стали пользоваться трудом крепостных работников, а сами не занимались более полевой работой, отдаленность полей не причиняла никаких особенных хозяйственных неудобств. Поэтому спартанским общинникам возможно было владеть собственными участками, например, в Мессении. Одновременно владение собственными участками наряду с общинными, вероятно, привело к уравнению тех и других, то есть, к распространению права частной собственности и на общинную землю. При разделе последней соблюдали известное равенство участков, благодаря которому все спартанцы могли называть себя «равными» (ὅμοιοι). В других общинах, где каждый селенец, за неимением крепостных сил, сам сидел на своем участке, совместное ведение хозяйства в общинном участке и в дальнем собственном, было почти невозможно. Западносибирские крестьяне, обыкновенно владеющие одними полями, близко прилегающими к деревне, и другими, отдельными, устраивают своих сыновей на последних, а сами хозяйничают на первых. Так приблизительно представляем себе возникновение филы диманов. Хозяева-общинники путем правильного равного надела приобретали участки на запасной пустопорожней земле и устраивали там новых членов семейства для большего хозяйственного удобства, во избежание чрезмерного заселения общей земли. Тем и объяснялся бы родовой характер камирских κτοῖναι. После истощения запасной пашни приступили таким же образом к заселению лесной части. Пример частной земельной собственности, установившейся в двух третях, вероятно, содействовал упразднению общинного начала первой филы35. Теперь обратимся снова к Риму.

с.95 Относительно первобытных условий землевладения в Риме мы можем сослаться на выводы Моммзена (R. St.-R. 3, 22 сл.). Частная собственность, говорит он, сначала признавалась в Риме только по отношению к движимому имуществу. Это следует уже из технических терминов, которыми обозначается понятие имущества, familia (дворня) и pecunia (скот). Вот из чего состояло личное имущество древнейших римских крестьян, а не из земли, которая, следовательно, не находилась тогда в частной собственности. Затем и древнейшая форма приобретения собственности опять обозначается таким словом (mancipium, захват), которое, собственно, подходит только к движимому имуществу. Вся земля римская, значит, некогда была ager publicus. По преданию, Ромул всем гражданам давал по два iugera так называемого heredium. Слово это не безусловно следует отожествлять с heredium, наследство, с которым оно, может быть, было только созвучно, но другого производства, так как в праве двенадцати таблиц под heredium понимается просто огород, огороженный сад. Каждый двор пользовался известным количеством общих полей. Первая частная земельная собственность, по мнению Моммзена, образовалась вследствие освоения земли родами, причем родовая община заменяла всенародную. Каким способом пользовались землей община или роды, это, по словам Моммзена, навсегда для нас останется тайной. Но одно, думаем, возможно с.96 утверждать, что право оккупации, игравшее такую важную роль в истории римских аграрных порядков, коренилось в глубокой древности. В Риме, как известно, всегда уживались вместе сознание общины о том, что земля принадлежала ей, и право отдельных членов общины осваивать эту общественную землю. Захват свободного ager publicus не давал права полной собственности, а только владения (possessio) и пользования (usus fructus); на самом деле эта форма владения почти равнялась полной собственности. Этот порядок очень близко напоминает отношения частного землевладения к правам общины, которые встречаем до сих пор в северной России, Сибири и в казацких областях и которые в прежние времена бывали и в других частях России и в Германии. Одновременно с этим обусловленным землевладением в Риме встречается и ager privatus, находящийся в полноправной частной собственности, ex iure Quiritium. Кто были эти квириты, первые собственники, по примеру которых земля могла быть приобретаема в полную юридическую собственность, это, на наш взгляд, еще открытый вопрос. Дело в том, что слово Quirites имело два значения. В более широком смысле так назывались все граждане, особенно же все участвующие в народном собрании. Старинная формула populus Romanus Quirites, или Quiritesque (Лив. 8, 6, 13; Фест стр. 67), с другой стороны, не позволяет сомневаться в том, что в этом более специальном смысле квириты отличались от populus Romanus, взятого в более тесном значении. Из соединения обоих состоял весь народ. Позднейшие римские писатели, наконец, перепутывали два оттенка слова Quirites, произвольно заменяя древнюю формулу новою — populus Romanus Quiritium36. Теоретики римского права понимают dominium ex iure Quiritium также в смысле права, присущего всем римским гражданам, а потому противополагают его праву неримлян с.97 (peregrini), которое проистекает из ius gentium. Возникает однако совершенно позволительный вопрос, не признать ли dominium ex iure Quiritium скорее специальным правом тех квиритов, которые противополагались в древней формуле первоначальному populus Romanus. В таком случае право земельной собственности, по примеру одной части граждан, когда-то было распространено на всех. Мы лично предпочитаем это второе возможное объяснение, потому что благодаря ему получается другая возможность объяснить происхождение в Риме частной поземельной собственности и переход общинного владения в частное37.

Все римское предание утверждает согласно, что квиритами собственно назывались сабиняне, народ Тита Тация. Большинство писателей прибавляет, что сабиняне носили это название потому, что они пришли из города Cures. Слово Quirites таким образом, по мнению этих писателей, собственно означало жителей Кур, как бы Curites. Другой вывод был, что и квиринальский холм (Quirinalis) свое название получил от тех же пришельцев из Кур. Этимологии эти неверны; опровержением их служит возможность лучшего словопроизводства, да и тот факт, что и обитатели города Кур называли себя не Curites или Quirites, а Curenses38. Переселение целого народа в Рим, кроме того, очень невероятно; необходимо было бы, чтобы город Куры после этого совсем опустел. На самом же деле он не только продолжает существовать по прежнему, а даже стоять во главе сабинской федерации. Наконец, есть основание думать, что древние редакции анналов не особенно налегали на происхождение Тация и его народа из Кур, называя их в общем сабинянами39. Ложность производства квиритов из Кур побудила некоторых критиков бросить тень и на предание вообще об особенной связи квиритов с сабинянами, — как мы думаем, без основания. Достоверность предания, с.98 напротив, подтверждается следующим простым соображением. Формулой populus Romanus Quirites доказывается, что совокупность римской общины составилась из соединения коренного народа римского и квиритов. Одно старинное и подлинное предание с другой стороны гласило, что римская община составилась из соединения коренного римского народа с сабинянами. В виду полной параллельности двух одинаково подлинных фактов, едва ли возможно сомневаться в тожестве квиритов и римских Sabini. Загадочный элемент римского населения еще точнее определяется показанием, что из него образовалась триба Тациев. Комбинируя эти три факта, мы выводим то заключение, что настоящее значение римских сабинян находится в тесной связи с организацией трех триб. По нашему предположению, трибы, подобно дорийским филам, коренились в древней форме аграрных порядков. Поэтому мы питаем надежду, что выяснение сабинского вопроса поможет нам с другой стороны пролить более света и на характер трех триб, особенно же на Тациев, трибу Тита Тация.

Под трибою рамнов понимали население основанного Ромулом и Ремом старого города, центром которого была укрепленная гора Палатинская. Население этого antiquum oppidum Palatinum (Варрон De l. l. 6, 34) у Ливия40 названо veteres Romani. Из этого старого центра римской общины потом развился позднейший Рим. Без сомнения, триба рамнов занимала старый город и прилегающие к ней открытые поля, из которых, следует думать, состояла древнейшая часть общинной пашни. Имя обитателей Ramnes слишком близко сходится с именем обитаемого ими поселения, чтобы не предположить для них одно общее происхождение41. Судя по переводу слова Ramnes (Wald-oder Buschleute), Моммзен его сопоставляет со словом ramus, что, полагаем, приближается к истине, но не достигает ее. Ramus (вм. rad-mus) произведено от той же основы, как и rad-ix (гр. ῥάδιξ ῥάδαμνος ῥόδον, гот. vaurts корень). Сюда относится и показание у Феста (p. 258): quadrata с.99 roma ante templum Apollinis dicitur, ubi reposita sunt quae solent boni ominis gratia in urbe condenda adhiberi, quia saxo munitus est initio in speciem quadratam. Фест говорит о так называемом mundus, яме покрытой большим камнем. В нее при закладке города и впоследствии клали известные жертвы. Над покрывающим камнем сооружали груду из других камней. Особенно важно то показание Феста, что квадратную форму имел только камень, служивший фундаментом всего сооружения. Название roma quadrata, значит, относилось к четырехугольной основе42. Основание, на котором зиждется предмет, подошва горы, фундамент стены, дома и т. п., в латинском языке, как известно, обозначалось, между прочим словом radix. Итак, если четырехугольную основу, на которой стоял mundus, называли roma quadrata, то не слишком смело будет придать слову roma значение «корень, основа», тем более что это толкование еще подтверждается данными лингвистики. Слово ramnes, ramneses, ramnensis, по видимому, имя прилагательное, производное от потерянного слова ramen, значение которого, полагаем приблизительно совпадало с смыслом слов roma и radix. Имея в виду, что палатинское поселение, называемое Roma, действительно коренная часть позднейшего города, а занимаемая рамнами земля основная общинная земля, надеемся, что этимология наша не встретит серьезных возражений.

К коренному населению Рима, по преданию, присоединился второй составной элемент, вторая триба, сабиняне или тации. О происхождении этой трибы позволительно заключать по аналогии с дорийской организацией. Мы видели, что дорийские общины на занятом ими пространстве, при обилии земли, оставляли пустопорожнее поле в запас для будущих поколений и будущего увеличения наделов. В Риме, вероятно, было то же самое. Оставалась в запасе свободная общинная земля, которая пока служила общим выгоном. На это указывает между прочим и старое имя квиринальского холма с.100 Agonensis или Agonius43, от agere гонять скот (ср. ius agendi, право выгона). На этой земле допускались оккупации под известными условиями. Может быть, уже тогда известные роды или отдельные личности пользовались своим общественным положением, влиянием или богатством, чтобы захватывать лишнюю часть общей земли. Захваченные участки, как не входившие в общее поле, обращались в собственность захвативших или их рода44. Вследствие этого образовалось двоякое право пользования землею, как и в Спарте и в других дорийских общинах. Старая община сначала, может быть, не вмешивалась в осваивание земли, а потом не могла более препятствовать раз установившемуся делу. Наконец самозванное право собственности по какому-то поводу признано было общиной, может быть при заключении договора, в силу которого соединилась коренная община (populus Romanus) и отделившиеся от нее «сожители» (Quirites)45. С тех пор, вероятно, право собственности последних (dominium ex iure Quiritium) было распространено и на прежних общинников.

С изложенной точки зрения возможно вникнуть и в вопрос о римских Сабинянах. Сущность этого вопроса заключается в с.101 том, чем объяснить присутствие в Риме этих Sabini. Составитель первой летописи в основание своего объяснительного сказания положил историческую связь римских Sabini с сабинянами горной страны на границе Лация. На основании этого убеждения он построил исторический рассказ о переселении сабинян в Рим. Для мотивировки этого события он воспользовался другим этиологическим сказанием, о похищении сабинских невест первыми римлянами. Конец рассказа был дан преданием или сознанием о состоявшемся когда-то договоре между двумя элементами населения Рима, древнеримским и сабинским. Для критической оценки всего рассказа, на наш взгляд, необходимо руководствоваться методическим соображением, которое изложено нами уже при другом случае. Sabinos Рима, из которых образовалась триба тациев, можно сравнить с римскими Albani или люцерами. Основанием послужил и тут старинный темный термин, которым обозначались члены той трибы, которую более принято было звать Tatiensis. Для выяснения этого вопроса ближе займемся словом sabinus, причем подспорьем нам послужит сказание о похищении сабинянок.

Разбор этого сказания принадлежит к самым блестящим результатам Швеглера (R. G. 1, 468). У большинства народов брак первоначально совершался увозом. У многих народов самый этот обычай заменен другими более культурными формами заключения брака; оставались однако известные церемонии, напоминающие старый обычай. К числу этих народов принадлежали и римляне. Невесту, по римскому свадебному обычаю, вырывали из объятий матери и уводили в дом жениха. Тут брали ее на руки и вносили через порог в комнату. Эти церемонии столь живо напоминали действительное похищение невест, что римляне, как позднейшие писатели, так, вероятно, уже более древние, интересовались узнать, по какой причине римский брак получил вид увоза. Причину подобных старых обычаев привыкли искать в определенном историческом происшествии, по примеру которого потом будто бы соблюдался обычай. Таким образом решено было, что основанием свадебных церемоний служил исторический пример, настоящее похищение первых римских невест первыми римлянами. Это объяснение Швеглера столь убедительно, что не нужно было бы ничего прибавлять, если бы в нем не оказывался один важный пробел, на который особенно метко указывает Моммзен (Die с.102 Tatiuslegende, стр. 577). Почему похищенные Ромулом невесты, говорит он, выдавались за сабинянок, это непостижимо. При географическом положении Рима всего скорее могли бы похитить латинских девиц. В нашем предании этот факт ничем не объяснен. Ясно однако то, что сочинителю рассказа почему-то необходимо было, чтобы похищены были именно сабинянки. Прибавляем, что ни у Швеглера, ни у других критиков легенды на этот вопрос не дано никакого удовлетворительного ответа. После обстоятельного рассмотрения вопроса мы остановились на мысли, что причина, почему похищенные невесты считались Sabinae, скрыта в самом слове этом, в нарицательном его значении. Отыскать это значение, сознаемся, трудно; мы однако решаемся сообщить ту мысль, на которой наконец остановились. В латинском языке нет никакого следа основы sab-, от которой можно бы было произвести наше слово. Из сродных языков сюда относится греч. ἅπτω ἁφή ἀφάσσω (осн. (σ)αφ-) касаться чего, хвататься или браться за что, овладевать. Принимая в соображение, что в славянских языках, как известно, в начале слов с часто переходила в х, мы считаем себя вправе, с основою sabh сблизить также старинное русское слово хабить, которое объяснено в словаре Даля «хватать, захватывать, присваивать себе». В слове sabinus к указываемой нами европейской основе sabh приставлен старый индоевропейский суффикс — no. С тем же суффиксом по-русски получилось бы слово «захватный», к захвату относящийся. Итак, если допустить, что в некоторых остатках старины, юридической или духовной, в поговорках, причитаниях или других формулах хватаемые, по свадебному чину, невесты назывались «захватными» (sabinae), а это слово по недоразумению, весьма понятному, понимали в смысле «сабинянки» (Sabinae), то восполнился бы пробел в разборе легенды, оставляемый Швеглером и другими критиками.

Мы указали на возможность, что первая загородная триба, tribus Tatiensis, другим термином называлась Sabina. Еще ранее мы решили, что эта триба по всему вероятию образовалась путем захватов свободной общинной земли. Полагаем, что по отношению к захваченной земле поселенцы, составлявшие трибу, назывались sabini, то есть — sit venio verba — «захватчиками». Это толкование не менее, думаем, подходит и к тем италийским народам, за которыми осталось имя Sabini. О сабинянах, обитателях Кур, Реате и Амитерна, сохранилось предание, что когда-то они завоевали свою с.103 область, вытеснив оттуда первобытных жителей, аборигинов. Самниты же, которые тоже себя называли сабинянами, как известно, захватывали одну область средней и южной Италии за другой. Так, думаем, и те и другие могли называться захватителями чужой земли, как и римские сабиняне.

[Александр Энман]

Возникает теперь вопрос, почему триба оккупаторов еще носила название Tatienses или, древнее, Tatii. На значение этого темного слова намекается в одном предании о смерти Тита Тация. Некоторые из родственников царя занимались разбоем и, по одному рассказу, ограбили обитателей лавинской области, по другому же на дороге напали на лавинских послов, направлявшихся в Рим46. Таций, вместо того, чтобы наказать родственников-разбойников и возместить убытки, отказал лавинцам, а за это потом был убит последними. У Феста (стр. 360 М.) виновные родственники названы по написанию текста Titini latrones, что исправлено О. Мюллером. предлагавшим Tatii latrones, так как родственники Тация, вероятно, тоже принадлежали к роду Tatii. Показание легенды, что однофамильцы Тация занимались разбоем, объясняется, если подвергнуть слово Tatii лингвистическому разбору. Нужно ли напомнить, что тати — воры, хищники, похитители? В древнекельтском языке встречаем taid (из tāti) вор, в греческом τητάω, дор. τᾱτάω, в зендском и санскритском tāyu tayu вор. Из этих данных выводим заключение, что и в древнелатинском языке слово tatius не чуждо было понятия тайного похитителя, вора. В названии tribus Tatiensis увековечился взгляд староримских общинников на осваивание общей земли оккупаторами47. Очень может быть, что выражение Tatii сначала было народное, а настоящий официальный термин Sabini. О политических отношениях с.104 пригородных селенцев к старогородским мы уже высказались, говоря о теории существования второго квиринальского города, предполагаемого Моммзеном. Мы остановились на том, что в этой теории много вероятного, если только несколько изменить ее. Городское население еще до позднейших времен делилось на montani, обитателей старого города, и pagani, жителей открытых поселков (pagi). В последних невозможно не признавать тациев и люцеров, так как montani совпадали с рамнами. Поселения первых, следовательно, не были городом или городами, какими их представлял Нибур. Этим, понятно, не исключается известная самостоятельная коммунальная организация. Мы уверены, например, что жившие в пригородных поселках селенцы имели свое укрепленное убежище отдельно от палатинских граждан, на высоте Капитолийской горы. Этим по крайней мере объяснилось бы существование в Риме двух крепостей (arces) и предание о занятии Капитолия сабинянами. У подошвы горы находилось сборное место пригорода, которое потом было комицием соединенной общины. Стоявшая у этой площади старая курия называлась curia Hostilia, в память ее прежнего назначения. В разборе легенды о Тулле Гостилии мы постараемся еще подкрепить доводами, что Hostilii было другим именем пригородного населения, соединившегося со старым городом. Имя Hostilii (от hostire = aequare), «уравненные», вполне подходит к преданию о договорном уравнении прав сабинян с римлянами. Из слияния городской и пригородной общин возник тот новый расширенный Рим, который мы встречаем в историческом веке.

Из рассмотрения вопроса о трех трибах мы получаем приблизительно такую картину древнейшего Рима: на Палатинской горе и в прилегающих к ней местах лежал укрепленный город, окруженный предместьями и общими полями горожан. Городские поселенцы образовали коренную часть общины, трибу рамнов. На северо-западе от центра находилась запасная общественная земля, служившая пастбищем (collis Agonius, Quirinalis), на северо-востоке был общественный лес. С возрастанием числа граждан допущена была оккупация незанятой до тех пор земли и расчищение леса. Таким образом со временем и та, и другая загородная часть общественной земли была занята населением, которое, смотря по месту и по правам пользования землей (захвату или росчисти), распределялось в две трибы, трибу сабинян (захватных) или тациев (похитителей) и трибу албанов или люцеров с.105 (обитателей росчистей). Несмотря на некоторую разницу двух триб между собой, они, в противоположность к городским рамнам, были соединены общим условием загородного жительства. В зародыше мы видим пред собою то деление римских граждан на городских (montani) и сельских (pagani), которое еще известно было во время Цицерона. Обособленное и выделившееся из городской общины пригородное население, вероятно, построило, по давнишнему примеру старых поселенцев, для защиты открытых полей и селений, свое укрепленное место убежища (arx), на Капитолии. На подошве горы образовалось место, куда, вероятно, загородные жители стали собираться на совещания. Таким образом образовалось поселение, носившее в себе зародыш второго города. Неприязненные отношения двух общин, городской и пригородной, наконец, кончились примирением, уравнением всех граждан и слиянием их в один общий город. Память о прежней обособленности пригородного населения сохранялась, вероятно, в духовном предании.

К остаткам духовной традиции мы причисляем и легенду о Тите Тации. Невозможно признать в этом легендарном царе олицетворение сабинского или какого бы то ни было элемента римского населения, существовавшего действительно или только в воображении римлян. Олицетворение или воплощение исторических периодов или отдельных событий вовсе не в духе античных мифов. Чисто исторические моменты внесены исключительно только позднейшей исторической обработкой. Историческая роль Тита Тация совпадает с мнимой историей переселения сабинян в Рим. В качестве царя он предводительствует ими в войне против Ромула и примиряется с ним. Все это выведено из его царской должности первым составителем истории царей. Другими словами, историческая роль царя принадлежит к последнему наслоению предания. В той же традиции есть другие известия о Тите Тации, необъяснимые из исторической роли его. Швеглер в отношении к ним воздержался от всякой попытки объяснения, а ученые, занявшиеся после Швеглера критикой легенды — Моммзен, Низе и Кулаковский — совершенно почти обходят их молчанием. Мы считаем первой обязанностью критики обращать внимание на эти заброшенные частицы древнейшей формы легенды и пытаться решить, не заметна ли между ними некоторая определенная связь. Решение этого вопроса зависит от взгляда на источники древнейшего слоя предания. с.106 Выходя из предположения, что первым источником легенды как о близнецах, так и о Тите Тации было одно духовное сказание, традиция одной духовной коллегии, мы остановились на следующих пунктах соприкосновения легенды с сакральными древностями: 1) По преданию, Тит Таций построил свой дом in arce, на северной возвышенности Капитолийской горы48. Это место служило обсерваторией авгурам. Тут находился дом авгуров, auguraculum, из которого они в тихие ночи и утра производили свои наблюдения49. 2) Тит Таций, по преданию, построил маленькую святыню богини Стрении или Стренуи50. Эта святыня играла некоторую роль в церемониале авгуров. У нее кончалась та часть «священной дороги» (Sacra via), по которой шли авгуры, отправляясь с Капитолия для совершения инавгураций51. 3) Тит Таций на Капитолии устроил поклонение Термину, богу-защитнику границ. Кроме алтаря Термина сабинский царь, согласно преданию, на Капитолии учредил еще святыни одиннадцати других божеств, но они исчезли, их будто бы удалил царь Тарквиний при постройке храма Юпитера. Термина удалить не удалось; он чудесным образом удержался на своем месте и остался таким образом единственным священным памятником Тита Тация52. Поклонение Термину близко касалось авгуров. Они по обязанности не только занимались проведением священных пределов, но в древнейшие времена, будучи первыми землемерами53, они считали своим делом размежевание и разграничение полей и установление всяких граней. Границы отмечались межевыми столбами (termini), в образе которых изображался сам Термин, бог границ. 4) Тит Таций, по преданию, в Лавинии приносил торжественную с.107 ежегодную жертву от имени римского народа (Швеглер R. G. 1. 516). Эти sacra publica populi Romani deum Penatium quae Lavini fiunt, совершались одним из авгуров54. 5) Тита Тация похоронили на Авентинской горе, а над могилою ежегодно приносили жертву55. Авентинская гора в учении авгуров почему-то считалась зловещей. Для объяснения этого верования, по мнению Швеглера (R. G. 1, 439), служило сказание, что с Авентинской горы Рем произвел свои несчастливые авспиции и на ней же был похоронен. Могила Тация, может быть, помещалась на Авентине по той же причине, для объяснения авгурского учения о недобром предзнаменовании горы.

Сказание о смерти Т. Тация представляет значительные затруднения, разобраться в которых, по мнению Швеглера, нет более возможности. В основание мифа, говорит он (R. G. 1, 521), очевидно легли такие религиозные понятия, которые сделались непонятными позднейшим римлянам. Религиозную подкладку предания отчасти можно угадать благодаря показанию Ливия (1. 14, 3): ut tamen expiarentur legatorum iniuriae regisque caedes, foedus inter Romam Laviniumque urbes renovatum est. Договор этот возобновлялся, начиная с 340 г. до Р. Хр., ежегодно через 10 дней после латинских ферий (Лив. 8, 11, 15). Очистительные обряды, на которые намекает Ливий, играли столь важную роль, что наконец все возобновление лавинского договора совершалось по указаниям сивиллинских книг (ср. надпись времени императора Клавдия C. I. L. X 797, где упоминается один pater patratus populi Laurentis foederis ex libris Sibullinis percutiendi cum populo Romano). О совершении известных καθαρμοί свидетельствует еще Плутарх (Ром. 24). Ромул хотел было оставить без последствий вину и Тация и Лавинцев. Тогда на Рим и Лавиний обрушились разные бедствия. Эти знаки божеского гнева побудили царя произвести очищение двух городов, а очистительные обряды эти, прибавляет Плутарх, по свидетельству историков, продолжаются еще до сих пор у Ферентийских ворот (καὶ καθαρμοῖς ὁ Ῥωμύλος ἥγνισε τὰς πόλεις, οὓς ἔτι νῦν ἱστοροῦσιν ἐπι τῆς Φερεντίνης πύλης συντελεῖσθαι). Итак, из соединения известий Ливия и Плутарха явствует, что предание об убиении Тита Тация тесно связано с известными очистительными обрядами с.108 (καθαρμοί, piacula), совершаемыми при возобновлении древнего договора между Римом и Лавинием. На сущность этих обрядов проливается, думаем, немного света из показания Лициния Макра у Дионисия (2, 52) о побиении Тация камнями. Предание это оставлено без объяснения всеми критиками легенды; несомненна заслуга Кулаковского, что он первый обратил на него внимание и постарался его объяснить. Интерпретация эта, однако, кажется нам неудовлетворительной и очевидно не сделана lege artis interpretandi. Побиение камнями, говорит Кулаковский (К вопр. о нач. Р., стр. 99), поддается археологическому объяснению. Археологической наукой выяснено, что автохтоны, обитавшие в Лации до пришествия туда италийцев, употребляли каменное оружие. Убиение Тация камнями — воспоминание о том, что автохтоны Лация оказывали сопротивление италийцам при помощи такого оружия, особенно при помощи стрел из кремня, какие были находимы на почве Лация, также как и в других местах Италии. Искусственность этого археологического объяснения едва ли нуждается в доказательствах. Камнями бросаются люди и ныне, а никто, вероятно, не подумает, чтобы это делалось из подражания кремневым стрелам каменного века. Для объяснения предания о побиении Тация камнями мы позволяем себе обратить внимание на интересную статью Бернгарда Шмидта (в Jahrb. für Philologie 1893, стр. 369 сл.: Steinhaufen als Fluchmale, Hermesheiligtümer und Grabhügel in Griechenland). Автор собрал множество примеров обычая складывать камни в знак всенародного проклятия. Если кто-нибудь провинился против всего общества, например, изменою, поджогом, распространением повальной болезни и т. п. причинил общее бедствие, то на месте, где было совершено преступление или в каком-нибудь общедоступном пункте, например, на перекрестках, или же на могиле виновного складывается несколько больших камней. Каждый проходящий потом прибавляет новый камень, приговаривая ἀνάθεμα τον, «будь он проклят». Без сомнения, говорит Шмидт (стр. 373), это бросание камней — символика настоящего избиения камнями, так как этим родом казни как раз принято было наказывать виновных по отношению ко всему обществу, например, изменников, не только в древней Греции, но и в других странах. Символическое избиение камнями и совместное проклятие также встречается, кроме греков, и у других народов, между прочим указано Шмидтом и на один след существования подобного обычая у древних италийских с.109 народов. У нас поэтому явилась мысль, что и миф об избиении камнями Тита Тация вызван подобным символическим обрядом, в старину соблюдавшимся при обычном возобновлении договора между Римом и Лавинием. Таций, по преданию, убивается в наказание за нарушение этого договора. Не придуман ли, спрашиваем, этот рассказ для первого исторического примера обычая, предавать символическому избиению камнями и проклятию воображаемого нарушителя договора, причем этот последний одновременно служил отпустительной или очистительной жертвой? Для ответа мы можем сослаться на аналогию обрядов, соблюдаемых фециалами при скреплении договоров. Старший жрец, pater patratus, сначала читал вслух текст договора, затем обращался с молитвой к Юпитеру, кончая словами: «если римский народ первый с худым замыслом отложится от договора, то в тот день ты, Юпитер, побей римский народ, как я здесь сегодня побью эту свинью» (Лив. 1, 24, 7, tum illo die Iuppiter p. R. sic ferito, ut ego hunc porcum hic hodie feriam). Потом жрец убивал свинью, обычную жертву при скреплении договоров, камнем. Священные камни, употребляемые для этого (lapides silices), сохранились в храме Юпитера Фереция, то есть, «побивающего» (от ferire). Юпитер, надеялись, подобно жрецу, убивающему камнем свинью, будет убивать камнями виновных в нарушении договора. Поэтому и камень при скреплении договора служил символом Юпитера (Jupiter Lapis) и этому камню даже приносили присягу. Символическому действию бития камнями римляне придавали столько важности, что по этому установились термины ferire, icere, percutere foedus, то есть, «бить договор». Обрядовое убивание жертвы камнем и в этом случае не миновало археологического объяснения, в науке чуть не установился уже, как несомненный, факт, что употребление камня — остаток каменного века, что совершенно несправедливо. Гораздо проще видеть в этом обряде остаток обычая избиения камнями виновных в нарушении договора. Людей виновных, которых надлежало убивать для примера, по обыкновению заменяли животными. Не сомневаемся, что и воображаемое избиение камнями Тита Тация, нарушившего будто договор, просто сводится к совершению подобного же старинного обряда при ежегодно возобновляемом заключении договора между Римом и Лавинием. По какой причине этиология избрала именно его для первого исторического примера, это трудно понять, за неимением у нас фактических данных относительно с.110 внешней обстановки обряда. По словам Плутарха, вся церемония совершалась близ ворот, называемых им ἡ Φερεντίνη πύλη. Существование таких ворот по единодушному приговору отвергнуто почти всеми современными учеными, на том единственном основании, что porta Ferentina не встречается ни у какого другого писателя. Слово πύλης поэтому замняют или словом ὕλης или πηγῆς, приурочивая таким образом загадочные ворота к lucus Ferentinae или caput aquae Ferentinae у Альбы-Лонги, где происходили собрания латинских союзных городов. Но во-первых, ὕλη никогда, кажется, не обозначает священной рощи, lucus равняется слову ἄλσος. Во-вторых, если должно придавать решающее значение молчанию других авторов, то придется вспомнить, что вся римская литература также молчит о возобновлении лавинского союза в таком, кажется, довольно неподходящем месте, какова албанская местность ad caput Ferentinae. В-третьих, молчание авторов о porta Ferentina ничего в сущности не значит, так как существование и других ворот засвидетельствовано только одним автором. Укажем для примера на porta Piacularis у Феста (стр. 213, Piacularis porta appellatur propter aliqua piacula, quae ibidem fiebant). Очень может быть, что молчание авторов о тех и других воротах объясняется просто тем, что это редкие жреческие или народные имена каких-то ворот, обыкновенно называемых другими именами. В виду того, что у Ferentina совершались καθαρμοί, то есть, piacula, Фестова porta Piacularis может быть тожественна с Ferentina. Вероятно, под ними нужно разуметь одни из авентинских ворот. С Авентина начиналась via Ostiensis, которая вела и в Лавиний; место перед авентинскими воротами (porta Raudusculana?) хорошо подходило к совершению около них обряда, одинаково относившегося к Риму и Лавинию. Заметим для подкрепления достоверности Плутарха, что имя porta Ferentina легко производится от ferire, sc. foedus. Недалеко, может быть, от этих ворот находилось Lauretum с мнимой могилой Тация. Место несчастливого авспиция Рема определялось большим камнем (moles nativa у Овид. Fast. 5, 149), так называемым saxum sacrum (Овид. указ. м. и Циц. p. dom. 53), вероятно служившим знаком для ориентировки авгуров. Подобный же знак, искусственное каменное сооружение, могло считаться могилою Тация, странная форма которой опять могла навести на мысль связать ее с обрядом бросания камней, соблюдаемом при заключении союза с Лавинием.

с.111 6) Имя Titus Tatius подходит к авгурской деятельности. Слово titus в лексиконе Феста производится от tueor56. Лексикограф ссылается на tituli, название солдат (защитники). Можно бы указать и на другое слово titulus, метка, надпись для защиты собственности (ср. нем. Schutzmarke). Со стороны латинской фонетики этимология Феста едва ли встретит противоречия. Из tuit-us (от интенсивного глагола tuitare?) могло произойти titus titius, как например, fio из fuio, или pius из puius. Основное значение глагола tuor, tueor — смотреть, наблюдать, затем — смотреть, присматривать за кем-нибудь, стеречь, защищать. Итак, если производить слово titus от коренного значения глагольной основы, тогда оно означало «смотритель, наблюдатель». Это имя, как нельзя лучше, подобрано к главной обязанности авгуров57.

Большинство биографических данных, которые сохранились в предании о Тите Тации, как, надеемся, видно будет из наших сближений, имеет какое-нибудь отношение в этиологии деятельности авгуров. Без сомнения, эти данные вошли в царскую историю из этиологической легенды жрецов. Образ Тита Тация оказывается похожим на образы Фертора Резия, мифического основателя права фециалов, или на Ромула и Рема, легендарных учредителей двух отделений коллегии луперков. Мы не задумывались бы признать Тита Тация таким же мифическим основателем коллегии авгуров, если бы нас не останавливали некоторые затруднения. В предании учреждение авгурской коллегии с.112 приписывалось не Титу Тацию, а Ромулу или Нуме58. Первое мнение отправлялось от мысли, что ни одно важное государственное дело не могло совершаться без авспиция, следовательно и основание города совершилось auspicato. Поэтому и Ромул и Рем сами считались авгурами, и по одному мнению, не нуждались вследствие этого в коллегии авгуров, которое следовательно основано было Нумой. По мнению же Цицерона, Ромул после основания города считал учреждение авгуров необходимым для государства. Из этого видно, что об основании коллегии авгуров не было, собственно говоря, никакого твердого предания, а историки решали этот вопрос по своим личным соображениям. Тем менее, конечно, мы имеем права, в Тите Тации видеть традиционного или легендарного основателя коллегии авгуров. Второй помехой служит эпитет Tatius, в котором, без сомнения, отражается какое-то особенное отношение к трибе Тациев. К тому же сводится и «сабинское» его царство. Цицерон и Ливий пишут, что первые авгуры брались по одному из трех триб, чем и объясняются Ливием позднейшие числа авгуров, шесть и девять59. Это могло бы навести на мысль, что Titus Tatius, «наблюдатель Тациев» представляет первообраз особых авгуров трибы Тациев. Показания Цицерона и Ливия однако, очень вероятно, только остроумная догадка для объяснения необыкновенного нечетного числа авгуров. В виду этих затруднений необходимо отказаться от мысли сближения Тита Тация с общеримской коллегией авгуров (augures publici populi Romani Quiritium), тем более что предание ему приписывает основание другой жреческой коллегии, sociales Titii.

Товарищество Тициев — одно из самых загадочных явлений в истории римских жречеств. В чем состояли обязанности этих жрецов, об этом в дошедших до нас источниках нет почти никаких сведений. Светоний (Окт. 31) рассказывает, что Август восстановил некоторые давно забытые обряды, которые совершались Тициями в прежние времена. Светоний не сообщает, в чем с.113 заключались эти старые обряды, но отчасти можно угадать от одного известия Тацита60. Тиберий после смерти Августа основал новую sodalitas жрецов, Августалов, ставя им в обязанность заведовать культом Августа и всего царствующего дома, по примеру Ромула, назначавшего особенных жрецов для поклонения умершему царю Тацию. По этой официальной легенде, подготовленной, вероятно, уже Августом при реставрации коллегии Тициев, назначением последней было почитание памяти Тита Тация. Показанием Дионисия61 подтверждается факт ежегодного приношения заупокойных жертв Титу Тацию, к тому же эти жертвы были sacra publica. Кто приносил эти жертвы, Тиции ли или другие sacerdotes publici, не сказано Дионисием. Неверность официального толкования служебных обязанностей Тициев едва ли подлежит сомнению, тем более, что сам же Тацит в другом месте упоминает о совершенно другом назначении коллегии. Цель коллегии по этому другому, нетенденциозному показанию, была заботиться о сохранении сабинских священных учреждений (retinendis Sabinorum sacris)62. К счастью, из одной случайной заметки Варрона63 достаточно полно выясняется настоящий характер загадочной коллегии. Из нее выходит, что Тиции, подобно авгурам, занимались наблюдениями полета птиц (auguria). К этой обязанности их подходит и имя titius, которое, наравне с именем Titus, производится от tueor, или интенсивной формы tuito. Суффикс ius служит знаком действующего лица (nomen agentis), например, gen-ius, lud-ius, soc-ius, luscin-ius. Эти «наблюдатели» были особенным видом авгуров64. Им было поручено сохранение «сабинских» sacra. По с.114 остроумному толкованию Моммзена65, у пригородной общины, так называемой сабинской или Тациевой, некогда были свои отдельные авгуры, свой порядок авспиций (Auspicienordnung). Чтобы не мешать счастливому продолжению этих авспиций, при слиянии общин оставили авгурскую коллегию Тициев, с тем чтобы они заботились о сохранении и возобновлении старых сабинских авспиций и инавгураций. Со временем все более изглаживались, прежние особенности Тациев, и отдельные sacra их со временем теряли свое значение. Так объясняется и странное бездействие коллегии Тициев66.

с.115 Итак, мы полагаем, что Titus Tatius, «наблюдатель Тациев», вымышленный эпоним или легендарный царь-основатель авгуров, только не общеримской коллегии, а особых авгуров Сабинян или Тациев, коллегии Тициев. Весь образ его и имя и деяния придуманы для этиологического объяснения разных имевшихся налицо фактов, относящихся к служебной обстановке авгуров, но не общеримской коллегии, а бывшей отдельной авгурской коллегии пригородного поселения, за которой установилось имя Sodales Titii. Недаром этиологические моменты, из которых составлена короткая биография мнимого царя, более или менее ясно относятся к священным местностям, когда-то лежавшим вне пределов старого города, как то Капитолий, священная дорога и Авентин. К старой жреческой легенде, первому слою предания, прибавилась, вторым слоем, историческая легенда, в которой рисуется картина переселения сабинского царя с его народом в Рим. Соправителем Ромула он сделан, вероятно, потому, что по мнению первого составителя царской истории учреждение трех триб произошло одновременно, на первых порах существования римского государства. Как основание палатинского города по необходимости совершилось inaugurato, а поэтому первого царя и основателя, Ромула, объявили первым римским авгуром, так наоборот, из необходимости особенной инавгурации «сабинского» поселения, при самом же основании, вывели заключение, что основателем пригородного поселения был первый авгур тациев или сабинян, Тит Таций.

1Моммзен Die Tatiuslegende, Hermes т. 21 (1886), стр. 570—584; Низе Hist. Zeitschrift т. 59 (1888), стр. 498—505; Кулаковский, К вопросу о начале Рима, Киев 1888, гл. III: Аборигины и Сабины.
2Солин 10, 2 Моммз.: Palatium aliquamdiu Aborigines habitaverunt, profecti Reate; Fest. p. 331. Sacrani appellati sunt Reate orti, qui ex Septimontio Ligures Siculosque exegerunt.
3Относительно названия второй трибы в наших источниках встречается замечательное разногласие. Если не обратить внимания на разницу суффиксов, то имя трибы дошло до нас в двух различных коренных формах. У Цицерона (De rep. 2, 20, 36), Ливия (1, 13, 8; 1, 36, 2: 10, 6, 7), Проперция (4, 1, 31), Овидия (Fasti 3, 131), далее в лексиконе Феста (Paul. p. 366 Titienses tribus a praenomine Tati regis appellata esse videtur. Titia quoque curia ab eodem rege est dicta; cp. 344 Turmam. 355 Sex vestales) имеется форма Titienses. У Варрона же (De l. l. 5, 55) во всех рукописях, в том числе и в Laurentianus (F.), читается Tatiensium Ramnium Lucerum, а затем: nominati, ut ait Ennius, Titienses (так F., младшие рукописи tatiens tacienses) ab Tatio, Ramnenses ab Romulo, Luceres, ut Iunius, ab Lucumone. В других местах того же сочинения Варрона (5, 81, 89, 91), рукопись F. дает обычное чтение Titium Titiensium, младшие же держатся засвидетельствованной 5, 55 формы Tatium Tatiensium. Плутарх (Ромул 20), который в других местах пользовался трудами Варрона, своей транскрипцией Τατιήνσης (τοὺς μὲν ἀπὸ Ρωμύλου Ῥαμνήνσης, τοὺς δὲ ἀπὸ Τατίου Τατιήνσης) подтверждает Tatienses, как форму принимаемую Варроном. Та же форма, должно быть, была и у Энния, так как он производил имя трибы a Tatio, а не a Tito или a T. Tatio. Поэтому нельзя не согласиться с Л. Мюллером (Q. Enni reliquiae ann. I fr. LXXIV h.), пишущим у Варрона (L. L. 5, 55): ager Romanus primum divisus in parteis tris — Tatiensium Ramnium Lucerum: nominatei, ut ait Ennius, Tatienses ab Tatio, Ramnenses ab Romulo, Luceres, ut Iunius, ab Lucumone. Мы в своей статье будем держаться формы Tatienses как засвидетельствованной Эннием и Варроном, нашими древнейшими свидетелями. В пользу формы Tatienses, как мы увидим, говорит и древнейшая форма прилагательного — имя Tatius. От него произведено имя прил. Tatiensis, множ. число которого опять сократилось: Taties вместо Tatie(n)ses (ср. Бехтеля Bezzenbergers Beitr. т. 7 стр. 5).
4Fest. p. 119. Lucerenses et Luceres, quae pars tertia populi Romani est distributa a Tatio et Romulo, appellati sunt a Lucero Ardeae rege, qui auxilio fuit Romulo adversus Tatium bellanti.
5Cic. De rep. 2, 8, 14 populumque et suo (Romulus) et Tati nomine et Lucumonis, qui Romuli socius Sabino proelio occiderat, in tribus tres curiasque triginta descripserat.
6Serv. ad Aen. 5, 560; Varro tamen dicit Romulum dimicantem contra T. Tatium a Lucumonibus, hoc est Tuscis, auxilia postulasse, unde quidam venit cum exercitu, cui recepto iam Tatio pars urbis est data; a quo in urbe Tuscus dictus est vicus; — ergo a Lucumone Luceres dicti sunt.
7Для полного опровержения Варрона было бы важно выяснить, откуда взялось имя Lucumo, или, другими словами, что возбудило римского ученого, впервые задавшегося вопросом о происхождении люцеров, придать имени эпонима люцеров форму Lucumo, а не Lucerus, что гораздо ближе подходило к названию трибы. Слово Lucu-mo, если оно было латинское — ничто не мешает также и этрусское слово lucumo признать одним из многих слов, заимствованных этрусками у италийцев — имеет тот же суффикс, как например salmo temo pulmo termo. У Тарквиния Приска, как известно, было два имени, Lucumo и Lucius. По мнению некоторых древних авторов, одно имя только видоизменение другого (Cic. De rep. 2, 20, 35 Lucius Tarquinius — sic suum nomen ex etrusco nomine inflexerat. Дион. Алик. 3, 48 Λεύκιον ἀντὶ Λοκόμωνος τίθεται τὸ κοινὸν ὄνομα. Auct. de praenom. p. 745, 10 Kempf: Lucii — ut quidam arbitrantur, a Lucumonibus etruscis). Несмотря на неодинаковое количество гласного, довольно вероятно, что в самом деле Lucumo и Lucius выражали одно и то же. Также, думаем, возможно, что помимо формы Luceres в старину употреблялись варианты с другими суффиксами. У Павла (Epit. Festi p. 120) читаем: Lucomedi a duce suo Lucumo dicti, qui postea Lucereses sunt dicti (ср. Проперция 5, 2, 51 Tempore, quo sociis venit Lycomedius armis; 5, 1, 29 prima galeritus posuit Praetoria Lycmon — Hinc — Luceresque coloni). Если слова Павла a duce suo Lucumo dicti не испорчены из Lucumone dicti или Lucomedio dicti, то у нас будут три формы эпонима: Lucerus, оттуда Lucereses Luceres, Lucomedius соответственно имени трибы Lucomedii, и, наконец, Lucumus или Lucumo. Что касается Lucomedii, то мы считаем эту форму чисто латинской, не смотря на греческий вид ее (см. Lycomedius у Проперция), напоминающий Λυκομήδης Λυκομῆδαι. Суффикс edius служит для производства дериватов имен, как например Pappedius Popedius Attiedius Appedius Mammedia Titedius от Attius Titus и т. д. Так же, кажется, Lucumedius произведено от Lucumus. Мы предполагаем, что этого Lucumus авторы превратили в Lucumo, чтобы придать более вероятности мнимому происхождению третьей трибы из Этрурии, а Lucumonibus etruscis. Таким же образом, изменением суффикса, приближено к этрусскому языку имя Caeles Vibenna, которое во всех рукописях Варрона (L. L. 5, 46), между прочим и в флорентийской F, написано Vibennus (ср. лат. Sisennus Spurinus Aulinus, этр. Sisenna Spurinna Aulinna). Итак, рядом с формами имени трибы Lucereses (эпоним Lucerus) и Lucomedii (эпоним Lucumedius) она, вероятно, называлась также и Lucumi (эпоним Lucumus или Lucumo).
8Caelius mons a Caele Vibenno, Tusco duce nobili, qui cum sua manu dicitur Romulo venisse auxilio contra Tatium regem. hinc post Caelis obitum quod nimis munita loca tenerent neque sine suspicione essent, deducti dicuntur in planum. Цитата Сервия из Варрона приведена выше, стр. 72, примеч. 3.
9Плут. Ром. 20 ὠνόμασαν — Λουκερήνσης διὰ τὸ ἄλσος, εἰς ὅ πολλοὶ κατάφυγόντες, ἀσυλίας δεδομένης, τοῦ πολιτεύματος μετέσχον· τὰ δ᾿ ἄλση λούκους ὀνομάζουσιν. Schol. Cic. Verr. p. 159, Luceres a luco, quem asylum vocaverat Romulus, Schol. Pers. 1, 20; Auct. orig. gentis Rom. 12 a luci communione Luceres appellavit. С этой этимологией согласился и Швеглер R. G. 1, 590.
10Tac. Ann. 4, 65 hand fuerit absurdum tradere montem eum Querquetulanum cognomento fuisse, quod talis silvae frequens fecundusque erat, mox Caelium appellitatum a Caele Vibenna.
11Rhein. Mus. N. F. 18, 447.
12Это своеобразное деление, вероятно, основано на соображениях этимологической правильности. Если mons Caelius была названа от имени Caeles, то второе имя Vibenna должно было показаться лишним и нарушало только правильность производства. С другой стороны желательно было иметь двух основателей, Целийского поселка и этрусского квартала, основание которых Веррий Флакк, кажется, считал одновременным, в противоположность Варрону, по мнению которого этруски Целия впоследствии были переведены в Tuscus vicus.
13См. Кулаковского: К вопросу о начале Рима, стр. 113.
14Оба противоположных друг другу мнения, кажется, были известны Дионисию Галикарнасскому. Он старается выйти из затруднения путем компромисса. Поэтому он относительно происхождения третьей трибы осторожно признает производство имени mons Caelius от Καίλιος, то есть Целеса Вибенны (2, 36), не отвергая однако и существования Лукумона (2, 37). Албанцы наконец, по его рассказу, поселились не на Целии, а были расселены по всем частям города (3, 31), хотя с другой стороны признается, что эта гора была присоединена к городу Туллом Гостилием, переселившим албанцев (3, 1).
15Chron. pasch. 1, 204 Bonn. Malalas 1, 171 Bonn. Suidas s. v. Καπιτώλιον.
16Кедр. 1, 238 Bonn, Малала 1, 169 сл. Excerpta barb. p. 199.
17Установленное нами по догадке значение термина Alba, думаем, подходит и к Альбе Лонге, что является некоторого рода поверкою высказанного выше мнения. Ливий (5, 15, 2 lacus in Albano nemore) и Цицерон (pro Milone 31, 85 luci Albani) свидетельствуют об албанских рощах и лесе. Ссылаемся далее на авторитетное показание Рудорфа (Gromatische Institutionen в Die Schriften der römisclien Feldmesser 2, 259 сл.) В древнейшие времена, говорит он, дремучие леса составляли границы нескольких народов или общин, поэтому и Сильван древнейший бог границ (tutor finium). Место, где сходились границы трех, четырех или более областей (compitum, confinium), имело особенную важность. При ежегодных обходах границ здесь встречались представители соседних государств и сопровождавший их народ, происходили общее жертвоприношение и жертвенный пир. Для помещения такой массы народа расчищали лес (nemus). Кроме того, для животных, назначаемых к приношению в жертву, требовалось пастбище. Расчищенная площадь, служившая сборищем людей во время празднеств, называлась lucus. Такие священные luci со временем делались местами для совещания (conciliabula) об общих делах соседних общин; они служили также для хранения (depositoria) общей военной добычи. Таким образом, подобные священные расчищенные места (luci) делались центрами союзов. По свидетельству Катона (fr. 58 Peter), например, священная росчисть Дианы г. арицийском лесу (lucus Dianius in nemore Aricino) была центром одного союза восьми латинских городов. Не требуется, думаем, после этого многих слов для того, чтоб прийти к убеждению, что священное место, называемое Alba Longa, служившее союзным центром латинских городов, во всех отношениях соответствовало указанным только что условиям. Развитие ее из священной росчисти, так сказать, пред нашими глазами. Для большого числа союзников и собирающейся к празднествам толпы требовалось расчистить особенно большую площадь, оттуда и название Alba Longa, то есть, широкая росчисть.
18Serv. ad Aen. 10, 202 Mantua tres habuit populi tribus, quae et in quaternas curias dividebantur.
19В этом смысле О. Мюллером и Дееке толкуются слова Варрона (De l. l. 5, 55) sed omnes haec vocabula (sc. Tatienses Ramnenses Luceres) tusca, ut Volnius, qui tragoedias tuscas scripsit, dicebat. Разгадать, на чем основывалось рассуждение Вольния, конечно невозможно. Может быть, он и просто имел в виду какую-нибудь этимологию, которая, как большинство этимологий латинских слов из чужих языков, например, греческого, основана на каком-нибудь созвучии. Впрочем, этрусский язык, кажется, изобиловал словами, заимствованными из языков покоренных италийских племен. Во всяком случае неопределенное и голословное показание Вольния не может мешать нам в именах римских триб видеть старинные латинские слова. Такого мнения, между прочим, и Швеглер (R. G. 1, 500).
20См. Моммзена Röm. Staatsrecht 3, 114 сл.
21Моммзен (R. Staatsr. 3, 95).
22Швеглер (R. G. 1, 736): Новое деление примыкало к старому. Палатинская триба соответствовала старой трибе рамнов, коллинская — тициям, субурская, главную часть которой составлял Целий, люцерам. Прибавилась только вновь приставшая к городу часть, эсквилинская.
23Die älteste Gliederung Roms, в Eranos Vindobonensis, Wien 1893, стр. 345 сл.
24Historische Zeitschrift N. F. 23 (1888). стр. 500 (не указано Борманом); Müllers Handbuch d. Altertumswiss. 3, 585.
25Ср. определение Веррия Флакка у Геллия 18, 7, 5 tribus et curias dici et pro loco et pro iure et pro hominibus. Моммзен (St.-R. 3, 96) говорит: die beiden römischen Tribusordnungen, die wir kennen, beruhen gleichmässig auf der Bodentheilung.
26Встречаются следующие варианты имени: ῞Υλλοι, Ὑλλήεις Ὑλῆες Ὑλλεῖς Ὑλλειοι Общая основа их ὕλλη, то есть σύλϝη = silva, причем λϝ путем правильной ассимиляции перешло в λλ, и в форме ὕ̄λη удвоение согласного заменено протяжением гласного.
27Такой смысл О. Мюллер (Die Dorier 1, 105 ср. 2, 71) придает стихам «Илиады» (В 655) οἳ Ῥόδον ἀμφινέμοντο διὰ τρἰχα κοσμηθέντες Λίνδον Ἰηλυσόν τε καὶ ἀργινόεντα Κάμειρον. Одна часть города Аргоса называлась τὸ Παμφυλιακόν (Плут. π. ἀρετ. γυν. 4). Δύμη, по показанию Исихия, ἐν Σπάρτὴ φυλή καὶ τόπος.
28H. Ridgeway, The Homeric Land-System (Journ. of Hellenic Studies 6, 319—339).
29См. статью Ф. Г. Мищенка, Общность имуществ на Липарских островах: Журнал Министерства Народного Просвещения. 1891, ноябрь.
30Доказательством служит существование трех фил в родосской колонии Акраганте (C. I. G. 5491).
31Παμφυλία, как известно, имя страны на южном побережье Малой Азии, с очень древних времен заселенная греческими колонистами. Из имени страны мы заключаем, что она в старину составляла одну обширную общину, несмотря на существование в ней нескольких городов. Указываем для аналогии на громадную общину уральских казаков, основанную в XVI веке русскими выходцами из московской области. Вся земля на пространстве 700—800 квадратных верст состоит здесь в нераздельном владении и пользовании населения в 50 000 человек. Подобную же общину составляли еще не в очень давнее время донские казаки. В связи с памфильцами, по-видимому, находились и кипрские греки, на что указывает родство их наречия с памфильским. Остров звали Κύπρος (ср. скр. anu-cuc, стремиться к чему душою, лат. cupio и Κύπρις, имя богини любви и вожделения) и Μηιονίς (от μαίομαι желать) и Σφηκία (от осн. σφη, svē свой, см. скр. svāka собственник, собственность). В противоположность к общей земле (παμφυλία), на острове предоставлялось присвоить землю «по желанию».
32Сергеевич, Русские юридические древности, 1. 220.
33Сергеевич, 1, 222.
34Очерк истории сельской общины на севере России, П. А. Соколовского. стр. 165.
35Не желая слишком уклониться от своего предмета, мы не будем распространять здесь своего исследования также и на ионийские филы. Довольствуемся несколькими намеками. Ионийская система совпадает с дорийской, с той только разницей, что прибавлена одна фила Ὅπλητες. Обыкновенное толкование (=ὁπλὶται) заставляет предполагать, что эта фила пред другими пользовалась преимуществом полного вооружения. Из всех списков однако явствует, что Ὅπλητες занимали последнее место, а следовательно трем старшим филам как младшая уступали чином. Слово ὅ-πλητες составлено из ὁ — (см. ὅ-πατρος) и πέλω (жить). Выражение Ὅπλητες (живущие вместе) относилось, думаем, к городскому общежитию в противоположность к разбросанным поселкам и дворам сельских фил. Происхождение у ионян особенной городской филы свидетельствует о том, что городская жизнь у ионян достигла более скорого и полного развития, чем у дорян. В Аттике области отдельных местных фил, вероятно, отчасти совпадали с димами. Территориальные и коммунальные единицы, состоящие из трех или, после возникновения общего центра, из четырех фил в Аттике соответствовали союзам трех или четырех димов. Из четырех димов состояла и городская область Афин. Один из них Κυδαθηναῖοι, как известно, заключал в себе древнюю πόλις или ἀκρόπολις. К одной городской филе в Ионии часто прибавлялось еще до трех-четырех новых, из населения присоединившихся к главному городу областных городов.
36Моммзен, Röm. Staatsrecht 3, 6. Формула P. R. Q. объясняется Моммзеном иначе, чем у нас: Quirites прибавлены к P. R. только для специализации одного и того же понятия. Против этого объяснения однако говорит другая формула, обозначающая совокупность римской общины: populus et plebs или populus plebesque; здесь, кажется, нельзя сомневаться в том, что pop. Rom. старая патрицианская община, из соединения которой с плебеями состоял весь народ. Моммзен постарался умалить доказательность второй формулы, прибегая к таким казуистическими толкованиям, которых нельзя не назвать натянутыми (R. G. 1, 308).
37Для определения квиритского права, как известно, особенно важно, как судить о даровании особенного ius Quiritium латинам в период императоров. Перегринам даруется не ius Q., а civitas (Plin. ad Trai. 5, 11), из чего можно заключить о какой-то особенности квиритского права. Всего вероятнее, под латинами должно разуметь так называемых Latini Iuniani, не пользующихся правом собственности, которое заключалось именно в ius Q. С другой стороны юристы, Ульпиан и Гай, под ius Q. разумеют civitas Romana.
38См. Моммзена, Die Tatiuslegende, стр. 572.
39См. Моммзена, стр. 577.
401, 33, 2 circa Palatinum sedem veterum Romanorum.
41За родство двух имен особенно стоит Моммзен (R. G. 1, 43). Различие гласной в Ramnes и Romani, говорит он, не препятствует их сближению; то же самое изменение гласной замечается еще в примерах pars portio, farreum horreum, Fabii Fovii, vacuus vocivus. Относительно этимологии слова Roma я, после нового пересмотра вопроса, более не придерживаюсь предлагаемого мною в другом месте производства (Zur röm. Königsgesch. стр. 43).
42У Дионисия 2, 65 Roma quadrata ἡ τετράγωνος Ῥώμη употребляется еще в другом смысле. Померий Ромула имел форму неправильного четырехугольника, поэтому у Дионисия город Ромула назван четырехугольным Римом. Этим, само собою, нисколько не умаляется достоверность Фестова показания, ничего общего не имеющего с другою Roma quadrata. Иордан (Topogr. 1, 1, 168) без всякого основания презрительно отзывается о драгоценных словах Феста, очевидно только потому, что он не понял их.
43Festi epit. p. 10 Romae mons Quirinalis Agonus (?) et Collina porta Agonensis. Квиринальские салии (Salii Collini) называли себя также Salii Agonenses (Варр. De l. l. 6, 14). Считаем возможным, что название collis Quirinalis только приурочено народной этимологией к богу Quirinus, храм которого находился на холме. Так как часто перепутывались звуки k и q, то Quirinalis может быть в родстве с корнем cer-, от которого происходят Ceres и silicernium (ср. Фика V. W. 1, 422 ker kere — кормить: κορέννυμι, лит. szeriù кормлю, paszaras корм, szèrmenys похоронный обед = silicernium). Не того же ли происхождения Iocus Ceroliensis и Carinae?
44Представляя себе, по догадке, картину древнейших земельных порядков Рима, оставления свободной неразмежованной общей земли, служившей пастбищем, а потом захватываемой незаконным образом частными лицами, мы еще не знали, что эта же картина рисуется с натуры в ветеранских колониях Фронтином (De controversiis agrorum pag. 18 Lachm.). Приводим его описание: relicta sunt et multa loca quae veteranis data non sunt. haec variis appellationibus per regiones nominantur; in Etruria communalia vocantur, quibusdam provinciis pro indiviso, haec pascua multi per inpotentiam invaserunt et colunt: et de eorum proprietate solet ius ordinarium moveri, non sine interventu mensurarum, quoniam demonstrandum est quatenus sit adsignatus ager.
45Присоединяемся к мнению Моммзена (R. St.-R. 3, 5) о близком родстве слов Quirites и curia. Не думаем однако, что прямое производство первого от второго верно. По примеру Корссена производим и curia и Quirites от предлога cum (co-cu) и основы ves обитать, жить.
46Первый вариант встречаем у Дионисия 2, 51, второй у Ливия 1, 14 и Плутарха (Ром. 23). Оба варианта согласны в том, что виновниками были родичи Тация и разбойники.
47На той же почве возник и образ Метия Курция, предводителя сабинян. Metius Curtius — это тот qui metas curtat «сократитель конечных столбов», то есть, пределов неразмежованной общинной земли. Этот первообраз «Сабинян», захватывавших пустопорожнюю землю римскую, в исторической легенде по созвучию соединен с lacus Curtius, являясь эпонимом последнего. На самом же деле Curtius в имени lacus Curtius сравнительная степень имени прилагательного curtus, древнелатинская форма вместо curtior. Он сократился из большого болота, когда-то находившегося на месте форума (ср. Беккера R. A. 1, 283).
48Солин, стр. 10 изд. Моммзена: ceteros reges quibus locis habitaverunt dicemus. Tatius in arce, ubi nunc aedes est Junonis Monetae. Преллер (R. M. 2, 352) выражается так: T. Tatius wohnt als sabinischer Priesterkönig und Augur auf der Arx.
49Fest. p. 18 Auguraculum appellabant antiqui, quam nos arcem dicimus, quod ibi augures publice auspicarentur. Ст. Марквардта R. St.—V. 3, 399.
50Симмах, Epist. 10, 28 (55), см. Преллера R. Myth. 2, 234.
51Варрон, De l. l. 5, 46 hinc oritur caput sacrae viae ab Streniae sacello, quae pertinet in arcem, qua sacra quotquot mensibus feruntur in arcem et per quam augures ex arce profecti solent inaugurare.
52Ливий 1, 55 ср. Варрон De l. l. 5, 74. Дион. 2, 50.
53Рудорф, D. Röm. Feldmesser 2, 320; Ниссен, Templum, стр. 8; Марквардт R. St.-V. 3, 408.
54Ascon, in Cic. Scaur, p. 18 K.-Sch. Об этом месте Швеглер (R. G. 1, 318) и Марквардт (R. St.-V. 3, 252).
55Швеглер R. G. 1, 516.
56Festi epit. p. 305. Tituli milites appellantur quasi tutuli, quod patriam tuerentur, unde Titi praenomen ortum est.
57К наблюдениям авгуров применяется глагол tueor Варроном (De l. l. 7, 7) quaqua tuiti erant oculi, a tuendo primo templum dictum; quocirca coelum qua tuimur dictum templum. Для полноты приводим несколько других попыток объяснения имени Titus Tatius. Ваничек (Gr.-Lat. Etym. Wörterbuch 1, 281) производит его от tata «татя» T. Tatius, по его переводу der väterliche Titus d. i. Titus, der Vater, Ahn der Tities. И. В. Нетушил (Записки Харьковского университета 1893, кн. 1, стр. 18) переводит titus «уважаемый», очевидно думая о греческом τίω τἰνω ἄντιτος и т. п. Это сближение однако решительно невозможно по причине фонетики. Τίω происходит от индоевропейского qeio (ср. санскритское cay). Переход звука q в t, свойственный греческому языку, в латинском без примера (ср. τις, τέτταρες, τελέθω и quis quattuor, colo). Если потребуется греческая аналогия, укажем на слово τιτᾶνες (из τϝιτᾶνες), основное значение которого, вероятно, было «защитники», что следует из выражения τιτᾶνας βοᾶν или καλεῖν в смысле «звать защитников».
58Циц. de rep. 2, 9, 16 Romulus — quod principium rei publicae fuit, urbem condidit auspicato, et omnibus publicis rebus instituendis qui sibi essent in auspiciis ex singulis tribubus singulos cooptavit augures. Лив. 4, 4, 2 pontifices augures Romulo regnante nulli erant, ab Numa Pompilio creati sunt.
59Циц. 2, 9, 16; Лив. 10, 9, 2 ut tres antiquae tribus Ramnes Titienses Luceres suum quaeque augurem habeant, aut, si pluribus sit opus, pari inter se numero sacerdotes multiplicent.
60Hist. 2, 95 Augustales — quod sacerdotium, ut Romulus Tatio regi, ita Caesar Tiberius Iuliae genti sacravit.
61Дионисий, 2, 52 θάπτεται δὲ εἰς Ῥὡμην κομισθεὶς ἐντίμῳ ταφῇ καὶ χοὰς αὐτῷ καθ᾿ ἕκαστὸν ἐνιαυτόν ἡ πόλις ἐντελεῖ δημοσίας.
62Tacit. Ann. 1, 54 Idem annus novas caerimonias accepit addito sodalium Augustalium sacerdotio, ut quondam T. Tatius retinendis Sabinorum sacris sodales Titios instituerat.
63De l. l. 5, 88 Sodales Titii dicti… quas in auguriis certis observare solent. Пропущенные в рукописях слова дополняются обыкновенно, по догадке Помпония Лэта: ab titiis avibus, по предложению же Шпенгеля ab avibus titiantibus, то есть, Титии названы по чирикающим птицам, которых имеют обыкновение наблюдать при известных авгуриях.
64Преллер (R. M. 1, 352): auch die Sodales Titii bezogen sich speciell auf das Augurenwesen.
65Римские авторы под Sabinorum sacra понимали культ двенадцати божеств, перечисляемых Варроном (De l. l. 5, 74) с ссылкой на annales, вероятно Энния, затем Дионисием (2, 50) и блаженным Августином (Civ. D. 4, 23). В этом списке не встречаются некоторые из важнейших божеств сабинян, известные по другим источникам, например, Санк, Минерва и Ферония. Зато в списке есть такие божества, которые, без сомнения, издревле чтились латинами, например, Сатурн, Опс и Диана, и которых, следовательно, вовсе не нужно было вводить от сабинян (ср. Швеглера R. G. 1, 249 и Моммзена R. G. 1, 55). Сабинское происхождение двенадцати божеств поэтому становится крайне сомнительным. Оно, вероятно, только выведено заключением из мнимой сабинской национальности Тита Тация, которому по подлинному преданию, должно быть, приписывалось основание этих двенадцати культов. О характере поклонения этим божествам, по-видимому, не имелось никаких твердых данных. Ливий (I 55) говорит о настоящих храмах (fana sacellaque), основанных на Капитолии Тацием и уничтоженных затем Тарквинием; Варрон, а кажется и Дионисий, довольствуются предположением двенадцати жертвенников (arae, βωμοί). Но на самом деле, вероятно, ни храмов, ни жертвенников никогда не было, а рассказ Ливия вымышлен для того, чтобы объяснить факт поклонения на Капитолии одному только Термину, а не остальным. Предание о культе двенадцати божеств, учрежденном Титом Тацием, не могло, конечно, быть выдумано без известного основания. Сочетание «сабинских» божеств напоминает собою подобные сочетания, принятые в так называемых precationes. У Цицерона (De r. p. 3, 20, 52) и Феста (p. 161 Marspedis) цитуются две такие augurum precationes, а Сервий (Ad. Aen. 12, 176 precatio autem maxima est, cum plures deos quam in ceteris partibus auguriorum precantur, eventusque rei bonae poscitur) упоминает еще об одной precatio maxima авгуров, которая, вероятно, произносилась при так называемом augurium Salutis(Марквардт R. St.-V. 3, 407). Augurium Salutis, как известно, совершалось и ежегодно, и в особенных случаях, например до данному в сражении обету полководца (Марквардт, 3, 377). Не случайно, может быть, и Тит Таций, по преданию, основал культ двенадцати божеств по обету, данному во время сражения. Считаем возможным высказать догадку, что божества Тита Тация извлечены из одной авгурской precatio, — думаем, авгуров-тициев.
66Die Tatiuslegende, стр. 583.

[Александр Энман]

Еще третий вопрос после Моммзена нуждается в новом рассмотрении. Нибур, как известно, полагал, что город Рим образовался из соединения трех отдельных городов, согласно числу триб. Кроме палатинского города Рамнов, древнейшего Рима, на Квиринальском холме и на Капитолии находился Квириум, город квиритов, тациев или сабинян. Третий город на Целии был Люцерум, селение люцеров. Догадка Нибура, в измененном виде, возвращается у Моммзена. Со свойственной ему гениальностью рисует он картину древнейшего города, центром которого была палатинская гора (R. G. 1, 49 сл.) и пределы которого совпадали с Септимонцием Феста. Против этого города «горных римлян» (Romani montani) высился на Квиринальском холме другой город «римлян холма» (Romani collini). Картина этого города менее ясна по той простой с.82 причине, что о первом городе в римской традиции есть очень положительные данные, о втором, собственно говоря, никаких показаний нет. Гипотеза Моммзена о существовании особого квиринальского города встретила в ученой литературе более или менее резкую оппозицию. Противники Моммзена ссылаются на полное молчание источников о втором городе и на отсутствие всяких следов древних укреплений на Квиринальском холме. Но оба аргумента верны только по отношению к городскому характеру селения на Квиринале. Принять предположение о существовании такого селения, к которому принадлежал и Капитолий, вполне возможно. Это селение сабинян, память о котором сохранилась в римском предании (Швеглер R. G. 1. 480). Оно лежало за хорошо известными пределами старого города. Также за городом, на Целии, по преданию, с древнейших времен находился поселок так называемых албанцев. Если верно, что Квиринальский холм не был обведен стеною, другими словами, не был городом, то с другой стороны вероятно, что обитатели двух загородных поселков некогда пользовались известной самостоятельностью по отношению к городскому населению. Они отличались отдельными именами — Sabini и Albani, имели свои отдельные sacra — Sabina и Albana, свою курию, древнюю curia Hostilia, и свою собственную крепость — Капитолий, куда они могли спасаться во время войны. Римский пригород хотя не развился до полного города, но во всяком случае носил в себе зародыши города. Из подобных открытых поселков, лежавших вокруг одного укрепленного убежища, без сомнения, когда-то образовался и палатинский Рим, образовалось, по всей вероятности, большинство городов Италии, Греции и остальных европейских стран. Не достигнув полного городского развития, этот пригород Рима соединился когда-то с городом, а из слияния обоих вышел тот Рим, с которым мы встречаемся в начале исторического времени. При таких предположениях представляется возможным принять и общее положение Моммзена о двойном составе населения Рима и согласовать его с нашим преданием. Прибавляем, что деление городского населения на montani, старогородных, и pagani, пригородных, долго еще сохранялось в сознании римлян; оно, между прочим, известно Цицерону (De domo 28, 74)20. К представляемой нами картине вполне, думаем, подходят с.83 и трибы. На основании предания мы можем утверждать, что рамны, народ Ромула, составляли население старого города, а сабиняне Тита Тация, то есть, триба тациев, занимали Квиринальскую гору, люцеры же или албанцы — Целийскую. По отношению к старому городу одна триба была городская, две пригородные. Каждая занимала известную часть площади, занимаемой впоследствии городом. Этим не исключается, чтобы каждой трибе принадлежали также и поля в окружающей загородной области, так что согласно Варрону (De l. l. 5, 55) ager Romanus primum divisus in partes tris, a quo tribus appellata Tatiensium, Ramnium, Lucerum. Отдельное жительство необходимо вытекает из самого понятия tribus, заключающего в себе непременно деление почвы21. Деление городской почвы на три трибы подтверждается и позднейшими четырьмя городскими трибами, близко примыкающими к древнейшим трибам22. Несмотря на это, Моммзен по какому-то странному произволу решает, что деление почвы между тремя трибами относилось только к загородной области (ager Romanus), тогда как в городе тиции, рамны и люцеры с самого начала жили вперемешку (R. G. 1, 52; R. St. 3, 98). Мы полагаем, что Моммзен и в этом пункте напрасно преградил путь всякому успешному исследованию вопроса. Вопрос, как нам кажется, в том, по какой причине земля римской общины в древнейшее время была разделена на три части и каким образом заселялись эти части и сделались частями общего города.

Прежде чем приступить к изложению своего взгляда на происхождение и значение триб, мы вкратце коснемся еще недавно появившейся статьи Бормана23. Цель этой статьи сводится к полному отрицанию факта существования трех древнейших триб. Первенство этого открытия принадлежит не Борману, а Низе24, заявившему еще в 1888 г., что «по сравнительно лучшей версии царской истории, у Ливия, Тиции, Рамны и Люцеры не трибы, не отделения всего народа, а центурии с.84 всадников. Это значение их единственное, доказанное фактами; в качестве триб они никогда, вероятно, не существовали. Дело в том, что Ливий о трибах говорит действительно не при изложении царской истории, а позже, в десятой книге (10, 6, 7); в первом же месте (1, 13, 8) приписывает Ромулу устройство трех центурий всадников, как известно, соименных с тремя трибами. Молчание Ливия о трибах в первой книге комментаторами его объяснялось или особенными соображениями автора или просто тем, что он в течении рассказа не находил удобного случая или надобности говорить о трибах. В десятой книге нашелся такой случай, которым он и воспользовался. Упомянуть же именно об устройстве и наименовании центурий при Ромуле для Ливия необходимо было потому, что он несколько далее возвращается к этому факту, по поводу знаменитой истории Атты Навия (1, 35). Аргументация Низе, что Ливий о трибах ничего не знал, потому что не сказал о них, где, может быть, в самом деле и следовало бы ему сказать, эта аргументация очень натянутая. Едва ли не натянутее еще вторая мысль, что незнание лучшего представителя анналистики доказывает отсутствие всякого достоверного предания. О трибах, кроме Ливия в десятой книге, пишут не мало очень почтенных писателей. Кроме Дионисия, тоже представителя анналистики, есть предание римских археологов. Свидетельства их для всех вопросов государственных, сакральных и бытовых древностей полнее и компетентнее, чем свидетельства анналистов. У Варрона и Феста есть множество данных, не встречающихся у Ливия. Неужели этими драгоценнейшими материалами можно пренебрегать, потому что Ливий, «сравнительно» лучший представитель анналистики, не обнаруживает знакомства с ними? Этот пробел в аргументации Низе пополняется Борманом. Сведения Варрона о древнейших трибах считались до сих пор самыми авторитетными. По мнению Бормана, три трибы, никогда не существовавшие, выдуманы Варроном. Слово tribus, по Варрону производится от tres. Следовательно, древнейшие трибы были третями. На самом же деле с древнейших времен были четыре трибы городских и известное число сельских. Варрон для оправдания своей этимологии предположил, что еще раньше Сервия Туллия существовали три трибы, имена которых он заимствовал у существующих еще в его время центурий всадников так как все устройство римского войска, число легионных солдат, военных трибунов и т. д., казалось, находятся в зависимости от числа триб. Доказательством того, что трибы сочинены Варроном, по с.85 мнению Бормана, служит молчание всех авторов, писавших до Варрона. Тациями, Рамнами и Люцерами у них называются не трибы, а центурии всадников. Все авторы, говорящие о трибах, познакомились с ними благодаря Варрону. Мы думаем, что это вовсе не так и что у Бормана это доказательство получилось только при помощи сильных натяжек. Что касается доварроновой литературы, то весь onus probandi сваливается у Бормана опять на несчастного Ливия. В первой книге он пользовался анналистами времени Суллы. В то время Варрон только что родился, следовательно, свидетельство Ливия древнее Варрона. В десятой книге зато тот же Ливий моложе Варрона. До Варрона и Суллы жили Энний и Юний Гракхан, современник Гракхов. На них ссылается Варрон (De l. l. 5, 55). «Римская область, — пишет он, — сначала делилась на три части, откуда триба называемая Тациев, Рамнов и Люцеров. Наименованы, как говорит Энний, Тации от Тация, Рамны от Ромула, Люцеры, согласно Юнию, от Лукумона». Варрон ясно говорит, во-первых, о происхождении триб из деления римской области на три части, а во-вторых, об этимологии имен этих же триб, причем он ссылается на Энния и Юния, также, значит, говоривших о трибах. Сказание о Лукумоне ведь сводилось к тому, что из этрусского войска его образовалась триба Люцеров. По голословному утверждению Бормана, Энний и Юний говорили не о трибах, но о центуриях всадников, о которых на самом деле нет слова в цитате Варрона. Превратив таким образом всех доварроновских свидетелей о трибах в свидетелей о центуриях, Борман переходит к тезису, что во время Варрона и после него не было никакого другого предания о трибах. О них сообщается целый ряд сведений в лексиконе Феста. До сих пор считалось одной из наиболее прочных основ критики, что Фест передает учение Веррия Флакка, противника Варрона. Сведения Феста о трибах (см. Lucereses, Lucomedi, Titiensis tribus, Sex Vestae sacerdotes) заметно отличаются от варроновых. Борман устраняет и это предание простым заявлением, что Фест воспользовался Варроном. Из Варрона, говорит он, взято, вероятно, также показание Ливия в десятой книге, решая таким образом предвзятым мнением темный вопрос об источниках первой декады Ливия и рассеянных по ней археологических заметок. Относительно Цицерона (De rep. 2, 9, 16), Дионисия и поэтов, Проперция и Овидия, у которых также встречаются определенные показания о трибах, с.86 Борман не обмолвился ни одним словом; вероятно, не стоило особенно говорить о том, что и они вполне зависимы от Варрона. Из такого беспристрастного разбора свидетельств не трудно вывести результат, что ни один писатель, кроме Варрона, не знал о существовании трех триб, а всем известны были только три центурии Тициев, Рамнов и Люцеров. Теперь возникает интересный вопрос: откуда же взялись эти центурии, если не из трех триб? Это, говорит Борман в конце статьи, нам пока неизвестно; но, может быть, оно выяснится через несколько времени, если изучение римских и италийских древностей будет прогрессировать в тех же размерах, как оно прогрессировало за последние пятьдесят лет, благодаря редким заслугам Моммзена. Знаменитый архигет римских штудий давно уже высказался о происхождении центурий всадников: в противоположность к ежегодно меняющемуся составу пешего войска, в коннице постоянно служили одни и те же граждане. Поэтому в ней и сохранялись древнейшие порядки римского войска. Центурии всадников распадались на дважды три центурии Tities, Ramnes и Luceres и двенадцать новых безымянных. Первые соответствовали древнейшему делению народа, так как все войско сначала состояло из контингентов трех триб. В пешем войске этот порядок был заменен другим, в коннице он остался нетронутым, прибавились лишь новые центурии к старым (R. St.-R. 3. 106 сл.). Прибавляем, что особые имена старых центурий и безымянность других решительно допускают только одно объяснение. У каждой из первых сначала был свой особый состав, иначе не нужно было различать их особыми именами; безымянные центурии, как и центурии пеших, набирались из всех полноправных граждан без различия. Наконец, обращаем внимание и на аналогию древнейших порядков греческих с предполагаемым Моммзеном римским порядком. В «Илиаде» уже (В 362) Нестор советует Агамемнону расставить войско по филам и фратриям (κατὰ φῦλα, κατὰ φρήτρας), чтобы одна фила или фратрия помогала другой. Не будем говорить о всем известных фактах, например, о десяти филах (φυλαί) или отделениях афинского войска и т. п. Взаимное отношение делений народа и народного войска до того естественны и понятны, что и связь трех древних центурий с тремя трибами едва ли может подлежать сомнению. Итак, если б Варрон на самом деле по центуриям угадал прежнее существование трех триб, то эту с.87 конъектуру надо признать необыкновенно удачной и равносильною полной истине. Думаем, однако, что он не нуждался в подобной конъектуре, потому что существование триб было засвидетельствовано всем преданием. Статья Бормана, на наш взгляд, заслуживает внимания только как пример того парадоксального мнения, что трудные научные вопросы можно решать простым их отрицанием.

Каждая из трех триб занимала отдельную часть римской земли, по свидетельству Варрона (De l. l. 5, 55 ager Romanus primum divisus in partes tris, a quo tribus appellata Tatiensium Ramnium Lucerum). Это показание вполне оправдывается термином tribus, который обозначал известную часть римской области, затем живущих на ней граждан, а наконец, и права, вытекающие из такого жительства25. Из рассуждений наших о люцерах или римских албанцах выяснилось, что место жительства их составляла лесная часть пространства, впоследствии заключенного в городских пределах Рима. Люцеры напоминают одну из трех дорийских фил, филу «лесных» (Ὑλλεῖς)26. Если принять в соображение, что и дорийские филы, судя по некоторым несомненным следам, получили свое начало от разделения земли, ими занимаемой27, то из повторения особенной филы лесной невозможно не вывести заключения, что одна часть земли дорийских общин по твердому правилу оставлялась покрытою лесом. Такое правило легко объясняется хозяйственной необходимостью. Прекрасное описание «Илиады» (V, 490) наглядно показывает, с какой беззаботностью в те времена сжигали лес. Интересами общества требовалось препятствовать полному с.88 истреблению леса, необходимого для добывания строительного материала и топлива. При возрастании числа членов общины и усиливающейся вследствие этого потребности в новой пашне по необходимости стали отводить лесные участки для очищения. Со временем лесная почва покрывалась поселками лесных поселенцев, которых, думаем, в Риме называли люцерами, а у дорийцев Ὑλλεῖς. Заселению лесной части, вероятно, способствовала близость города, так как для всякого выгоднее и желательнее, чтобы поля лежали как можно ближе от домов. Завоевание или мирное присоединение окрестной местности давало общине возможность заменять пригородный лес другими лесами, лежавшими в некотором расстоянии от города. Так по римскому преданию уже четвертый царь позаботился о приобретении нового общинного леса, Silva Maesia, отнятого у вейцев. Раз мы признаем, что одна из трех земельных частей, называемых φυλαί или tribus, была основана на хозяйственном начале, само собою является предположение, что и другие две трети основаны на том же начале. Если одна треть общей земли была выделяема из пашни и оставляема под лесом, то следовательно две трети, по всему вероятию, составляли именно пахотную землю или служили одновременно, при двухпольной системе, и выгоном. Деление этой земли на две части наводит на мысль, что ею пользовались различно. При попытке выяснить себе способы пользования встречаем много затруднений, вследствие неизвестности аграрных порядков древнейших времен Греции и Рима. Особенно затемнен временем самый главный вопрос, была ли у греков и римлян когда-нибудь принята система общинного землевладения, общего пользования землей, исключающего или ограничивающего частную поземельную собственность. Об этом вопросе в ученой литературе не раз поднимались прения, не поведшие, однако, ни к какому определенному концу. Главная причина безуспешности — недостаток материала для решения спора. Дошедшие до нас источники, как литературные, так и эпиграфические, вообще дают не много сведений об аграрных порядках Греции, а о порядках древнейших времен тем менее. Аристотель (Политика 1, 1) ссылается на каких-то ὁμοσίπυοι (живущих общим сбором плодов) и ὁμόκαποι (пользующихся общим садом), упомянутых Харондой и Эпименидом, но в другом месте (Политика 2, 4) совместное пользование землей он признает обычаем только некоторых негреческих народов. Один с.89 английский ученый28 постарался доказать, что «Илиаде» еще не известна частная земельная собственность. Из аргументов его один действительно заслуживает внимания, а именно, что личное богатство всегда определяется количеством скота или движимого имущества, а не земли. Относительно остальных показаний Гомера, на которые ссылается автор в пользу своего положения, правильнее сознаться, что они не дают никаких убедительных указаний. Во всей греческой литературе есть только одно несомненное свидетельство об общем пользовании и владении землей. Это интересное, можно сказать, драгоценное показание дошло до нас в рассказе Диодора о поселении книдских и родосских выходцев на Липарских островах около 570 г. до Р. Х. Рассказ Диодора (V 9) следующий: На пути из Сицилии домой «они пристали к Липаре… Впоследствии темнимые тирренцами, которые занимались морским разбоем, они снарядили флот и разделились так, что одни из них возделывали землю, обративши острова в общее владение, другие отражали нападения разбойников. Общими сделали они также движимые имущества, имели товарищеские столы и некоторое время прожили общей жизнью. Потом они разделили между собою Липару, где находился и город их; а прочие острова возделывали сообща. Наконец, они поделили между собою все острова на двадцать лет, а по прошествии этого времени снова делят земли на участки по жребию и владеют жеребьевыми участками»29. Этот рассказ подвергался различным толкованиям: одни ученые, стоящие за существование общинного владения и у других греков, усматривали в земельных порядках липарцев подкрепление своего взгляда. Другие ученые, уверенные в том, что греки с самого начала признавали только частное владение землей, не соглашались с обобщением примера липарцев, считая описываемые Диодором порядки только исключением из общего правила. Эти необыкновенные порядки объясняются, по мнению тех же ученых, ненормальными условиями первого времени, когда поселенцы, занятые войною с этрусками, не успели еще устроиться окончательно. Как только они достигли полной оседлости, тогда в скором времени водворился нормальный порядок частного владения землей. Итак, каждая сторона стоит на с.90 своем мнении, и действительно, на решение спора можно надеяться только в том случае, если удастся привести новые, решающие данные. Таковые однако имеются, если только принять в соображение происхождение липарских поселенцев из Книда и Родоса. Земледельческий быт повсюду отличается стремлением к сохранению старых порядков. Поэтому легко может быть, что липарцы отчасти руководились старой аграрной системой своей родины и в новых местах возобновили селенческие обычаи своих книдских и родосских предков. На Родосе, думаем, в самом деле возможно найти следы организации пользования землей подобной той, какую мы встретили у липарцев. О первой фазисе, через который проходила колония дорийских переселенцев, некогда устроившихся на Родосе, могут свидетельствовать имена собственнных населенных мест острова. Останавливаемся на них вкратце в виду возможности пролить отсюда немного света и на значение трех фил.

Остров Родос с древних времен был разделены на три части, Иалис, Камир и Линд, и в каждой из этих частей по намеку «Илиады» (В 654) обитала одна фила. Три филы родосцев были тожественны с тремя филами дорийских государств30. На каждой из трех частей острова образовался отдельный городской центр, а в 410 г. до Р. Хр. обитатели трех городов соединились синикизмом и основали большой общий город Родос. Имена трех удельных городов заслуживают внимания, как свидетельства о первобытных условиях поселения родосцев. Имена трех городов или уделов, как известно, Λίνδος, Κάμειρος и Ἰάλυσος. Первое имя Λίνδος объяснено Фиком (Vgl. Wört. 1, 533) на основании чисто лингвистических соображений, вполне независимо конечно от предлагаемой нами мысли о значении триб. Слово Λίνδος по толкованию Фика означало расчищенное место в лесу (Rodung), что и подходит к филе лесных (Ὑλλεῖς). Имя второй части Κάμμειρος, думаем, все равно что Κατάμειρος (см. гомеровые формы καμμονίη, καμμύω, κάμμορος вместо καταμονίη, καταμύω, κατάμορος). Действительно, эта часть острова была разделена на κτοῖναι, то есть, по определению Исихия, δῆμοι μεμερισμένοι, округи размежеванные, разделенные на земельные участки. Если эта часть острова, следовательно, была разделена между членами филы, подобно второй разделенной с.91 части липарских островов, то третья часть острова Ἰάλυσος, вероятно, в противоположность к Κάμμειρος, сначала состояла из неразделенной земли, соответствуя таким образом нераздельной земле липарцев, возделываемой ими сообща. К этому и относилось название Ἰάλυσος, Ἰήλυσος, составленное, как мы думаем, из двух слов: ἴα «одна, единая» и ἄλυσος = ἄλυτος «нераздельный, неразделимый». К тому же значению, как кажется, приводит имя старой крепости Иалиса, Ἀχαία, от отрицательного ἀ — и осн. χα — (см. χά-σκω ἔχα-νον, χάος), «расходиться». Из поселенцев этой нераздельной земли, должно быть, состояла также одна из трех фил, а именно фила Πάμφυλοι или Παμφύλιοι. Название их обыкновенно объясняется тем, что к дорийцам после пришествия в Пелопоннес присоединились разные недорийские племена, из которых образовалась фила «всех племен». Объяснение это само по себе невероятно, по крайней мере основано на двух невероятных и голословных предположениях, во-первых, что дорийские общины когда-нибудь состояли из двух фил, а не из трех, во-вторых, что в состав дорийских граждан без разбора принимались чужие племена. Словам παμφύλιος, πάμφυλος по аналогии с πάνδημος πανδὴμιος (относящийся ко всему народу, принадлежащий всему народу), можно придавать также смысл «принадлежащий всей филе». Παμφυλία (то есть, γῆ) земля, которой владела вся фила сообща, в роде общей земли липарцев31. Если уделу памфильцев на Родосе соответствовала иалисская область, а Линд уделу «лесных» (Ὑλλεῖς), то следовательно удел третьей филы Δυμᾶνες равнялся Камиру. Эта часть состояла из частных с.92 наделов, которые, следует думать, отдавались в полную собственность, может быть — целым родам. Слово Δυμάν, то есть, обитающий на δυμα (ср. имя собств. Δύμη), вероятно, производится от δύ-ν-αμαι δύ-ν-αμις. Δυμᾶνες следовательно были «властные», полновластные над своей землей. Происхождение этой филы можно себе представить таким образом, что в первые времена после основания общины возделывалась не вся земля; обилие земли при сравнительно малом числе населения позволяло удовлетворять хозяйственной потребности всех наличных членов общины, оставляя в запас значительную часть земля. Так по крайней мере поступали крестьянские общества во всех странах, где имелось обилие свободной земли при редкости населения. О древних германцах, например, говорит Тацит (Germ. 26): arva per annos mutant, et superest ager. В состав средневековой германской марки, в которой уже вполне установилось право частной собственности, входили земли двоякого рода. Кроме частных дворов и полей отдельных членов общины имелась еще нераздельная земля, состоящая из леса, лугов и незанятых пустопорожних земель. Эта общая земля служила запасным капиталом для членов общины. Как только кто-нибудь из них чувствовал потребность увеличить свои поля, он мог это сделать за счет неразделенной марки. Распаханная им земля обращалась в частную собственность и переставала быть общей. Так же занимались пустопорожние земли для новых членов семейства. Таково же в Англии было значение незанятой земли (folcland). Очень близки к средневековому порядку германской марки были и порядки поземельного владения в России32. Владения на основании первого захвата отчасти сохранялись еще до нашего времени в северных губерниях Сибири и в казацких войсках. У казаков пахотной земле и сенокосам, принадлежавшим им на праве частного владения, противополагались никем не освоенные «свободные, вольные степи». Отдельные члены общества пользовались степями, по их обилию, безраздельно33. В донском войске установился обычай, в силу которого всякий, поставивший шалаш в степи, мог пользоваться землей на пространстве 50 сажен кругом. Более достаточные казаки, имевшие много скота, захватывали большие участки, прибегая к разным обходам обычая. Нанимая с.93 работников, они устраивали во многих местах шалаши, стали раздавать бедным казакам участки из известной доли урожая, выдавая этих арендаторов за наемных работников. Таким образом бывали случаи, что вся земля, на пространстве 40 и более верст вокруг деревни, попадала во владение нескольких богачей. Бедные, которым не удалось занять хороших участков, должны были довольствоваться худшей землей или обрабатывать отдаленные места. Так как и то, и другое было неудобно, то они арендовали землю у зажиточных казаков, платя за нее большей частью трудом. Общественное положение казаков стало до того трудным, что они наконец приступили к общему переделу по примеру Великороссии. При новом размежевании станиц, по закону 1835 г., на душу дано было 30 десятин. Обыкновенно часть земли казаки оставляют в запас для будущих поколений, а десятин по 15 распределяют в пользование наличных членов общины34. Приводим это описание казацких земельных порядков не только потому, что оно может служить примером оставления, при обилии земли, свободного запасного пространства. Оно является еще кроме того прекрасной иллюстрацией происхождения неравенства поземельного владения, описываемого, например, в начале Аристотелева трактата об афинском государстве. Главная причина возвышения земледельческой аристократии в Афинах, закабаления массы неимущего сельского населения и обращения его в πελάται, обрабатывавших земли богатых из шестой доли урожая, заключалась, надо думать, в непринужденном захвате общественной земли. В дорийских общинах лучше умели препятствовать развитию неравенства. При устройстве общин, известную часть земли, имеющейся в изобилии, вероятно, оставляли незанятою, в запас для будущих поколений, на увеличение наделов отдельных членов общества. На этой земле, изъятой из правильного оборота общей земли (παμφυλία), допускались освоения на правах полной собственности. Право захвата, если было такое, вероятно обставлено было преградительными правилами, которыми не позволялось превышать известную меру земли. Двойное деление земли и двоякое право пользования еще ясно видны в Спарте. Известно, что в состав надела каждого спартанца входила так называемая ἀρχαία μοίρα, продажа которой была запрещена законом.

с.94 В этом ограничении права собственности выражается прежняя принадлежность «старого надела» к общинной земле. Остальная часть земли находилась в полной собственности владельца. Поэтому она свободно продавалась, хотя и продажа не одобрялась общественным мнением. Другой след прежней общности земли спартанцев — это товарищеские столы (συσσίτια). Основной мыслью их было равное пользование полевыми сборами, оставшееся, как видно из липарских сисситий, с того времени, когда поля возделывались сообща. Общее поле, без сомнения, когда-то находилось в близости города, а собственные поля в отдалении. С тех пор, когда спартанцы стали пользоваться трудом крепостных работников, а сами не занимались более полевой работой, отдаленность полей не причиняла никаких особенных хозяйственных неудобств. Поэтому спартанским общинникам возможно было владеть собственными участками, например, в Мессении. Одновременно владение собственными участками наряду с общинными, вероятно, привело к уравнению тех и других, то есть, к распространению права частной собственности и на общинную землю. При разделе последней соблюдали известное равенство участков, благодаря которому все спартанцы могли называть себя «равными» (ὅμοιοι). В других общинах, где каждый селенец, за неимением крепостных сил, сам сидел на своем участке, совместное ведение хозяйства в общинном участке и в дальнем собственном, было почти невозможно. Западносибирские крестьяне, обыкновенно владеющие одними полями, близко прилегающими к деревне, и другими, отдельными, устраивают своих сыновей на последних, а сами хозяйничают на первых. Так приблизительно представляем себе возникновение филы диманов. Хозяева-общинники путем правильного равного надела приобретали участки на запасной пустопорожней земле и устраивали там новых членов семейства для большего хозяйственного удобства, во избежание чрезмерного заселения общей земли. Тем и объяснялся бы родовой характер камирских κτοῖναι. После истощения запасной пашни приступили таким же образом к заселению лесной части. Пример частной земельной собственности, установившейся в двух третях, вероятно, содействовал упразднению общинного начала первой филы35. Теперь обратимся снова к Риму.

с.95 Относительно первобытных условий землевладения в Риме мы можем сослаться на выводы Моммзена (R. St.-R. 3, 22 сл.). Частная собственность, говорит он, сначала признавалась в Риме только по отношению к движимому имуществу. Это следует уже из технических терминов, которыми обозначается понятие имущества, familia (дворня) и pecunia (скот). Вот из чего состояло личное имущество древнейших римских крестьян, а не из земли, которая, следовательно, не находилась тогда в частной собственности. Затем и древнейшая форма приобретения собственности опять обозначается таким словом (mancipium, захват), которое, собственно, подходит только к движимому имуществу. Вся земля римская, значит, некогда была ager publicus. По преданию, Ромул всем гражданам давал по два iugera так называемого heredium. Слово это не безусловно следует отожествлять с heredium, наследство, с которым оно, может быть, было только созвучно, но другого производства, так как в праве двенадцати таблиц под heredium понимается просто огород, огороженный сад. Каждый двор пользовался известным количеством общих полей. Первая частная земельная собственность, по мнению Моммзена, образовалась вследствие освоения земли родами, причем родовая община заменяла всенародную. Каким способом пользовались землей община или роды, это, по словам Моммзена, навсегда для нас останется тайной. Но одно, думаем, возможно с.96 утверждать, что право оккупации, игравшее такую важную роль в истории римских аграрных порядков, коренилось в глубокой древности. В Риме, как известно, всегда уживались вместе сознание общины о том, что земля принадлежала ей, и право отдельных членов общины осваивать эту общественную землю. Захват свободного ager publicus не давал права полной собственности, а только владения (possessio) и пользования (usus fructus); на самом деле эта форма владения почти равнялась полной собственности. Этот порядок очень близко напоминает отношения частного землевладения к правам общины, которые встречаем до сих пор в северной России, Сибири и в казацких областях и которые в прежние времена бывали и в других частях России и в Германии. Одновременно с этим обусловленным землевладением в Риме встречается и ager privatus, находящийся в полноправной частной собственности, ex iure Quiritium. Кто были эти квириты, первые собственники, по примеру которых земля могла быть приобретаема в полную юридическую собственность, это, на наш взгляд, еще открытый вопрос. Дело в том, что слово Quirites имело два значения. В более широком смысле так назывались все граждане, особенно же все участвующие в народном собрании. Старинная формула populus Romanus Quirites, или Quiritesque (Лив. 8, 6, 13; Фест стр. 67), с другой стороны, не позволяет сомневаться в том, что в этом более специальном смысле квириты отличались от populus Romanus, взятого в более тесном значении. Из соединения обоих состоял весь народ. Позднейшие римские писатели, наконец, перепутывали два оттенка слова Quirites, произвольно заменяя древнюю формулу новою — populus Romanus Quiritium36. Теоретики римского права понимают dominium ex iure Quiritium также в смысле права, присущего всем римским гражданам, а потому противополагают его праву неримлян с.97 (peregrini), которое проистекает из ius gentium. Возникает однако совершенно позволительный вопрос, не признать ли dominium ex iure Quiritium скорее специальным правом тех квиритов, которые противополагались в древней формуле первоначальному populus Romanus. В таком случае право земельной собственности, по примеру одной части граждан, когда-то было распространено на всех. Мы лично предпочитаем это второе возможное объяснение, потому что благодаря ему получается другая возможность объяснить происхождение в Риме частной поземельной собственности и переход общинного владения в частное37.

Все римское предание утверждает согласно, что квиритами собственно назывались сабиняне, народ Тита Тация. Большинство писателей прибавляет, что сабиняне носили это название потому, что они пришли из города Cures. Слово Quirites таким образом, по мнению этих писателей, собственно означало жителей Кур, как бы Curites. Другой вывод был, что и квиринальский холм (Quirinalis) свое название получил от тех же пришельцев из Кур. Этимологии эти неверны; опровержением их служит возможность лучшего словопроизводства, да и тот факт, что и обитатели города Кур называли себя не Curites или Quirites, а Curenses38. Переселение целого народа в Рим, кроме того, очень невероятно; необходимо было бы, чтобы город Куры после этого совсем опустел. На самом же деле он не только продолжает существовать по прежнему, а даже стоять во главе сабинской федерации. Наконец, есть основание думать, что древние редакции анналов не особенно налегали на происхождение Тация и его народа из Кур, называя их в общем сабинянами39. Ложность производства квиритов из Кур побудила некоторых критиков бросить тень и на предание вообще об особенной связи квиритов с сабинянами, — как мы думаем, без основания. Достоверность предания, с.98 напротив, подтверждается следующим простым соображением. Формулой populus Romanus Quirites доказывается, что совокупность римской общины составилась из соединения коренного народа римского и квиритов. Одно старинное и подлинное предание с другой стороны гласило, что римская община составилась из соединения коренного римского народа с сабинянами. В виду полной параллельности двух одинаково подлинных фактов, едва ли возможно сомневаться в тожестве квиритов и римских Sabini. Загадочный элемент римского населения еще точнее определяется показанием, что из него образовалась триба Тациев. Комбинируя эти три факта, мы выводим то заключение, что настоящее значение римских сабинян находится в тесной связи с организацией трех триб. По нашему предположению, трибы, подобно дорийским филам, коренились в древней форме аграрных порядков. Поэтому мы питаем надежду, что выяснение сабинского вопроса поможет нам с другой стороны пролить более света и на характер трех триб, особенно же на Тациев, трибу Тита Тация.

Под трибою рамнов понимали население основанного Ромулом и Ремом старого города, центром которого была укрепленная гора Палатинская. Население этого antiquum oppidum Palatinum (Варрон De l. l. 6, 34) у Ливия40 названо veteres Romani. Из этого старого центра римской общины потом развился позднейший Рим. Без сомнения, триба рамнов занимала старый город и прилегающие к ней открытые поля, из которых, следует думать, состояла древнейшая часть общинной пашни. Имя обитателей Ramnes слишком близко сходится с именем обитаемого ими поселения, чтобы не предположить для них одно общее происхождение41. Судя по переводу слова Ramnes (Wald-oder Buschleute), Моммзен его сопоставляет со словом ramus, что, полагаем, приближается к истине, но не достигает ее. Ramus (вм. rad-mus) произведено от той же основы, как и rad-ix (гр. ῥάδιξ ῥάδαμνος ῥόδον, гот. vaurts корень). Сюда относится и показание у Феста (p. 258): quadrata с.99 roma ante templum Apollinis dicitur, ubi reposita sunt quae solent boni ominis gratia in urbe condenda adhiberi, quia saxo munitus est initio in speciem quadratam. Фест говорит о так называемом mundus, яме покрытой большим камнем. В нее при закладке города и впоследствии клали известные жертвы. Над покрывающим камнем сооружали груду из других камней. Особенно важно то показание Феста, что квадратную форму имел только камень, служивший фундаментом всего сооружения. Название roma quadrata, значит, относилось к четырехугольной основе42. Основание, на котором зиждется предмет, подошва горы, фундамент стены, дома и т. п., в латинском языке, как известно, обозначалось, между прочим словом radix. Итак, если четырехугольную основу, на которой стоял mundus, называли roma quadrata, то не слишком смело будет придать слову roma значение «корень, основа», тем более что это толкование еще подтверждается данными лингвистики. Слово ramnes, ramneses, ramnensis, по видимому, имя прилагательное, производное от потерянного слова ramen, значение которого, полагаем приблизительно совпадало с смыслом слов roma и radix. Имея в виду, что палатинское поселение, называемое Roma, действительно коренная часть позднейшего города, а занимаемая рамнами земля основная общинная земля, надеемся, что этимология наша не встретит серьезных возражений.

К коренному населению Рима, по преданию, присоединился второй составной элемент, вторая триба, сабиняне или тации. О происхождении этой трибы позволительно заключать по аналогии с дорийской организацией. Мы видели, что дорийские общины на занятом ими пространстве, при обилии земли, оставляли пустопорожнее поле в запас для будущих поколений и будущего увеличения наделов. В Риме, вероятно, было то же самое. Оставалась в запасе свободная общинная земля, которая пока служила общим выгоном. На это указывает между прочим и старое имя квиринальского холма с.100 Agonensis или Agonius43, от agere гонять скот (ср. ius agendi, право выгона). На этой земле допускались оккупации под известными условиями. Может быть, уже тогда известные роды или отдельные личности пользовались своим общественным положением, влиянием или богатством, чтобы захватывать лишнюю часть общей земли. Захваченные участки, как не входившие в общее поле, обращались в собственность захвативших или их рода44. Вследствие этого образовалось двоякое право пользования землею, как и в Спарте и в других дорийских общинах. Старая община сначала, может быть, не вмешивалась в осваивание земли, а потом не могла более препятствовать раз установившемуся делу. Наконец самозванное право собственности по какому-то поводу признано было общиной, может быть при заключении договора, в силу которого соединилась коренная община (populus Romanus) и отделившиеся от нее «сожители» (Quirites)45. С тех пор, вероятно, право собственности последних (dominium ex iure Quiritium) было распространено и на прежних общинников.

С изложенной точки зрения возможно вникнуть и в вопрос о римских Сабинянах. Сущность этого вопроса заключается в с.101 том, чем объяснить присутствие в Риме этих Sabini. Составитель первой летописи в основание своего объяснительного сказания положил историческую связь римских Sabini с сабинянами горной страны на границе Лация. На основании этого убеждения он построил исторический рассказ о переселении сабинян в Рим. Для мотивировки этого события он воспользовался другим этиологическим сказанием, о похищении сабинских невест первыми римлянами. Конец рассказа был дан преданием или сознанием о состоявшемся когда-то договоре между двумя элементами населения Рима, древнеримским и сабинским. Для критической оценки всего рассказа, на наш взгляд, необходимо руководствоваться методическим соображением, которое изложено нами уже при другом случае. Sabinos Рима, из которых образовалась триба тациев, можно сравнить с римскими Albani или люцерами. Основанием послужил и тут старинный темный термин, которым обозначались члены той трибы, которую более принято было звать Tatiensis. Для выяснения этого вопроса ближе займемся словом sabinus, причем подспорьем нам послужит сказание о похищении сабинянок.

Разбор этого сказания принадлежит к самым блестящим результатам Швеглера (R. G. 1, 468). У большинства народов брак первоначально совершался увозом. У многих народов самый этот обычай заменен другими более культурными формами заключения брака; оставались однако известные церемонии, напоминающие старый обычай. К числу этих народов принадлежали и римляне. Невесту, по римскому свадебному обычаю, вырывали из объятий матери и уводили в дом жениха. Тут брали ее на руки и вносили через порог в комнату. Эти церемонии столь живо напоминали действительное похищение невест, что римляне, как позднейшие писатели, так, вероятно, уже более древние, интересовались узнать, по какой причине римский брак получил вид увоза. Причину подобных старых обычаев привыкли искать в определенном историческом происшествии, по примеру которого потом будто бы соблюдался обычай. Таким образом решено было, что основанием свадебных церемоний служил исторический пример, настоящее похищение первых римских невест первыми римлянами. Это объяснение Швеглера столь убедительно, что не нужно было бы ничего прибавлять, если бы в нем не оказывался один важный пробел, на который особенно метко указывает Моммзен (Die с.102 Tatiuslegende, стр. 577). Почему похищенные Ромулом невесты, говорит он, выдавались за сабинянок, это непостижимо. При географическом положении Рима всего скорее могли бы похитить латинских девиц. В нашем предании этот факт ничем не объяснен. Ясно однако то, что сочинителю рассказа почему-то необходимо было, чтобы похищены были именно сабинянки. Прибавляем, что ни у Швеглера, ни у других критиков легенды на этот вопрос не дано никакого удовлетворительного ответа. После обстоятельного рассмотрения вопроса мы остановились на мысли, что причина, почему похищенные невесты считались Sabinae, скрыта в самом слове этом, в нарицательном его значении. Отыскать это значение, сознаемся, трудно; мы однако решаемся сообщить ту мысль, на которой наконец остановились. В латинском языке нет никакого следа основы sab-, от которой можно бы было произвести наше слово. Из сродных языков сюда относится греч. ἅπτω ἁφή ἀφάσσω (осн. (σ)αφ-) касаться чего, хвататься или браться за что, овладевать. Принимая в соображение, что в славянских языках, как известно, в начале слов с часто переходила в х, мы считаем себя вправе, с основою sabh сблизить также старинное русское слово хабить, которое объяснено в словаре Даля «хватать, захватывать, присваивать себе». В слове sabinus к указываемой нами европейской основе sabh приставлен старый индоевропейский суффикс — no. С тем же суффиксом по-русски получилось бы слово «захватный», к захвату относящийся. Итак, если допустить, что в некоторых остатках старины, юридической или духовной, в поговорках, причитаниях или других формулах хватаемые, по свадебному чину, невесты назывались «захватными» (sabinae), а это слово по недоразумению, весьма понятному, понимали в смысле «сабинянки» (Sabinae), то восполнился бы пробел в разборе легенды, оставляемый Швеглером и другими критиками.

Мы указали на возможность, что первая загородная триба, tribus Tatiensis, другим термином называлась Sabina. Еще ранее мы решили, что эта триба по всему вероятию образовалась путем захватов свободной общинной земли. Полагаем, что по отношению к захваченной земле поселенцы, составлявшие трибу, назывались sabini, то есть — sit venio verba — «захватчиками». Это толкование не менее, думаем, подходит и к тем италийским народам, за которыми осталось имя Sabini. О сабинянах, обитателях Кур, Реате и Амитерна, сохранилось предание, что когда-то они завоевали свою с.103 область, вытеснив оттуда первобытных жителей, аборигинов. Самниты же, которые тоже себя называли сабинянами, как известно, захватывали одну область средней и южной Италии за другой. Так, думаем, и те и другие могли называться захватителями чужой земли, как и римские сабиняне.

Возникает теперь вопрос, почему триба оккупаторов еще носила название Tatienses или, древнее, Tatii. На значение этого темного слова намекается в одном предании о смерти Тита Тация. Некоторые из родственников царя занимались разбоем и, по одному рассказу, ограбили обитателей лавинской области, по другому же на дороге напали на лавинских послов, направлявшихся в Рим46. Таций, вместо того, чтобы наказать родственников-разбойников и возместить убытки, отказал лавинцам, а за это потом был убит последними. У Феста (стр. 360 М.) виновные родственники названы по написанию текста Titini latrones, что исправлено О. Мюллером. предлагавшим Tatii latrones, так как родственники Тация, вероятно, тоже принадлежали к роду Tatii. Показание легенды, что однофамильцы Тация занимались разбоем, объясняется, если подвергнуть слово Tatii лингвистическому разбору. Нужно ли напомнить, что тати — воры, хищники, похитители? В древнекельтском языке встречаем taid (из tāti) вор, в греческом τητάω, дор. τᾱτάω, в зендском и санскритском tāyu tayu вор. Из этих данных выводим заключение, что и в древнелатинском языке слово tatius не чуждо было понятия тайного похитителя, вора. В названии tribus Tatiensis увековечился взгляд староримских общинников на осваивание общей земли оккупаторами47. Очень может быть, что выражение Tatii сначала было народное, а настоящий официальный термин Sabini. О политических отношениях с.104 пригородных селенцев к старогородским мы уже высказались, говоря о теории существования второго квиринальского города, предполагаемого Моммзеном. Мы остановились на том, что в этой теории много вероятного, если только несколько изменить ее. Городское население еще до позднейших времен делилось на montani, обитателей старого города, и pagani, жителей открытых поселков (pagi). В последних невозможно не признавать тациев и люцеров, так как montani совпадали с рамнами. Поселения первых, следовательно, не были городом или городами, какими их представлял Нибур. Этим, понятно, не исключается известная самостоятельная коммунальная организация. Мы уверены, например, что жившие в пригородных поселках селенцы имели свое укрепленное убежище отдельно от палатинских граждан, на высоте Капитолийской горы. Этим по крайней мере объяснилось бы существование в Риме двух крепостей (arces) и предание о занятии Капитолия сабинянами. У подошвы горы находилось сборное место пригорода, которое потом было комицием соединенной общины. Стоявшая у этой площади старая курия называлась curia Hostilia, в память ее прежнего назначения. В разборе легенды о Тулле Гостилии мы постараемся еще подкрепить доводами, что Hostilii было другим именем пригородного населения, соединившегося со старым городом. Имя Hostilii (от hos tire = aequare), «уравненные», вполне подходит к преданию о договорном уравнении прав сабинян с римлянами. Из слияния городской и пригородной общин возник тот новый расширенный Рим, который мы встречаем в историческом веке.

[Александр Энман]

Из рассмотрения вопроса о трех трибах мы получаем приблизительно такую картину древнейшего Рима: на Палатинской горе и в прилегающих к ней местах лежал укрепленный город, окруженный предместьями и общими полями горожан. Городские поселенцы образовали коренную часть общины, трибу рамнов. На северо-западе от центра находилась запасная общественная земля, служившая пастбищем (collis Agonius, Quirinalis), на северо-востоке был общественный лес. С возрастанием числа граждан допущена была оккупация незанятой до тех пор земли и расчищение леса. Таким образом со временем и та, и другая загородная часть общественной земли была занята населением, которое, смотря по месту и по правам пользования землей (захвату или росчисти), распределялось в две трибы, трибу сабинян (захватных) или тациев (похитителей) и трибу албанов или люцеров с.105 (обитателей росчистей). Несмотря на некоторую разницу двух триб между собой, они, в противоположность к городским рамнам, были соединены общим условием загородного жительства. В зародыше мы видим пред собою то деление римских граждан на городских (montani) и сельских (pagani), которое еще известно было во время Цицерона. Обособленное и выделившееся из городской общины пригородное население, вероятно, построило, по давнишнему примеру старых поселенцев, для защиты открытых полей и селений, свое укрепленное место убежища (arx), на Капитолии. На подошве горы образовалось место, куда, вероятно, загородные жители стали собираться на совещания. Таким образом образовалось поселение, носившее в себе зародыш второго города. Неприязненные отношения двух общин, городской и пригородной, наконец, кончились примирением, уравнением всех граждан и слиянием их в один общий город. Память о прежней обособленности пригородного населения сохранялась, вероятно, в духовном предании.

К остаткам духовной традиции мы причисляем и легенду о Тите Тации. Невозможно признать в этом легендарном царе олицетворение сабинского или какого бы то ни было элемента римского населения, существовавшего действительно или только в воображении римлян. Олицетворение или воплощение исторических периодов или отдельных событий вовсе не в духе античных мифов. Чисто исторические моменты внесены исключительно только позднейшей исторической обработкой. Историческая роль Тита Тация совпадает с мнимой историей переселения сабинян в Рим. В качестве царя он предводительствует ими в войне против Ромула и примиряется с ним. Все это выведено из его царской должности первым составителем истории царей. Другими словами, историческая роль царя принадлежит к последнему наслоению предания. В той же традиции есть другие известия о Тите Тации, необъяснимые из исторической роли его. Швеглер в отношении к ним воздержался от всякой попытки объяснения, а ученые, занявшиеся после Швеглера критикой легенды — Моммзен, Низе и Кулаковский — совершенно почти обходят их молчанием. Мы считаем первой обязанностью критики обращать внимание на эти заброшенные частицы древнейшей формы легенды и пытаться решить, не заметна ли между ними некоторая определенная связь. Решение этого вопроса зависит от взгляда на источники древнейшего слоя предания. с.106 Выходя из предположения, что первым источником легенды как о близнецах, так и о Тите Тации было одно духовное сказание, традиция одной духовной коллегии, мы остановились на следующих пунктах соприкосновения легенды с сакральными древностями: 1) По преданию, Тит Таций построил свой дом in arce, на северной возвышенности Капитолийской горы48. Это место служило обсерваторией авгурам. Тут находился дом авгуров, auguraculum, из которого они в тихие ночи и утра производили свои наблюдения49. 2) Тит Таций, по преданию, построил маленькую святыню богини Стрении или Стренуи50. Эта святыня играла некоторую роль в церемониале авгуров. У нее кончалась та часть «священной дороги» (Sacra via), по которой шли авгуры, отправляясь с Капитолия для совершения инавгураций51. 3) Тит Таций на Капитолии устроил поклонение Термину, богу-защитнику границ. Кроме алтаря Термина сабинский царь, согласно преданию, на Капитолии учредил еще святыни одиннадцати других божеств, но они исчезли, их будто бы удалил царь Тарквиний при постройке храма Юпитера. Термина удалить не удалось; он чудесным образом удержался на своем месте и остался таким образом единственным священным памятником Тита Тация52. Поклонение Термину близко касалось авгуров. Они по обязанности не только занимались проведением священных пределов, но в древнейшие времена, будучи первыми землемерами53, они считали своим делом размежевание и разграничение полей и установление всяких граней. Границы отмечались межевыми столбами (termini), в образе которых изображался сам Термин, бог границ. 4) Тит Таций, по преданию, в Лавинии приносил торжественную с.107 ежегодную жертву от имени римского народа (Швеглер R. G. 1. 516). Эти sacra publica populi Romani deum Penatium quae Lavini fiunt, совершались одним из авгуров54. 5) Тита Тация похоронили на Авентинской горе, а над могилою ежегодно приносили жертву55. Авентинская гора в учении авгуров почему-то считалась зловещей. Для объяснения этого верования, по мнению Швеглера (R. G. 1, 439), служило сказание, что с Авентинской горы Рем произвел свои несчастливые авспиции и на ней же был похоронен. Могила Тация, может быть, помещалась на Авентине по той же причине, для объяснения авгурского учения о недобром предзнаменовании горы.

Сказание о смерти Т. Тация представляет значительные затруднения, разобраться в которых, по мнению Швеглера, нет более возможности. В основание мифа, говорит он (R. G. 1, 521), очевидно легли такие религиозные понятия, которые сделались непонятными позднейшим римлянам. Религиозную подкладку предания отчасти можно угадать благодаря показанию Ливия (1. 14, 3): ut tamen expiarentur legatorum iniuriae regisque caedes, foedus inter Romam Laviniumque urbes renovatum est. Договор этот возобновлялся, начиная с 340 г. до Р. Хр., ежегодно через 10 дней после латинских ферий (Лив. 8, 11, 15). Очистительные обряды, на которые намекает Ливий, играли столь важную роль, что наконец все возобновление лавинского договора совершалось по указаниям сивиллинских книг (ср. надпись времени императора Клавдия C. I. L. X 797, где упоминается один pater patratus populi Laurentis foederis ex libris Sibullinis percutiendi cum populo Romano). О совершении известных καθαρμοί свидетельствует еще Плутарх (Ром. 24). Ромул хотел было оставить без последствий вину и Тация и Лавинцев. Тогда на Рим и Лавиний обрушились разные бедствия. Эти знаки божеского гнева побудили царя произвести очищение двух городов, а очистительные обряды эти, прибавляет Плутарх, по свидетельству историков, продолжаются еще до сих пор у Ферентийских ворот (καὶ καθαρμοῖς ὁ Ῥωμύλος ἥγνισε τὰς πόλεις, οὓς ἔτι νῦν ἱστοροῦσιν ἐπι τῆς Φερεντίνης πύλης συντελεῖσθαι). Итак, из соединения известий Ливия и Плутарха явствует, что предание об убиении Тита Тация тесно связано с известными очистительными обрядами с.108 (καθαρμοί, piacula), совершаемыми при возобновлении древнего договора между Римом и Лавинием. На сущность этих обрядов проливается, думаем, немного света из показания Лициния Макра у Дионисия (2, 52) о побиении Тация камнями. Предание это оставлено без объяснения всеми критиками легенды; несомненна заслуга Кулаковского, что он первый обратил на него внимание и постарался его объяснить. Интерпретация эта, однако, кажется нам неудовлетворительной и очевидно не сделана lege artis interpretandi. Побиение камнями, говорит Кулаковский (К вопр. о нач. Р., стр. 99), поддается археологическому объяснению. Археологической наукой выяснено, что автохтоны, обитавшие в Лации до пришествия туда италийцев, употребляли каменное оружие. Убиение Тация камнями — воспоминание о том, что автохтоны Лация оказывали сопротивление италийцам при помощи такого оружия, особенно при помощи стрел из кремня, какие были находимы на почве Лация, также как и в других местах Италии. Искусственность этого археологического объяснения едва ли нуждается в доказательствах. Камнями бросаются люди и ныне, а никто, вероятно, не подумает, чтобы это делалось из подражания кремневым стрелам каменного века. Для объяснения предания о побиении Тация камнями мы позволяем себе обратить внимание на интересную статью Бернгарда Шмидта (в Jahrb. für Philologie 1893, стр. 369 сл.: Steinhaufen als Fluchmale, Hermesheiligtümer und Grabhügel in Griechenland). Автор собрал множество примеров обычая складывать камни в знак всенародного проклятия. Если кто-нибудь провинился против всего общества, например, изменою, поджогом, распространением повальной болезни и т. п. причинил общее бедствие, то на месте, где было совершено преступление или в каком-нибудь общедоступном пункте, например, на перекрестках, или же на могиле виновного складывается несколько больших камней. Каждый проходящий потом прибавляет новый камень, приговаривая ἀνάθεμα τον, «будь он проклят». Без сомнения, говорит Шмидт (стр. 373), это бросание камней — символика настоящего избиения камнями, так как этим родом казни как раз принято было наказывать виновных по отношению ко всему обществу, например, изменников, не только в древней Греции, но и в других странах. Символическое избиение камнями и совместное проклятие также встречается, кроме греков, и у других народов, между прочим указано Шмидтом и на один след существования подобного обычая у древних италийских с.109 народов. У нас поэтому явилась мысль, что и миф об избиении камнями Тита Тация вызван подобным символическим обрядом, в старину соблюдавшимся при обычном возобновлении договора между Римом и Лавинием. Таций, по преданию, убивается в наказание за нарушение этого договора. Не придуман ли, спрашиваем, этот рассказ для первого исторического примера обычая, предавать символическому избиению камнями и проклятию воображаемого нарушителя договора, причем этот последний одновременно служил отпустительной или очистительной жертвой? Для ответа мы можем сослаться на аналогию обрядов, соблюдаемых фециалами при скреплении договоров. Старший жрец, pater patratus, сначала читал вслух текст договора, затем обращался с молитвой к Юпитеру, кончая словами: «если римский народ первый с худым замыслом отложится от договора, то в тот день ты, Юпитер, побей римский народ, как я здесь сегодня побью эту свинью» (Лив. 1, 24, 7, tum illo die Iuppiter p. R. sic ferito, ut ego hunc porcum hic hodie feriam). Потом жрец убивал свинью, обычную жертву при скреплении договоров, камнем. Священные камни, употребляемые для этого (lapides silices), сохранялись в храме Юпитера Фереция, то есть, «побивающаго» (от ferire). Юпитер, надеялись, подобно жрецу, убивающему камнем свинью, будет убивать камнями виновных в нарушении договора. Поэтому и камень при скреплении договора служил символом Юпитера (Jupiter Lapis) и этому камню даже приносили присягу. Символическому действию бития камнями римляне придавали столько важности, что по этому установились термины ferire, icere, percutere foedus, то есть, «бить договор». Обрядовое убивание жертвы камнем и в этом случае не миновало археологического объяснения, в науке чуть не установился уже, как несомненный, факт, что употребление камня — остаток каменного века, что совершенно несправедливо. Гораздо проще видеть в этом обряде остаток обычая избиения камнями виновных в нарушении договора. Людей виновных, которых надлежало убивать для примера, по обыкновению заменяли животными. Не сомневаемся, что и воображаемое избиение камнями Тита Тация, нарушившего будто договор, просто сводится к совершению подобного же старинного обряда при ежегодно возобновляемом заключении договора между Римом и Лавинием. По какой причине этиология избрала именно его для первого исторического примера, это трудно понять, за неимением у нас фактических данных относительно с.110 внешней обстановки обряда. По словам Плутарха, вся церемония совершалась близ ворот, называемых им ἡ Φερεντίνη πύλη. Существование таких ворот по единодушному приговору отвергнуто почти всеми современными учеными, на том единственном основании, что porta Ferentina не встречается ни у какого другого писателя. Слово πύλης поэтому замняют или словом ὕλης или πηγῆς, приурочивая таким образом загадочные ворота к lucus Ferentinae или caput aquae Ferentinae у Альбы-Лонги, где происходили собрания латинских союзных городов. Но во-первых, ὕλη никогда, кажется, не обозначает священной рощи, lucus равняется слову ἄλσος. Во-вторых, если должно придавать решающее значение молчанию других авторов, то придется вспомнить, что вся римская литература также молчит о возобновлении лавинского союза в таком, кажется, довольно неподходящем месте, какова албанская местность ad caput Ferentinae. В-третьих, молчание авторов о porta Ferentina ничего в сущности не значит, так как существование и других ворот засвидетельствовано только одним автором. Укажем для примера на porta Piacularis у Феста (стр. 213, Piacularis porta appellatur propter aliqua piacula, quae ibidem fiebant). Очень может быть, что молчание авторов о тех и других воротах объясняется просто тем, что это редкие жреческие или народные имена каких-то ворот, обыкновенно называемых другими именами. В виду того, что у Ferentina совершались καθαρμοί, то есть, piacula, Фестова porta Piacularis может быть тожественна с Ferentina. Вероятно, под ними нужно разуметь одни из авентинских ворот. С Авентина начиналась via Ostiensis, которая вела и в Лавиний; место перед авентинскими воротами (porta Raudusculana?) хорошо подходило к совершению около них обряда, одинаково относившегося к Риму и Лавинию. Заметим для подкрепления достоверности Плутарха, что имя porta Ferentina легко производится от ferire, sc. foedus. Недалеко, может быть, от этих ворот находилось Lauretum с мнимой могилой Тация. Место несчастливого авспиция Рема определялось большим камнем (moles nativa у Овид. Fast. 5, 149), так называемым saxum sacrum (Овид. указ. м. и Циц. p. dom. 53), вероятно служившим знаком для ориентировки авгуров. Подобный же знак, искусственное каменное сооружение, могло считаться могилою Тация, странная форма которой опять могла навести на мысль связать ее с обрядом бросания камней, соблюдаемом при заключении союза с Лавинием.

с.111 6) Имя Titus Tatius подходит к авгурской деятельности. Слово titus в лексиконе Феста производится от tueor56. Лексикограф ссылается на tituli, название солдат (защитники). Можно бы указать и на другое слово titulus, метка, надпись для защиты собственности (ср. нем. Schutzmarke). Со стороны латинской фонетики этимология Феста едва ли встретит противоречия. Из tuit-us (от интенсивного глагола tuitare?) могло произойти titus titius, как например, fio из fuio, или pius из puius. Основное значение глагола tuor, tueor — смотреть, наблюдать, затем — смотреть, присматривать за кем-нибудь, стеречь, защищать. Итак, если производить слово titus от коренного значения глагольной основы, тогда оно означало «смотритель, наблюдатель». Это имя, как нельзя лучше, подобрано к главной обязанности авгуров57.

Большинство биографических данных, которые сохранились в предании о Тите Тации, как, надеемся, видно будет из наших сближений, имеет какое-нибудь отношение в этиологии деятельности авгуров. Без сомнения, эти данные вошли в царскую историю из этиологической легенды жрецов. Образ Тита Тация оказывается похожим на образы Фертора Резия, мифического основателя права фециалов, или на Ромула и Рема, легендарных учредителей двух отделений коллегии луперков. Мы не задумывались бы признать Тита Тация таким же мифическим основателем коллегии авгуров, если бы нас не останавливали некоторые затруднения. В предании учреждение авгурской коллегии с.112 приписывалось не Титу Тацию, а Ромулу или Нуме58. Первое мнение отправлялось от мысли, что ни одно важное государственное дело не могло совершаться без авспиция, следовательно и основание города совершилось auspicato. Поэтому и Ромул и Рем сами считались авгурами, и по одному мнению, не нуждались вследствие этого в коллегии авгуров, которое следовательно основано было Нумой. По мнению же Цицерона, Ромул после основания города считал учреждение авгуров необходимым для государства. Из этого видно, что об основании коллегии авгуров не было, собственно говоря, никакого твердого предания, а историки решали этот вопрос по своим личным соображениям. Тем менее, конечно, мы имеем права, в Тите Тации видеть традиционного или легендарного основателя коллегии авгуров. Второй помехой служит эпитет Tatius, в котором, без сомнения, отражается какое-то особенное отношение к трибе Тациев. К тому же сводится и «сабинское» его царство. Цицерон и Ливий пишут, что первые авгуры брались по одному из трех триб, чем и объясняются Ливием позднейшие числа авгуров, шесть и девять59. Это могло бы навести на мысль, что Titus Tatius, «наблюдатель Тациев» представляет первообраз особых авгуров трибы Тациев. Показания Цицерона и Ливия однако, очень вероятно, только остроумная догадка для объяснения необыкновенного нечетного числа авгуров. В виду этих затруднений необходимо отказаться от мысли сближения Тита Тация с общеримской коллегией авгуров (augures publici populi Romani Quiritium), тем более что предание ему приписывает основание другой жреческой коллегии, sociales Titii.

Товарищество Тициев — одно из самых загадочных явлений в истории римских жречеств. В чем состояли обязанности этих жрецов, об этом в дошедших до нас источниках нет почти никаких сведений. Светоний (Окт. 31) рассказывает, что Август восстановил некоторые давно забытые обряды, которые совершались Тициями в прежние времена. Светоний не сообщает, в чем с.113 заключались эти старые обряды, но отчасти можно угадать от одного известия Тацита60. Тиберий после смерти Августа основал новую sodalitas жрецов, Августалов, ставя им в обязанность заведовать культом Августа и всего царствующего дома, по примеру Ромула, назначавшего особенных жрецов для поклонения умершему царю Тацию. По этой официальной легенде, подготовленной, вероятно, уже Августом при реставрации коллегии Тициев, назначением последней было почитание памяти Тита Тация. Показанием Дионисия61 подтверждается факт ежегодного приношения заупокойных жертв Титу Тацию, к тому же эти жертвы были sacra publica. Кто приносил эти жертвы, Тиции ли или другие sacerdotes publici, не сказано Дионисием. Неверность официального толкования служебных обязанностей Тициев едва ли подлежит сомнению, тем более, что сам же Тацит в другом месте упоминает о совершенно другом назначении коллегии. Цель коллегии по этому другому, нетенденциозному показанию, была заботиться о сохранении сабинских священных учреждений (retinendis Sabinorum sacris)62. К счастью, из одной случайной заметки Варрона63 достаточно полно выясняется настоящий характер загадочной коллегии. Из нее выходит, что Тиции, подобно авгурам, занимались наблюдениями полета птиц (auguria). К этой обязанности их подходит и имя titius, которое, наравне с именем Titus, производится от tueor, или интенсивной формы tuito. Суффикс ius служит знаком действующего лица (nomen agentis), например, gen-ius, lud-ius, soc-ius, luscin-ius. Эти «наблюдатели» были особенным видом авгуров64. Им было поручено сохранение «сабинских» sacra. По с.114 остроумному толкованию Моммзена65, у пригородной общины, так называемой сабинской или Тациевой, некогда были свои отдельные авгуры, свой порядок авспиций (Auspicienordnung). Чтобы не мешать счастливому продолжению этих авспиций, при слиянии общин оставили авгурскую коллегию Тициев, с тем чтобы они заботились о сохранении и возобновлении старых сабинских авспиций и инавгураций. Со временем все более изглаживались, прежние особенности Тациев, и отдельные sacra их со временем теряли свое значение. Так объясняется и странное бездействие коллегии Тициев66.

с.115 Итак, мы полагаем, что Titus Tatius, «наблюдатель Тациев», вымышленный эпоним или легендарный царь-основатель авгуров, только не общеримской коллегии, а особых авгуров Сабинян или Тациев, коллегии Тициев. Весь образ его и имя и деяния придуманы для этиологического объяснения разных имевшихся налицо фактов, относящихся к служебной обстановке авгуров, но не общеримской коллегии, а бывшей отдельной авгурской коллегии пригородного поселения, за которой установилось имя Sodales Titii. Недаром этиологические моменты, из которых составлена короткая биография мнимого царя, более или менее ясно относятся к священным местностям, когда-то лежавшим вне пределов старого города, как то Капитолий, священная дорога и Авентин. К старой жреческой легенде, первому слою предания, прибавилась, вторым слоем, историческая легенда, в которой рисуется картина переселения сабинского царя с его народом в Рим. Соправителем Ромула он сделан, вероятно, потому, что по мнению первого составителя царской истории учреждение трех триб произошло одновременно, на первых порах существования римского государства. Как основание палатинского города по необходимости совершилось inaugurato, а поэтому первого царя и основателя, Ромула, объявили первым римским авгуром, так наоборот, из необходимости особенной инавгурации «сабинского» поселения, при самом же основании, вывели заключение, что основателем пригородного поселения был первый авгур тациев или сабинян, Тит Таций.

[Александр Энман]

1Моммзен Die Tatiuslegende, Hermes т. 21 (1886), стр. 570—584; Низе Hist. Zeitschrift т. 59 (1888), стр. 498—505; Кулаковский, К вопросу о начале Рима, Киев 1888, гл. III: Аборигины и Сабины.
2Солин 10, 2 Моммз.: Palatium aliquamdiu Aborigines habitaveunt, profecti Reate; Fest. p. 331. Sacrani appellati sunt Reate orti, qui ex Septimontio Ligures Siculosque exegerunt.
3Относительно названия второй трибы в наших источниках встречается замечательное разногласие. Если не обратить внимания на разницу суффиксов, то имя трибы дошло до нас в двух различных коренных формах. У Цицерона (De rep. 2, 20, 36), Ливия (1, 13, 8; 1, 36, 2: 10, 6, 7), Проперция (4, 1, 31), Овидия (Fasti 3, 131), далее в лексиконе Феста (Paul. p. 366 Titienses tribus a praenomine Tati regis appellata esse videtur. Titia quoque curia ab eodem rege est dicta; cp. 344 Turmam. 355 Sex vesatles) имеется форма Titienses. У Варрона же (De l. l. 5, 55) во всех рукописях, в том числе и в Laurentianus (F.), читается Tatiensium Ramnium Lucerum, а затем: nominati, ut ait Ennius, Titienses (так F., младшие рукописи tatiens tacienses) ab Tatio, Ramnenses ab Romulo, Luceres, ut Iunius, ab Lucumone. В других местах того же сочинения Варрона (5, 81, 89, 91), рукопись F. дает обычное чтение Titium Titiensium, младшие же держатся засвидетельствованной 5, 55 формы Tatium Tatiensium. Плутарх (Ромул 20), который в других местах пользовался трудами Варрона, своей транскрипцией Τατιήνσης (τοὺς μὲν ἀπὸ Ρωμύλου Ῥαμνήνσης, τοὺς δὲ ἀπὸ Τατίου Τατιήνσης) подтверждает Tatienses, как форму принимаемую Варроном. Та же форма, должно быть, была и у Энния, так как он производил имя трибы a Tatio, а не a Tito или a T. Tatio. Поэтому нельзя не согласиться с Л. Мюллером (Q. Enni reliquiae ann. I fr. LXXIV h.), пишущим у Варрона (L. L. 5, 55): ager Romanus primum divisus in parteis tris — Tatiensium Ramnium Lucerum: nominatei, ut ait Ennius, Tatienses ab Tatio, Ramnenses ab Romulo, Luceres, ut Iunius, ab Lucumone. Мы в своей статье будем держаться формы Tatienses как засвидетельствованной Эннием и Варроном, нашими древнейшими свидетелями. В пользу формы Tatienses, как мы увидим, говорит и древнейшая форма прилагательного — имя Tatius. От него произведено имя прил. Tatiensis, множ. число которого опять сократилось: Taties вместо Tatie(n)ses (ср. Бехтеля Bezzenbergers Beitr. т. 7 стр. 5).
4Fest. p. 119. Lucerenses et Luceres, quae pars tertia populi Romani est distributa a Tatio et Romulo, appellati sunt a Lucero Ardeae rege, qui auxilio fuit Romulo adversus Tatium bellanti.
5Cic. De rep. 2, 8, 14 populumque et suo (Romulus) et Tati nomine et Lucumonis, qui Romuli socius Sabino proelio occiderat, in tribus tres curiasque triginta descripserat.
6Serv. ad Aen. 5, 560; Varro tamen dicit Romulum dimicantem contra T. Tatium a Lucumonibus, hoc est Tuscis, auxilia postulasse, unde quidam venit cum exercitu, cui recepto iam Tatio pars urbis est data; a quo in urbe Tuscus dictus est vicus; — ergo a Lucumone Luceres dicti sunt.
7Для полного опровержения Варрона было бы важно выяснить, откуда взялось имя Lucumo, или, другими словами, что возбудило римского ученого, впервые задавшегося вопросом о происхождении люцеров, придать имени эпонима люцеров форму Lucumo, а не Lucerus, что гораздо ближе подходило к названию трибы. Слово Lucu-mo, если оно было латинское — ничто не мешает также и этрусское слово lucumo признать одним из многих слов, заимствованных этрусками у италийцев — имеет тот же суффикс, как например salmo temo pulmo termo. У Тарквиния Приска, как известно, было два имени, Lucumo и Lucius. По мнению некоторых древних авторов, одно имя только видоизменение другого (Cic. De rep. 2, 20, 35 Lucius Tarquinius — sic suum nomen ex etrusco nomine inflexerat. Дион. Алик. 3, 48 Λεύκιον ἀντὶ Λοκόμωνος τίθεται τὸ κοινὸν ὄνομα. Auct. de praenom. p. 745, 10 Kempf: Lucii — ut quidam arbitrantur, a Lucumonibus etruscis). Несмотря на неодинаковое количество гласного, довольно вероятно, что в самом деле Lucumo и Lucius выражали одно и то же. Также, думаем, возможно, что помимо формы Luceres в старину употреблялись варианты с другими суффиксами. У Павла (Epit. Festi p. 120) читаем: Lucomedi a duce suo Lucumo dicti, qui postea Lucereses sunt dicti (ср. Проперция 5, 2, 51 Tempore, quo sociis venit Lycomedius armis; 5, 1, 29 prima galeritus posuit Praetoria Lycmon — Hinc — Luceresque coloni). Если слова Павла a duce suo Lucumo dicti не испорчены из Lucumone dicti или Lucomedio dicti, то у нас будут три формы эпонима: Lucerus, оттуда Lucereses Luceres, Lucomedius соответственно имени трибы Lucomedii, и, наконец, Lucumus или Lucumo. Что касается Lucomedii, то мы считаем эту форму чисто латинской, не смотря на греческий вид ее (см. Lycomedius у Проперция), напоминающий Λυκομήδης Λυκομῆδαι. Суффикс edius служит для производства дериватов имен, как например Pappedius Popedius Attiedius Appedius Mammedia Titedius от Attius Titus и т. д. Так же, кажется, Lucumedius произведено от Lucumus. Мы предполагаем, что этого Lucumus авторы превратили в Lucumo, чтобы придать более вероятности мнимому происхождению третьей трибы из Этрурии, а Lucumonibus etruscis. Таким же образом, изменением суффикса, приближено к этрусскому языку имя Caeles Vibenna, которое во всех рукописях Варрона (L. L. 5, 46), между прочим и в флорентийской F, написано Vibennus (ср. лат. Sisennus Spurinus Aulinus, этр. Sisenna Spurinna Aulinna). Итак, рядом с формами имени трибы Lucereses (эпоним Lucerus) и Lucomedii (эпоним Lucumedius) она, вероятно, называлась также и Lucumi (эпоним Lucumus или Lucumo).
8Caelius mons a Caele Vibenno, Tusco duce nobili, qui cum sua manu dicitur Romulo venisse auxilio contra Tatium regem. hinc post Caelis obitum quod nimis munita loca tenerent neque sine suspicione essent, deducti dicuntur in planum. Цитата Сервия из Варрона приведена выше, стр. 72, примеч. 3.
9Плут. Ром. 20 ὠνόμασαν — Λουκερήνσης διὰ τὸ ἄλσος, εἰς ὅ πολλοὶ κατάφυγόντες, ἀσυλίας δεδομένης, τοῦ πολιτεύματος μετέσχον· τὰ δ᾿ ἄλση λούκους ὀνομάζουσιν. Schol. Cic. Verr. p. 159, Luceres a luco, quem asylum vocaverat Romulus, Schol. Pers. 1, 20; Auct. orig. gentis Rom. 12 a luci communione Luceres appellavit. С этой этимологией согласился и Швеглер R. G. 1, 590.
10Tac. Ann. 4, 65 hand fuerit absurdum tradere montem eum Querquetulanum cognomento fuisse, quod talis silvae frequens fecundusque erat, mox Caelium appellitatum a Caele Vibenna.
11Rhein. Mus. N. F. 18, 447.
12Это своеобразное деление, вероятно, основано на соображениях этимологической правильности. Если mons Caelius была названа от имени Caeles, то второе имя Vibenna должно было показаться лишним и нарушало только правильность производства. С другой стороны желательно было иметь двух основателей, Целийского поселка и этрусского квартала, основание которых Веррий Флакк, кажется, считал одновременным, в противоположность Варрону, по мнению которого этруски Целия впоследствии были переведены в Tuscus vicus.
13См. Кулаковского: К вопросу о начале Рима, стр. 113.
14Оба противоположных друг другу мнения, кажется, были известны Дионисию Галикарнасскому. Он старается выйти из затруднения путем компромисса. Поэтому он относительно происхождения третьей трибы осторожно признает производство имени mons Caelius от Καίλιος, то есть Целеса Вибенны (2, 36), не отвергая однако и существования Лукумона (2, 37). Албанцы наконец, по его рассказу, поселились не на Целии, а были расселены по всем частям города (3, 31), хотя с другой стороны признается, что эта гора была присоединена к городу Туллом Гостилием, переселившим албанцев (3, 1).
15Chron. pasch. 1, 204 Bonn. Malalas 1, 171 Bonn. Suidas s. v. Καπιτώλιον.
16Кедр. 1, 238 Bonn, Малала 1, 169 сл. Excerpta barb. p. 199.
17Установленное нами по догадке значение термина Alba, думаем, подходит и к Альбе Лонге, что является некоторого рода поверкою высказанного выше мнения. Ливий (5, 15, 2 lacus in Albano nemore) и Цицерон (pro Milone 31, 85 luci Albani) свидетельствуют об албанских рощах и лесе. Ссылаемся далее на авторитетное показание Рудорфа (Gromatische Institutionen в Die Schriften der römisclien Feldmesser 2, 259 сл.) В древнейшие времена, говорит он, дремучие леса составляли границы нескольких народов или общин, поэтому и Сильван древнейший бог границ (tutor finium). Место, где сходились границы трех, четырех или более областей (compitum, confinium), имело особенную важность. При ежегодных обходах границ здесь встречались представители соседних государств и сопровождавший их народ, происходили общее жертвоприношение и жертвенный пир. Для помещения такой массы народа расчищали лес (nemus). Кроме того, для животных, назначаемых к приношению в жертву, требовалось пастбище. Расчищенная площадь, служившая сборищем людей во время празднеств, называлась lucus. Такие священные luci со временем делались местами для совещания (conciliabula) об общих делах соседних общин; они служили также для хранения (depositoria) общей военной добычи. Таким образом, подобные священные расчищенные места (luci) делались центрами союзов. По свидетельству Катона (fr. 58 Peter), например, священная росчисть Дианы г. арицийском лесу (lucus Dianius in nemore Aricino) была центром одного союза восьми латинских городов. Не требуется, думаем, после этого многих слов для того, чтоб прийти к убеждению, что священное место, называемое Alba Longa, служившее союзным центром латинских городов, во всех отношениях соответствовало указанным только что условиям. Развитие ее из священной росчисти, так сказать, пред нашими глазами. Для большого числа союзников и собирающейся к празднествам толпы требовалось расчистить особенно большую площадь, оттуда и название Alba Longa, то есть, широкая росчисть.
18Serv. ad Aen. 10, 202 Mantua tres habuit populi tribus, quae et in quaternas curias dividebantur.
19В этом смысле О. Мюллером и Дееке толкуются слова Варрона (De l. l. 5, 55) sed omnes haec vocabula (sc. Tatienses Ramnenses Luceres) tusca, ut Volnius, qui tragoedias tuscas scripsit, dicebat. Разгадать, на чем основывалось рассуждение Вольния, конечно невозможно. Может быть, он и просто имел в виду какую-нибудь этимологию, которая, как большинство этимологий латинских слов из чужих языков, например, греческого, основана на каком-нибудь созвучии. Впрочем, этрусский язык, кажется, изобиловал словами, заимствованными из языков покоренных италийских племен. Во всяком случае неопределенное и голословное показание Вольния не может мешать нам в именах римских триб видеть старинные латинские слова. Такого мнения, между прочим, и Швеглер (R. G. 1, 500).
20См. Моммзена Röm. Staatsrecht 3, 114 сл.
21Моммзен (R. Staatsr. 3, 95).
22Швеглер (R. G. 1, 736): Новое деление примыкало к старому. Палатинская триба соответствовала старой трибе рамнов, коллинская — тициям, субурская, главную часть которой составлял Целий, люцерам. Прибавилась только вновь приставшая к городу часть, эсквилинская.
23Die älteste Gliederung Roms, в Eranos Vindobonensis, Wien 1893, стр. 345 сл.
24Historische Zeitschrift N. F. 23 (1888). стр. 500 (не указано Борманом); Müllers Handbuch d. Altertumswiss. 3, 585.
25Ср. определение Веррия Флакка у Геллия 18, 7, 5 tribus et curias dici et pro loco et pro iure et pro hominibus. Моммзен (St.-R. 3, 96) говорит: die beiden römischen Tribusordnungen, die wir kennen, beruhen gleichmässig auf der Bodentheilung.
26Встречаются следующие варианты имени: ῞Υλλοι, Ὑλλήεις Ὑλῆες Ὑλλεῖς Ὑλλειοι Общая основа их ὕλλη, то есть σύλϝη = silva, причем λϝ путем правильной ассимиляции перешло в λλ, и в форме ὕ̄λη удвоение согласного заменено протяжением гласного.
27Такой смысл О. Мюллер (Die Dorier 1, 105 ср. 2, 71) придает стихам «Илиады» (В 655) οἳ Ῥόδον ἀμφινέμοντο διὰ τρἰχα κοσμηθέντες Λίνδον Ἰηλυσόν τε καὶ ἀργινόεντα Κάμειρον. Одна часть города Аргоса называлась τὸ Παμφυλιακόν (Плут. π. ἀρετ. γυν. 4). Δύμη, по показанию Исихия, ἐν Σπάρτὴ φυλή καὶ τόπος.
28H. Ridgeway, The Homeric Land-System (Journ. of Hellenic Studies 6, 319—339).
29См. статью Ф. Г. Мищенка, Общность имуществ на Липарских островах: Журнал Министерства Народного Просвещения. 1891, ноябрь.
30Доказательством служит существование трех фил в родосской колонии Акраганте (C. I. G. 5491).
31Παμφυλία, как известно, имя страны на южном побережье Малой Азии, с очень древних времен заселенная греческими колонистами. Из имени страны мы заключаем, что она в старину составляла одну обширную общину, несмотря на существование в ней нескольких городов. Указываем для аналогии на громадную общину уральских казаков, основанную в XVI веке русскими выходцами из московской области. Вся земля на пространстве 700—800 квадратных верст состоит здесь в нераздельном владении и пользовании населения в 50 000 человек. Подобную же общину составляли еще не в очень давнее время донские казаки. В связи с памфильцами, по-видимому, находились и кипрские греки, на что указывает родство их наречия с памфильским. Остров звали Κύπρος (ср. скр. anu-cuc, стремиться к чему душою, лат. cupio и Κύπρις, имя богини любви и вожделения) и Μηιονίς (от μαίομαι желать) и Σφηκία (от осн. σφη, svē свой, см. скр. svāka собственник, собственность). В противоположность к общей земле (παμφυλία), на острове предоставлялось присвоить землю «по желанию».
32Сергеевич, Русские юридические древности, 1. 220.
33Сергеевич, 1, 222.
34Очерк истории сельской общины на севере России, П. А. Соколовского. стр. 165.
35Не желая слишком уклониться от своего предмета, мы не будем распространять здесь своего исследования также и на ионийские филы. Довольствуемся несколькими намеками. Ионийская система совпадает с дорийской, с той только разницей, что прибавлена одна фила Ὅπλητες. Обыкновенное толкование (=ὁπλὶται) заставляет предполагать, что эта фила пред другими пользовалась преимуществом полного вооружения. Из всех списков однако явствует, что Ὅπλητες занимали последнее место, а следовательно трем старшим филам как младшая уступали чином. Слово ὅ-πλητες составлено из ὁ — (см. ὅ-πατρος) и πέλω (жить). Выражение Ὅπλητες (живущие вместе) относилось, думаем, к городскому общежитию в противоположность к разбросанным поселкам и дворам сельских фил. Происхождение у ионян особенной городской филы свидетельствует о том, что городская жизнь у ионян достигла более скорого и полного развития, чем у дорян. В Аттике области отдельных местных фил, вероятно, отчасти совпадали с димами. Территориальные и коммунальные единицы, состоящие из трех или, после возникновения общего центра, из четырех фил в Аттике соответствовали союзам трех или четырех димов. Из четырех димов состояла и городская область Афин. Один из них Κυδαθηναῖοι, как известно, заключал в себе древнюю πόλις или ἀκρόπολις. К одной городской филе в Ионии часто прибавлялось еще до трех-четырех новых, из населения присоединившихся к главному городу областных городов.
36Моммзен, Röm. Staatsrecht 3, 6. Формула P. R. Q. объясняется Моммзеном иначе, чем у нас: Quirites прибавлены к P. R. только для специализации одного и того же понятия. Против этого объяснения однако говорит другая формула, обозначающая совокупность римской общины: populus et plebs или populus plebesque; здесь, кажется, нельзя сомневаться в том, что pop. Rom. старая патрицианская община, из соединения которой с плебеями состоял весь народ. Моммзен постарался умалить доказательность второй формулы, прибегая к таким казуистическими толкованиям, которых нельзя не назвать натянутыми (R. G. 1, 308).
37Для определения квиритского права, как известно, особенно важно, как судить о даровании особенного ius Quiritium латинам в период императоров. Перегринам даруется не ius Q., а civitas (Plin. ad Trai. 5, 11), из чего можно заключить о какой-то особенности квиритского права. Всего вероятнее, под латинами должно разуметь так называемых Latini Iuniani, не пользующихся правом собственности, которое заключалось именно в ius Q. С другой стороны юристы, Ульпиан и Гай, под ius Q. разумеют civitas Romana.
38См. Моммзена, Die Tatiuslegende, стр. 572.
39См. Моммзена, стр. 577.
401, 33, 2 circa Palatinum sedem veterum Romanorum.
41За родство двух имен особенно стоит Моммзен (R. G. 1, 43). Различие гласной в Ramnes и Romani, говорит он, не препятствует их сближению; то же самое изменение гласной замечается еще в примерах pars portio, farreum horreum, Fabii Fovii, vacuus vocivus. Относительно этимологии слова Roma я, после нового пересмотра вопроса, более не придерживаюсь предлагаемого мною в другом месте производства (Zur röm. Königsgesch. стр. 43).
42У Дионисия 2, 65 Roma quadrata ἡ τετράγωνος Ῥώμη употребляется еще в другом смысле. Померий Ромула имел форму неправильного четырехугольника, поэтому у Дионисия город Ромула назван четырехугольным Римом. Этим, само собою, нисколько не умаляется достоверность Фестова показания, ничего общего не имеющего с другою Roma quadrata. Иордан (Topogr. 1, 1, 168) без всякого основания презрительно отзывается о драгоценных словах Феста, очевидно только потому, что он не понял их.
43Festi epit. p. 10 Romae mons Quirinalis Agonus (?) et Collina porta Agonensis. Квиринальские салии (Salii Collini) называли себя также Salii Agonenses (Варр. De l. l. 6, 14). Считаем возможным, что название collis Quirinalis только приурочено народной этимологией к богу Quirinus, храм которого находился на холме. Так как часто перепутывались звуки k и q, то Quirinalis может быть в родстве с корнем cer-, от которого происходят Ceres и silicernium (ср. Фика V. W. 1, 422 ker kere — кормить: κορέννυμι, лит. szeriù кормлю, paszaras корм, szèrmenys похоронный обед = silicernium). Не того же ли происхождения Iocus Ceroliensis и Carinae?
44Представляя себе, по догадке, картину древнейших земельных порядков Рима, оставления свободной неразмежованной общей земли, служившей пастбищем, а потом захватываемой незаконным образом частными лицами, мы еще не знали, что эта же картина рисуется с натуры в ветеранских колониях Фронтином (De controversiis agrorum pag. 18 Lachm.). Приводим его описание: relicta sunt et multa loca quae veteranis data non sunt. haec variis appellationibus per regiones nominantur; in Etruria communalia vocantur, quibusdam provinciis pro indiviso, haec pascua multi per inpotentiam invaserunt et colunt: et de eorum proprietate solet ius ordinarium moveri, non sine interventu mensurarum, quoniam demonstrandum est quatenus sit adsignatus ager.
45Присоединяемся к мнению Моммзена (R. St.-R. 3, 5) о близком родстве слов Quirites и curia. Не думаем однако, что прямое производство первого от второго верно. По примеру Корссена производим и curia и Quirites от предлога cum (co-cu) и основы ves обитать, жить.
46Первый вариант встречаем у Дионисия 2, 51, второй у Ливия 1, 14 и Плутарха (Ром. 23). Оба варианта согласны в том, что виновниками были родичи Тация и разбойники.
47На той же почве возник и образ Метия Курция, предводителя сабинян. Metius Curtius — это тот qui metas curtat «сократитель конечных столбов», то есть, пределов неразмежованной общинной земли. Этот первообраз «Сабинян», захватывавших пустопорожнюю землю римскую, в исторической легенде по созвучию соединен с lacus Curtius, являясь эпонимом последнего. На самом же деле Curtius в имени lacus Curtius сравнительная степень имени прилагательного curtus, древнелатинская форма вместо curtior. Он сократился из большого болота, когда-то находившегося на месте форума (ср. Беккера R. A. 1, 283).
48Солин, стр. 10 изд. Моммзена: ceteros reges quibus locis habitaverunt dicemus. Tatius in arce, ubi nunc aedes est Junonis Monetae. Преллер (R. M. 2, 352) выражается так: T. Tatius wohnt als sabinischer Priesterkönig und Augur auf der Arx.
49Fest. p. 18 Auguraculum appellabant antiqui, quam nos arcem dicimus, quod ibi augures publice auspicarentur. Ст. Марквардта R. St.—V. 3, 399.
50Симмах, Epist. 10, 28 (55), см. Преллера R. Myth. 2, 234.
51Варрон, De l. l. 5, 46 hinc oritur caput sacrae viae ab Streniae sacello, quae pertinet in arcem, qua sacra quotquot mensibus feruntur in arcem et per quam augures ex arce profecti solent inaugurare.
52Ливий 1, 55 ср. Варрон De l. l. 5, 74. Дион. 2, 50.
53Рудорф, D. Röm. Feldmesser 2, 320; Ниссен, Templum, стр. 8; Марквардт R. St.-V. 3, 408.
54Ascon, in Cic. Scaur, p. 18 K.-Sch. Об этом месте Швеглер (R. G. 1, 318) и Марквардт (R. St.-V. 3, 252).
55Швеглер R. G. 1, 516.
56Festi epit. p. 305. Tituli milites appellantur quasi tutuli, quod patriam tuerentur, unde Titi praenomen ortum est.
57К наблюдениям авгуров применяется глагол tueor Варроном (De l. l. 7, 7) quaqua tuiti erant oculi, a tuendo primo templum dictum; quocirca coelum qua tuimur dictum templum. Для полноты приводим несколько других попыток объяснения имени Titus Tatius. Ваничек (Gr.-Lat. Etym. Wörterbuch 1, 281) производит его от tata «татя» T. Tatius, по его переводу der väterliche Titus d. i. Titus, der Vater, Ahn der Tities. И. В. Нетушил (Записки Харьковского университета 1893, кн. 1, стр. 18) переводит titus «уважаемый», очевидно думая о греческом τίω τἰνω ἄντιτος и т. п. Это сближение однако решительно невозможно по причине фонетики. Τίω происходит от индоевропейского qeio (ср. санскритское cay). Переход звука q в t, свойственный греческому языку, в латинском без примера (ср. τις, τέτταρες, τελέθω и quis quattuor, colo). Если потребуется греческая аналогия, укажем на слово τιτᾶνες (из τϝιτᾶνες), основное значение которого, вероятно, было «защитники», что следует из выражения τιτᾶνας βοᾶν или καλεῖν в смысле «звать защитников».
58Циц. de rep. 2, 9, 16 Romulus — quod principium rei publicae fuit, urbem condidit auspicato, et omnibus publicis rebus instituendis qui sibi essent in auspiciis ex singulis tribubus singulos cooptavit augures. Лив. 4, 4, 2 pontifices augures Romulo regnante nulli erant, ab Numa Pompilio creati sunt.
59Циц. 2, 9, 16; Лив. 10, 9, 2 ut tres antiquae tribus Ramnes Titienses Luceres suum quaeque augurem habeant, aut, si pluribus sit opus, pari inter se numero sacerdotes multiplicent.
60Hist. 2, 95 Augustales — quod sacerdotium, ut Romulus Tatio regi, ita Caesar Tiberius Iuliae genti sacravit.
61Дионисий, 2, 52 θάπτεται δὲ εἰς Ῥὡμην κομισθεὶς ἐντίμῳ ταφῇ καὶ χοὰς αὐτῷ καθ᾿ ἕκαστὸν ἐνιαυτόν ἡ πόλις ἐντελεῖ δημοσίας.
62Tacit. Ann. 1, 54 Idem annus novas caerimonias accepit addito sodalium Augustalium sacerdotio, ut quondam T. Tatius retinendis Sabinorum sacris sodales Titios instituerat.
63De l. l. 5, 88 Sodales Titii dicti… quas in auguriis certis observare solent. Пропущенные в рукописях слова дополняются обыкновенно, по догадке Помпония Лэта: ab titiis avibus, по предложению же Шпенгеля ab avibus titiantibus, то есть, Титии названы по чирикающим птицам, которых имеют обыкновение наблюдать при известных авгуриях.
64Преллер (R. M. 1, 352): auch die Sodales Titii bezogen sich speciell auf das Augurenwesen.
65Римские авторы под Sabinorum sacra понимали культ двенадцати божеств, перечисляемых Варроном (De l. l. 5, 74) с ссылкой на annales, вероятно Энния, затем Дионисием (2, 50) и блаженным Августином (Civ. D. 4, 23). В этом списке не встречаются некоторые из важнейших божеств сабинян, известные по другим источникам, например, Санк, Минерва и Ферония. Зато в списке есть такие божества, которые, без сомнения, издревле чтились латинами, например, Сатурн, Опс и Диана, и которых, следовательно, вовсе не нужно было вводить от сабинян (ср. Швеглера R. G. 1, 249 и Моммзена R. G. 1, 55). Сабинское происхождение двенадцати божеств поэтому становится крайне сомнительным. Оно, вероятно, только выведено заключением из мнимой сабинской национальности Тита Тация, которому по подлинному преданию, должно быть, приписывалось основание этих двенадцати культов. О характере поклонения этим божествам, по-видимому, не имелось никаких твердых данных. Ливий (I 55) говорит о настоящих храмах (fana sacellaque), основанных на Капитолии Тацием и уничтоженных затем Тарквинием; Варрон, а кажется и Дионисий, довольствуются предположением двенадцати жертвенников (arae, βωμοί). Но на самом деле, вероятно, ни храмов, ни жертвенников никогда не было, а рассказ Ливия вымышлен для того, чтобы объяснить факт поклонения на Капитолии одному только Термину, а не остальным. Предание о культе двенадцати божеств, учрежденном Титом Тацием, не могло, конечно, быть выдумано без известного основания. Сочетание «сабинских» божеств напоминает собою подобные сочетания, принятые в так называемых precationes. У Цицерона (De r. p. 3, 20, 52) и Феста (p. 161 Marspedis) цитуются две такие augurum precationes, а Сервий (Ad. Aen. 12, 176 precatio autem maxima est, cum plures deos quam in ceteris partibus auguriorum precantur, eventusque rei bonae poscitur) упоминает еще об одной precatio maxima авгуров, которая, вероятно, произносилась при так называемом augurium Salutis (Марквардт R. St.-V. 3, 407). Augurium Salutis, как известно, совершалось и ежегодно, и в особенных случаях, например до данному в сражении обету полководца (Марквардт, 3, 377). Не случайно, может быть, и Тит Таций, по преданию, основал культ двенадцати божеств по обету, данному во время сражения. Считаем возможным высказать догадку, что божества Тита Тация извлечены из одной авгурской precatio, — думаем, авгуров-тициев.
66Die Tatiuslegende, стр. 583.

[М. Ботвинник, М. Рабинович, Г. Стратановский]

https://www.gumer.info/bibliotek_Buk...ry/botv/10.php

VIII в. до н.э.
Столица современной Италии Рим — очень старый город, его прошлое теряется в глубине веков. История в древние, времена была больше искусством, чем наукой. Подлинные сведения подменялись различными легендами, в которых вымысел причудливо переплетался с достоверными историческими событиями далекого прошлого.

Среди многих легенд, которыми пытались объяснить происхождение города и его название, постепенно выделилась одна. Она связала возникновение города с именем Ромула. Легенду эту знал каждый школьник в Древнем Риме.

Когда погибла Троя, часть ее защитников спаслись, увезя с собой сокровища родного города. Во главе троянцев стоял герой Эней. Долго носились корабли беглецов по морю. Наконец ветер пригнал их к берегу. Перед ними была широкая, впадающая в море река, берега которой густо поросли деревьями и кустарником. Яркое солнце освещало равнину. Голубое небо отражалось в водах реки и прибрежных озер. Это' был берег Италии, и местность называлась Лаций. Беглецы решили поселиться здесь. Впоследствии на берегу одного из небольших озер возник город Альба-Лонга. В нем правили потомки Энея.

Прошло много лет. Один из царей Альба-Лонги, умирая, призвал двух своих сыновей — Нумитора и Амулия и сказал им: «Пусть каждый выберет себе что пожелает. Один пусть возьмет корону и власть, другой — все мое богатство».

Нумитор, выбрав корону, стал царем Альба-Лонги. Коварный Амулий взял себе золото; решив, что оно поможет ему добиться власти. С помощью заговора Амулий сверг своего брата с трона и стал повелителем города. Как всякий человек, пришедший к власти нечестным путем, Амулий страшился возмездия. У Нумитора была дочь Рея Сильвия. Амулий боялся, что у нее родятся дети, которые смогут отомстить ему за своего деда. Чтобы предупредить это, он назначил Рею Сильвию жрицей богини домашнего очага Весты. Жрицы этой богини — весталки — обязаны были дать обет безбрачия. За нарушение обета им грозила смерть.

Амулий успокоился, зная теперь, что у Нумитора не будет внуков — его законных наследников. Однако вскоре царю донесли, что Рея Сильвия родила) двух мальчиков. Рассказывали, что их отцом был сам бог войны Марс.

Амулий был разгневан и испуган. Он приказал казнить Рею Сильвию, но за нее заступилась дочь Амулия. Она умоляла отца отменить жестокий приговор. Амулий внял мольбе дочери и отменил, казнь, повелев заточить Рею Сильвию в темницу навечно. Но детей царь не пощадил: он вызвал доверенного слугу и приказал ему бросить новорожденных в реку Тибр. Слуга взял младенцев, положил их в деревянное корыто и понес к реке; Он спустился к воде, но побоялся волн и бурного, стремительного течения и оставил корыто на краю берега. Раб полагал, что волна подхватит корыто, унесет его и близнецы утонут.

Вода в реке быстро прибывала, и волна подхватила корыто, но течение вынесло деревянную колыбель на тихое место, где она и застряла в корнях большого дерева.

В это время пастух Фаустул, пасший у реки царское стадо, увидел внизу, у воды корыто с двумя младенцами. Он заметил также и волчицу, которая подошла к этому месту, чтобы напиться. Пастух хотел броситься на помощь, так как подумал, что зверь сожрет детей, но остановился, пораженный необыкновенным зрелищем. Он увидел, что волчица, подойдя к детям, ласково их облизала и стала кормить своим молоком. Затем прилетел дятел и принес в клюве пищу. Когда волчица ушла и дятел улетел, Фаустул спустился к реке, взял деревянное корыто с детьми и у нее к себе домой. Он назвал одного мальчика Рому-лом, другого — Ремом. С тех пор братья жили и воспитывались у пастуха Фаустула и его жены Акки Ларенции.

Ромул и Рем выросли сильными, высокими юношами: они быстро бегали, прекрасно владели мечом и копьем, стали смелыми воинами и охотниками. Их уважали и любили за то, что они помогали бедным людям и защищали слабых от разбойников, которых тогда много бродило в лесах. О Ромуле и Реме разнеслась добрая слава, и к ним стали приходить нищие крестьяне и даже беглые рабы.

Смелость и независимость юношей, рост их отряда обеспокоили царя Амулия, и он приказал схватить братьев.

Однажды, когда Рем шел с несколькими товарищами, на него напали царские воины и схватили его. Рема привели к Амулию и сказали: «Вот, царь, один из тех, кого ты велел схватить. Мы взяли его на пастбищах Нумитора, твоего брата».

Амулий приказал выдать Рема для суда Нумитрру. Хитрый Амулий решил, что люди станут меньше обвинять его в том, что он отнял все права у своего брата.

Нумитор взволнованно глядел на стройного юношу, стоявшего перед ним. «Кто ты и откуда?» — ласковым голосом спросил Нумитор.

Рем смело ответил: «Я ничего от тебя не скрою. Я вижу, что ты более достоин быть царем, чем Амулий. Прежде чем решить судьбу пленника, ты желаешь его выслушать. Амулий расправляется без суда. Я — Рем, брат Ромула. Мы всегда считали себя детьми царских слуг Фаустула и Акки Ларенции. Но говорят, что наше рождение окутано тайной. Поразительные вещи слышал я о нашем детстве. Дикие звери и птицы кормили нас: волчица поила нас своим молоком, дятел носил нам в клюве кусочки пищи, когда мы лежали в корыте на берегу большой реки. Это корыто и теперь цело. На его медных скрепах — какие-то старые письмена».

Нумитор стал догадываться, что перед ним его внук, один из сыновей Реи Сильвии, которая все еще томилась в темнице. Он продолжал расспрашивать Рема, ища подтверждения своей догадке.

А в это время Фаустул, призвав Ромула, рассказал ему правду о его происхождении. Пастух и прежде намекал о загадочном появлении братьев, но сейчас, когда Рем был схвачен, считал, что больше ничего скрывать не надо.

Фаустул умолял Ромула помочь выручить Рема, а сам поспешил во дворец. Он взял с собой корыто, которое некогда служило колыбелью Ромулу и Рему. У городских ворот стража остановила Фаустула. У пастуха спросили: «Зачем ты идешь в город? Что несешь с собой?»

Ответы Фаустула показались подозрительными, и его заставили распахнуть плащ. Увидев старое корыто, которое старик так усердно прятал, стража засмеялась и. хотела его пропустить. Услышав смех, подошел один из царских слуг. Это был тот, который когда-то по приказу царя Амулия отнес к реке детей Реи' Сильвии. Он сразу же узнал корыто, приказал схватить Фаустула и отправить во дворец к Амулию.

Царь был испуган: «Неужели внуки Нумитора живы?»

Фаустула подвергли мучительным пыткам. Под плетьми палача он сознался, что дети живы, но не сказал, где они находятся. «Они пасут стада далеко от Альба-Лонги»,— прошептал он запекшимися от крови губами.

«А зачем ты шел сюда? — грозно спросил Амулий.— Зачем нес это корыто?» «Я нес его Рее Сильвии, матери детей,—со стоном ответил старик.— Она много раз просила, чтобы ей принесли эту колыбель: матери так хочется взглянуть на нее, потрогать руками...»

В это время царю донесли, что какие-то вооруженные люди ворвались в город и движутся к дворцу. Это подоспел Ромул. Он привел с собой на выручку брата немалые силы, разбив их на отряды по 100 человек в каждом. К Ромулу присоединились многие жители Альба-Лонги, ненавидевшие тирана Амулия, а также и Рем, в котором старый Нумитор признал своего внука.

Амулий растерялся: как затравленный зверь метался он по дворцу, не зная, что предпринять, как спасти свою жизнь.

Вскоре дворец был окружен, его немногочисленные защитники перебиты. Люди Ромула и Рема ворвались внутрь. Амулий был убит.

Ромул и Рем провозгласили своего деда Нумитора царем Альба-Лонги, освободили из тюрьмы свою мать Рею Сильвию, окружив ее почетом и уважением.

Нумитор объявил Ромула и Рема своими законными наследниками. Однако братья не захотели оставаться в Альба-Лонге. Вместе с собравшимися вокруг них людьми они решили основать новый город. Ромул и Рем выбрали для него место, куда когда-то были выброшены Тибром и где их вскормила волчица.

Между братьями возник спор о том, где строить город, как его назвать и кто будет в нем править. Ромул выбрал для постройки Палатинский холм. Рем считал, что лучше строить на Авентинском холме. По обычаю, условились решить спор гаданием по полету птиц и таким путем узнать волю богов. Братья сели порознь друг от друга и стали ждать появления вещих птиц. Такими птицами считались коршуны. Вскоре со стороны Рема показались 6 коршунов. Через несколько мгновений мимо Ромула пролетело 12 птиц.

Братья опять начали спорить. Рем утверждал, что преимущество должно быть у того, кому первому явились вещие птицы. Ромул доказывал, что царем должен быть тот, кто увидел вдвое больше коршунов. Рем не соглашался.

Когда Ромул стал копать ров, которым собирался окружить стену будущего города. Рем издевался над работой брата и портил ее. Назревала новая ссора. Насмехаясь, Рем перепрыгнул через ров и был убит. Одни говорят, что удар ему нанес разгневанный Ромул, воскликнув при этом': «Так будет со всяким, кто осмелится переступить стены моего города!» Другие утверждают, что Рема убил один из друзей Ромула. Рассказывают также, что в стычке погибло несколько человек, в том числе и Фаустул, воспитатель братьев.

Похоронив Рема, Ромул принялся за постройку города. В то время строительство сопровождалось различными обрядами. Прежде всего вырыли большую яму, куда сложили полезные для человека плоды и хлебные злаки. Затем каждый бросил в яму горсть земли, принесенную из тех мест, откуда он родом. Это символически выражало единство всех пришельцев, будущих граждан города. Яма — ее назвали «мундус» — стала центром города.

Затем Ромул запряг в плуг быка и корову и пропахал глубокую борозду: здесь должна была вырасти городская стена. В тех местах, где пахарь приподнимал плуг, в борозде образовывались разрывы,—8так намечались будущие ворота. После совершения обряда стена считалась священной. Город был назван именем своего основателя, и Ромул стал его царем.

Новый город всячески стремился увеличить число своих жителей. Поэтому там при первых выстроенных храмах создали убежища, считавшиеся священными и неприкосновенными. Здесь находили защиту беглые рабы, несостоятельные должники и всякий ищущий безопасного пристанища. Рим принимал изгнанников и пришельцев, откуда бы они ни приходили. Их прошлым никто не интересовался. Население Рима и сам город стали быстро разрастаться.

Римские ученые уверяли, что они точно высчитали и определили дату основания города. Это событие, по их словам, произошло 21 апреля 753 г. до ц. э. И хотя этот день римляне ежегодно праздновали и называли его днем рождения отечества, конечно, весь рассказ об основании Рима — легенда, да и сами Ромул и Рем — мифические личности. Мы знаем, что Рим получил свое название не от Ромула, а что легенда о Ромуле была придумана позднее, чтобы объяснить возникновение и название города.

Такой же легендой был рассказ о дальнейшей жизни и смерти Ромула.

Став царем, Ромул разделил всех, кто мог служить в войске, на отряды. Каждый отряд состоял из 3 тысяч пехотинцев и 300 всадников и назывался легионом. Остальные жители считались простым народом — популюс. Сто лучших граждан были отобраны Ромулом и названы патрициями (латинское слово pater означает «отец»). Собрание патрициев составляло сенат — совет старейшин (от латинского senex — старец).

Находившие убежище в Риме пришлые люди стекались сюда из разных городов. Женщин было мало. Ромул направил посольство к соседним племенам с просьбой разрешить их девушкам выходить замуж за римлян. Но соседи отказались, ответив, что не хотят иметь дело с беглецами и разбойниками.

Тогда Ромул решил действовать хитростью. Он распустил слух, будто на территории Рима найден алтарь, выстроенный неизвестному богу. Его назвали Консом — богом совета. Ромул объявил, что в честь этой находки в Риме будут происходить празднества. Предстоящий праздник привлек множество людей из разных мест. Особенно много пришло народа из соседнего племени сабинян. Они пришли со своими женами и детьми.

Начался праздник. Ромул, одетый в пурпурный плащ, сидел впереди вместе с лучшими людьми Рима. Когда зрители увлеклись состязаниями, Ромул поднялся с места, снял с себя плащ, а затем снова накинул на плечи. Это был условный сигнал. Увидев поданный знак, римские юноши обнажили мечи и с громкими криками кинулись в толпу гостей. Каждый иЗ римлян схватил на руки девушку-сабинянку и унес к себе в дом.

Оскорбленные сабиняне стали готовиться к войне с обидчиками. Вначале они направили послов в Рим с предложением вернуть похищенных девушек, а затем начать переговоры об установлении дружеских и родственных отношений между двумя народами. Но Ромул отклонил эти предложения.

Царь сабинского города Ценины Акрон первым начал военные действия, двинув своих воинов против Рима. Когда оба войска сблизились, полководцы, по старому обычаю, вызвали друг друга на поединок. Ромул был опытен, осторожен, силен и хладнокровен, ценинский же царь — горяч и несдержан. Это его и погубило. Ромул воспользовался растерянностью в стане врага, разбил его войско, занял Цени-ну, а жителей переселил в Рим. Это способствовало росту города.

Ромул захватил и разорил еще несколько сабинских городов, а жителей тайке переселил в Рим.

Некоторое время спустя большое войско сабинян двинулось против римлян. Их предводителем был Тит Таций. Сабиняне близко подошли к Риму, но дальнейшее продвижение им преградил Капитолий — высокий холм, с трех сторон обрывавшийся отвесными скалами. Только с восточной стороны подступы к Капитолию казались более доступными, хотя путь и проходил по заболоченной, топкой долине. На вершине холма были воздвигнуты прочные стены, за которыми укрывались защитники.

Тит Таций понял, что штурмом ему эту цитадель не взять. Но сабинянам помогло предательство: дочь начальника римского гарнизона Тарпея тайно явилась к врагу и предложила Титу Тацию впустить его воинов в крепость.

«За это каждый воин пусть отдаст мне то, что носит на своей левой руке»,— сказала Тарпея, указав на тяжелые золотые браслеты.

Тит Таций с презрением выслушал ее корыстную речь, но, взглянув на неприступные вершины Капитолия, согласился.

Ночью Тарпея отворила одни из ворот крепости врагу. Так, благодаря измене', сабиняне овладели Капитолием.

Предательница потребовала платы. Хотя Тит Таций и вынужден был воспользоваться изменой, но он презирал изменников. Помня об уговоре, он сказал: «Выполните обещание, воины! Отдайте все, что вы носите на левой руке. Не скупитесь. Все отдайте, как это делаю я>. С этими словами Тит Таций снял золотой браслет и щит с левой руки и бросил их в Тарпею. Все воины последовали его примеру: в предательницу полетели щиты, настолько тяжелые, что под их тяжестью она умерла.

Высокую скалу на Капитолии, у которой погибла изменница Тарпея, впоследствии стали называть Тарпейской скалой (с нее римляне сбрасывали приговоренных к смерти преступников).

Потеряв капитолийские укрепления, римляне надеялись победить врага в открытом сражении. Оно началось в узкой долине, расположенной между Капитолийским и Палатинским холмами. Первыми двинулись вперед сабиняне. Их конница неслась на римлян. Впереди скакал отважный, смелый воин Курций. Неожиданно ноги его лошади погрузились в густую, вязкую глину. Напрасно всадник ударами и криками старался повернуть коня, топь все больше и больше засасывала его. Тогда Курций встал на круп лошади и прыжком достиг твердой почвы, а бедное животное погрузилось в топкое болото, (которое образовалось после недавних дождей. Трясина была незаметна, и только гибель коня Курция предупредила сабинян .'] о подстерегавшей их опасности. Это место долго потом называли озером Курция.

Сабиняне обошли опасное место, и вскоре завязалась кровавая сеча. Под ударами мечей падали убитые и раненые. Потери были велики у той и другой стороны. Ромул бился впереди: его видели там, где было труднее и опаснее. Неожиданно он покачнулся и опустился на одно колено: камень, пущенный из пращи, ранил его в голову. Увидев, что их предводитель ранен, римляне дрогнули и побежали к Па- | латинскому холму, преследуемые сабинянами. Ромул с большим трудом поднялся на ноги. Он пытался остановить бегущих воинов. Ему это удалось. Римляне снова повернулись лицом к врагу, и битва- возобновилась с прежней силой.

Вдруг сражающиеся услыхали крики и плач женщин. С холмов сбегали похищенные некогда римлянами сабинянки. Женщины громко рыдали, волосы их были распущены, многие прижимали к себе детей. Плача, они протягивали детей своим мужьям— римлянам и отцам и братьям — сабинянам, умоляя мужчин прекратить побоище и не оставлять их сиротами или вдовами. «Что дурного сделали мы вам? За что вы приносите нам столько горя? Вы ранее не смогли спасти нас, так зачем же теперь вы отрываете мужей от жен и угрожаете оставить наших детей сиротами?! Наши дети — это ваши внуки. Мы все ведь близкие друг другу люди. Пощадите наших детей и мужей, сабиняне! Пощадите наших братьев и отцов, римляне!..»

Вид женщин и их справедливые упреки заставили обе стороны опустить оружие. Предводители — Ромул и Тит Таций начали переговоры о перемирии. Пока вожди договаривались, женщины подводили своих детей и мужей к отцам и братьям, приносили
еду и питье, оказывали помощь раненым.

Когда между сабинянами и римлянами был заключен мир, оба племени объединились, поселившись в одном городе, который в честь Ромула сохранил название Рим. Граждане Рима стали именоваться квиритами, в честь родного ,города Тита Тация — Куры. Оба вождя должны были царствовать и командовать войском сообща.

Объединившиеся народы заимствовали друг у друга обычаи, участвовали в праздниках, как старых, так и вновь учрежденных. Был введен праздник женщин - матроналии (от латинского matrona — замужняя женщина), в память о том, что женщины положили конец войне между сабинянами и римлянами. Этот день отмечался ежегодно 1 марта.

Справлялся и старый, установленный Ромулом и Ремом праздник в честь бога Луперка, защитника стад от волков (от латинского lupus — волк). Праздник этот назвался «луперкалии» и сопровождался различными обрядами. Жрецы-луперки нарезали из шкур принесенных в жертву животных тонкие ремни. Держа их в руках, жрецы обегали Палатинский холм. Бег они начинали с того места, где, по преданию, Ромула и Рема кормила волчица. Своими ремнями жрецы хлестали встречных. Люди верили, что эти удары приносят счастье и удачу, а женщинам облегчают роды. Ремни назывались «фебруа», а поэтому и месяц, когда праздновали луперкалии, стали называть «фебруарий» — февраль.

Четыре года Ромул и Таций правили вместе. На пятом году случилось несчастье — родичи Тация убили ларентских послов, что считалось тягчайшим преступлением. Ромул потребовал сурово наказать убийц. Однако Таций задерживал исполнение смертного приговора. Тогда родственники убитых, считая Тация виновником того, что правосудие не свершилось и их родные остались неотомщенными, напали на Тация и убили его. Ромул спо
койно отнесся к этому событию и даже не пытался ' расследовать обстоятельства гибели Тация. Ромул устроил своему сопра*вителю торжественные похороны и стал править один.

Ромул вел непрерывные войны с соседними народами, подчиняя их власти Рима.

Как часто бывает со многими правителями, власть которых укрепили постоянные удачи, Ромул возгордился. Он отказался от прежней близости к народу. Он окружил себя приближенными и телохранителями — ликторами. Они шли всегда впереди" царя, держа в руках связки прутьев — фасции, в которые был воткнут топор. (Ликторы исполняли в Древнем Риме приговоры.) Ромул стал носить пышную одежду — красный хитон и плащ с широкой пурпурной каймой. Правил он единолично. Царь, сидя в кресле, разбирал дела, вершил суд, не спрашивая совета у старейшин, чем унижали оскорблял их. Недовольство царем росло, но против могущественного Ромула боялись выступить открыто: внешне все были ему покорны.

Наступил 38-й год царствования Ромула. В один из жарких июньских дней он приказал народу собраться за городской стеной, возле места, которое называлось Козьим болотом. В это время поднялся сильный ветер и разразилась гроза: оглушительно гремел гром, сверкали молнии. Стало темно, как ночью. Испуганные люди бросились в разные стороны. Вскоре гроза прекратилась, небо прояснилось, и все возвратились к Козьему болоту. Но Ромула не было. Царь исчез.

Сенаторы объяснили народу, что Ромул, при блеске молний, вознесся на небо и отныне будет для римлян богом, как раньше был добрым царем. Не все поверили этому. Прошел слух, что сенаторы убили Ромула во время грозы, чтобы избавиться от его все возрастающей власти и вернуть себе прежнее влияние.

В Риме был установлен культ бога Квирина-Ромула, в честь которого на одном из холмов построили храм. Холм после этого стал называться Квиринальским.

[Генрих Штолль]

https://history.wikireading.ru/108328

Возникновение Рима и его древнейшая история недостоверны и темны; но позднейшее время старалось дополнить этот пробел, оно прославило и разукрасило происхождение всемирного города сказанием и поэзией. Основателем Рима считается Ромул, сын богов, которого высшая сила спасла от преследования и опасности для исполнения его великого назначения. Нумитор, царь Альба-Лонги, из племени сильвиев, которых производят от троянца Энея, был низвергнут с престола своим братом Амулием, сын его был убит, а дочь Рея Сильвия сделана весталкой и таким образом осуждена на безбрачие. Но весталка родила от бога Марса близнецов Ромула и Рема, которых тиран велел бросить в Тибр. Волны реки благосклонно пригнали к берегу корзину с обреченными на смерть детьми, волчица вскормила их, а птицы небесные приносили им пищу с гор. Фаустул, царский пастух, нашел мальчиков и вместе со своей женой Аккою Ларенцией воспитал их. Таким образом, царские дети, сыновья богов, выросли как пастухи между пастухами, стали сильными, храбрыми юношами. Узнав историю своего детства, они убили врага своего рода, Амулия, и возвратили трон своему деду, а для себя решились основать город на том месте, где они были когда-то спасены чудесным образом. Но между братьями возник спор о том, кто даст имя новому городу и на каком холме основать его; Рем предложил Авентинский холм, Ромул – Палатинский. Гадания авгуров по полету птиц возвестило волю богов. Двенадцать коршунов, с восхождением солнца пролетевших над Ромулом, решили спор в его пользу. Город был выстроен на Палатинском холме и получил от Ромула, которому боги вручили владычество над ним, название Рома (Рим). Рем был убит своим братом за то, что он, раздосадованный неудачей, насмешливо перескочил через вал и ров, окружавшие город. «Так да будет со всеми, – сказал озлобленный Ромул, – кто после тебя перейдет через мои стены».

Первыми жителями города Рима были окрестные пастухи, товарищи детства Ромула, Для увеличения населения Ромул открыл убежище (asylum) в лесистой долине Капитолийского холма, в том месте, которое впоследствии носило название «между двумя рощами». Туда устремились из соседних народов многие изгнанники, беглецы и бездомные всякого рода. Молодой город вскоре приобрел значительное население, но оно, по-видимому, должно было прекратиться с первым же поколением, потому что граждане не имели жен и соседние народы не желали вступать в брачные союзы (connubium) с собравшимся сбродом. Тогда Ромул пригласил соседних латинян и сабинян в свой город для празднования консуалий, праздника бога Конса, и в то время когда многочисленные гости с их женами и детьми с увлечением смотрели на состязания, римляне, по данному знаку, вдруг похитили присутствовавших девиц и увели их в спои дома.

Отсюда возникла война с родственниками похищенных. Жители Ценины, Крустумериума и Антемн, одни за другими, были легко побеждены; но сабиняне, под предводительством царя своего Тита Тация, при посредстве измены Тарпеи, овладели римской крепостью на Капитолии и сразились с Ромулом в долине между холмами Капитолийским и Палатинским. В разгар боя сабинянки, вышедшие замуж за римлян, бросились между сражавшимися и примирили своих мужей и отцов. Сабиняне поселились на Квиринале и Капитолии и вместе с народом Ромула, жившим на Палатине, образовали одно общее государство. Соединенный народ получил название квиритов. В учрежденный Ромулом сенат (совет старейшин), состоявший из 100 римлян, принято было еще 100 сабинян, и оба царя, Ромул и Таций, управляли вместе. Когда же, спустя шесть лет, Таций был убит в Лавиниуме, правление вновь перешло к одному Ромулу.

Ромул был царь воинственный. Кроме упомянутых уже войн, он счастливо воевал с городом Фиденами, который, благодаря своему положению на левом берегу Тибра, выше Рима, служил для этрусских вейентов главным мостовым укреплением против Лациума. В одном победоносном сражении против вейентов их пало 14 тыс. человек, из которых половина, как говорит предание, была убита Ромулом собственноручно. Молодое государство, при его храбром предводительстве, привело соседей в такой страх, что еще 40 лет после его смерти, во все время правления Нумы, никто не смел нападать на него. По отношению к своему народу Ромул был добр и справедлив, как отец.

После того как он исполнил свое назначение, устроив за свое 37-летнее правление Рим внутри и обезопасив его извне, боги взяли его с земли. В то время когда он производил смотр войску у Козьего болота, отец его Марс спустился с облаков среди бури и ветра и увез его на огненной колеснице на небо, где он с тех пор и живет как бог между богами. Римляне чтили его как своего покровителя и отца под именем Квирина.

[24СМИ]

https://24smi.org/celebrity/53703-romul-i-rem.html

ROMULUS И REMUS




Пастух Фаустул находит Ромула и Рема

Капитолийская волчица кормящая Ромула и Рема

Пастух Фаустул находит Ромула и Рема


Ромул и Рем считают птиц

Беллона и Ромул с Ремом

Бог Марс и Рея Сильвия, мать Ромула и Рема

Бог Марс и Рея Сильвия, мать Ромула и Рема

Бог Марс и Рея Сильвия, мать Ромула и Рема

Беллона с Ромулом и Ремом

Пастух Фаустул находит Ромула и Рема

Карьера
брат-основатель
Место рождения
Альба-Лонга

Содержание
Биография
Детство и юность
Основание Рима
Правление
Смерть
Память

Биография

История Вечного города окутана тайной, корни которой уходят в глубь веков. Легенда гласит, что рождение Рима в VIII веке до нашей эры совпало с рождением близнецов-братьев Ромула и Рема. Дети бога Марса и весталки Реи стали основателями Города на семи холмах, а Ромула, если верить историку Титу Ливию, называют первым царем Рима.

Детство и юность

Рея Сильвия – дочь Нумитора, царя латинского города Альба-Лонга, родила мальчиков-близнецов Ромула и Рема вопреки воле дяди. Амулий, тщеславный младший брат Нумитора, сместил законного правителя с престола и стал царем.

Бог Марс и Рея Сильвия, мать Ромула и РемаБог Марс и Рея Сильвия, мать Ромула и Рема
В борьбе за укрепление власти Амулий уничтожил единственного сына Нумитора – племянник таинственно исчез на охоте. А чтобы Рея не родила законного наследника престола, Амулий заставил племянницу пройти обряд посвящения в весталки, что влекло за собой безбрачие на 30 лет.

Рея ослушалась дядю на 4-й год служения: от любовной связи с Марсом забеременела. Узнав о рождении двух мальчиков, царь заточил мать в темницу, а сыновей приказал рабу утопить в Тибре. Тот принес младенцев в корзине на берег, но подойти к бушующей реке побоялся и оставил в надежде, что волны заберут детей.

Капитолийская волчица, кормящая Ромула и РемаКапитолийская волчица, кормящая Ромула и Рема
Река подхватила корзину и выкинула на берег у Палатинского холма. На крик младенцев пришла волчица, потерявшая волчат. В хищнице проснулся материнский инстинкт, и она покормила человеческих детенышей. Опекали мальчиков и птицы: дятел и чибис присматривали за сыновьями бога войны.

Сейчас в музее Капитолия посетители видят памятник кормилице, спасшей царских отпрысков, а дятел и чибис стали для римлян священными.

Воспитал мальчиков царский пастух Фаустул, увидевший необычных «волчат» и отобравший детей у Капитолийской волчицы. Мальчики получили имена Ромул и Рем. Когда они подросли, названный отец рассказал им правду о происхождении. Братья собрали отряд и отправились в Альба-Лонге. Жители города, ненавидевшие деспота-самозванца, поддержали Ромула и Рема. Внуки вернули престол деду, убив Амулия.

Основание Рима

По воле вернувшегося на престол деда внуки подыскали место для новой колонии. Рему пришлась по душе низина между двумя холмами, но Ромул не согласился и указал на Палатинскую возвышенность, пожелав основать город на ней.

Ромул и Рем считают птиц
Решение спора близнецы доверили небу, и оно послало знак: Рем разглядел над головой 6 коршунов, а Ромул насчитал 12. Выиграв, брат начертил на холме границу, обозначив пределы будущего города. Рем, насмехаясь, перескочил священную черту, чем разозлил Ромула. Ссора закончилась кровопролитием и гибелью Рема.

Ромул, как и хотел, основал город, дав ему свое имя – Рим, Roma. Занял престол и принялся царствовать. Датой основания Рима называют 21 апреля 753 г. до н. э. Чтобы увеличить количество римлян, правитель давал пришельцам те же права, что и первой волне поселенцев, выделяя им земли на Капитолийском холме. В Рим устремились рабы, сбежавшие от господ, изгнанники и любители приключений.

Ромул убивает Рема
Соседи небезосновательно называли римлян бродягами и не желали связывать себя с ними родственными связями.

Так как приток жителей нового города состоял в основном из мужского населения, женщин в Риме не хватало. Ромул решил проблему отчаянным способом. Объявил о проведении городского праздника в честь бога Конса, пригласив соседей. Среди гостей оказалось немало жителей из Сабины, региона в предгорье Аппенин.

В разгар праздника Ромул подал знак – сбросил плащ с плеча – и римляне набросились на не ожидавших подвоха сабинян. Предметом интереса оказались сабинянки, которых римляне и сделали своими женами.

Похищение сабинянок
Не стоял в стороне и царь: Ромул похитил прекрасную сабинянку по имени Герсилия, вскоре родившую мужу дочь Приму и сына Авилия.

Рассерженные сабиняне собрались с силами и во главе с царем Тацием пошли отбивать похищенных женщин. В разгар кровопролития на поле битвы появились мамы с младенцами: сабинянки, успевшие родить от мужей потомство, призвали стороны к примирению.

Ромул и Таций правили вместе, обживая семь холмов, пока Тация не убили в очередном походе на соседнюю колонию. Ромул остался единоличным правителем.

Правление

Первому римскому царю приписывают создание сената, в котором 100 «отцов» решали, как будут жить подопечные граждане. Ромул разделил население на 30 сословий (курий) и учредил особый вид государственных служащих (ликторов). Патриции и плебеи – тоже изобретение Ромула.

Богатые и успешные патриции управляли городом, а плебеи (или сельчане) не влияли на устройство общественной жизни. Римскую землю царь поделил на 30 участков-клеров.

Древний Рим
Ромул наделил патрициев и плебеев разными правами и функциями. Патриции могли стать жрецами, судьями, участвовать в государственных делах. Плебеям отводилась роль земледельцев, скотоводов и ремесленников. Опека патрициями низших слоев населения, бедных плебеев, называлась патронатом. Ромул установил между бедными и богатыми человеколюбивые связи.

Среди сенаторов-патрициев царь выбрал главного, оставляя его руководить Римом в свое отсутствие.

Смерть

История жизни и смерти Ромула, как и следовало ожидать, состоит из легенд и мифов. Кончина римского царя загадочна. Она описана Плутархом и Титом Ливием. Если верить древнеримским историкам, Ромул, восседавший на троне 37 лет, по традиции раз в год проводил за городом, на Козьем болоте, жертвоприношение, выпрашивая у богов благополучия римлянам. Следить за обрядом приглашались простые граждане и сотня сенаторов.

Ромул в зрелом возрасте
В момент обряда на землю опустилась туча, поднялись вихрь и буря. Римляне бросились врассыпную, и лишь когда буря утихла, заметили, что Ромул бесследно пропал.

Любившие Ромула люди заподозрили патрициев, которых правитель в последнее время не жаловал, в убийстве. Римляне обвинили господ в умерщвлении царя и желании узурпировать власть в стране.

Нума Помпилий
Патриции поклялись, что Ромула и пальцем не тронули – по их словам, он «удостоился лучшей доли». Пользовавшийся авторитетом патриций Прокул рассказал, что стал свидетелем вознесения царя в полном воинском обмундировании на небеса и даже слышал голос Ромула, приказывавшего называть его богом Квирином.

Днем смерти (вознесения) прародителя римлян Ромула называют 5 июля 717 г. до н. э. Трон первого царя, отпрыска Марса, занял второй правитель Рима – Нума Помпилий.

Память

В 1961 году вышел фильм режиссера Серджо Корбуччи «Ромул и Рем», где Ромула сыграл Стив Ривз, а Рема – Гордон Скотт.
В том же 1961 году вышла вторая кинокартина о Ромуле и Реме – «Похищение сабинянок», где первого римского царя сыграл Роджер Мур. Снял фильм Ришар Поттье.
В компьютерной игре в жанре экшена Assassin’s Creed: Brotherhood есть культ последователей Ромула.
В литературе биографии Ромула и Рема описаны в труде Цицерона «Республика», у Тита Ливия – в «Истории от основания города», у Дионисия Галикарнасского – в I томе «Истории Рима». Плутарх написал о братьях-близнецах в трактате «Сравнительные жизнеописания: Жизнь Ромула, Нумы Помпилия, Камилла».