8910. «Торпедо». Горький

[М. Марин]

«Огонек» № 02 (2167) 11 января 1969 года

Фото М. Боташева.
Люблю смотреть на Виктора
Коноваленко, когда
эн в середине третьего
1 ериода вразвалочку, не
торопясь едет от ворот
до ворот. Доехал, по-хозяйски
осмотрелся, примерился,
расчистил клюшкой снег в
своих крохотных вратарских
владениях — и готов их защищать
до последней секунды.
На посту у него всякое случается:
хорошо сыграет, вроде
бы так и надо, а вот если ошибется
— освищут. Нападающий
не забьет — трибуны горестно
вздохнут, но простят. А вратарю
ошибок не прощают — права
ошибаться ему не дано.
Трудная у вратаря должность,
самая трудная в хоккее.
Но подождем пока говорить
об игре вратаря. Посмотрите,
как он едет от ворот до ворот.
Лица его не видно: оно скрыто
маской. Но мне почему-то
всегда кажется, что он устало
закрыл глаза и пот ручьями бежит
по его отмеченному шрамами
лбу.
Знаете, на кого он похож во
время этой короткой передышки
в третьем периоде? На мастерового
человека, который решил
в конце смены устроить себе
небольшой перекур. Впрочем,
почему похож — он и есть тот
самый мастеровой человек.
Он и есть мастеровой, и отец
его, Сергей Артемьевич, был
мастеровым человеком. Когда в
тридцатом году прошел слух,
что в Нижнем Новгороде собираются
строить большой автомобильный
завод, Сергей Артемьевич,
недолго думая, бросил где-
то под Сталинградом свое нехитрое
хозяйство и всем семейством
— с женой Анной Алексеевной
и двумя ребятишками, Колей
и Катей,— поехал на эту
стройку. Любую работу любил
и умел работать. Он и грузчиком
был и по плотницкой части
считался большим мастаком.
Широк был в кости Сергей Коноваленко,
кряжист, решителен,
крут и молчалив. Витька — последыш,
который родился уже в
Горьком, — рос весь в отца. Говорили,
очень был похож.
Лет пятнадцать назад, чуть ли
не в самом первом своем матче,
получил Витька шайбой по лбу.
Увезли его со стадиона в больницу,
наложили швы, забинтовали
и отпустили. Явился он в
таком виде домой, мать ахнула,
запричитала: «Не пущу боле,
убьют еще». А отец грохнул кулачищем
по столу. «Где,— говорит,—
был?! Отвечай». «В хоккей
играл,— сказал Витька.—
Это меня шайбой...» И тогда
отец сказал: «Не убьют, если дураком
не будет, пусть играет».
И вот с тех пор он играет в
хоккей.
— Много раз зашивали? —
спросил его как-то.
— Раз двадцать,— говорит,—
как не больше.
Лет восемь назад тогдашний
тренер «Торпедо» Дмитрий Николаевич
Богинов говорил: «Самый
интересный и самый сложный
человек в команде — Коноваленко
». Тогда я думал, что
Богинов просто голову морочит.
Знал, что у Коноваленко на все
один ответ: «Нормально»,— что
говорить с ним скучно: все равно
ничего от него не добьешься.
Не обращал тогда внимания
на то, как он говорит это свое
«нормально». Теперь знаю — с
хитрецой говорит. «А чего, мол,
с вашим братом, репортером,
много толковать?»
Выходит, что вовсе не Богинов,
а Коноваленко морочил мне
голову.
Кто-то сказал о Коноваленко,
что он себе на уме. Я бы сказал
иначе: он сам по себе, упрям.
Он и страдал за это свое упрямство.
Осенью 1966 года, например.
Вконец он тогда рассорился
со своим торпедовским
тренером Виталием Костаревым,
тот ему велел «ОФП» заниматься
— бегать, прыгать и т. д. А
Коноваленко ни в какую. Вот на
льду он согласен тренироваться
хоть сутками, а эта самая общефизическая
подготовка ему
ни к чему. Всем к чему, а ему
нет. Сам, говорит, знаю, что делать.
МАСКИ
Словом, дело дошло до того,
что вообще хотел было бросить
Коноваленно хоккей, потому что
за эту строптивость его не взяли
тогда на первые матчи сборной.
Мы с Виктором потом долго
говорили на эту тему. Со
всем он соглашался, но только
не с тем, что зазнался. Никогда,
говорит, я не зазнавался и
не зазнаюсь. Но, говорит, кому
нужна моя форма — мне или
тренеру? Кто лучше знает, как
мне в форму войти и когда7
Была у него тем летом травма
— в гипс ногу заковали. Болела
страшно, но он тренировался.
Ему сказали, что ничего
поделать нельзя — надо просто
привыкнуть к боли. И он стал
привыкать. Она у него болела
и в Вене на чемпионате мира.
Но вы видели его игру? Так разве
кто-нибудь мог подумать, что
он стоял в воротах с больной
ногой?
...Когда «Торпедо» играет на
своем автозаводском стадионе,
вратари команды отдыхают в
короткие минуты хоккейных
антрактов в своей отдельной маленькой
комнатушке, вход в которую
посторонним лицам запрещен.
Коноваленко любит эту
свою комнатушку. Он вообще
человек малообщительный и довольно
замкнутый, и, может
быть, поэтому отношение его к
людям, к товарищам, к команде
сразу и не поймешь. Но вот известна
мне такая история...
Не секрет, что Виктору делали
(и не раз) заманчивые предложения
из столичных клубов,
но он наотрез отказался переехать
в Москву. А вот два года
назад все-таки собрался уходить
в одну известную команду.
И дело было тут решенное,
только об этом никто не знал.
Оставалось обговорить кое-какие
формальности, связанные с
его переходом, и для этого разговора
в Сокольники, где играли
в тот день торпедовцы,
приехали ответственные товарищи
из этой команды. В их
разговор с Коноваленко попытался,
почуяв недоброе, вмешаться
начальник торпедовской
команды, однако от него отмахнулись,
кан от назойливой мухи,
обошлись грубо: не твое,
мол, дело. Коноваленко все это
видел, и слышал, и сказал соблазнителям:
«Нет, не пойду. Передумал
».
«Раз, думаю, грубите — не
пойду. Нечего мне у вас делать
»,— так рассказывал мне
Коноваленко.
Ну, а что можно сказать о его
игре? Специалисты ее по-своему
пусть оценивают, а мы давайте
по-своему. Вот стоит он в
воротах два трудных часа. Кружит
вокруг него шайба, кружит,
жалит, кусается. А он готов
каждую секунду подставить себя
под ее удар, только бы не
проскочила мимо. Он мне тан
объяснял: «Стоишь, а в тебя
нирпичами бросают».
Каждый год в конце сезона
референдум журналистов определяет
лучшего нападающего,
защитника и вратаря. В бюллетенях
для тайного голосования
набирается добрая дюжина (если
не больше) имен: Фирсов,
Старшинов, Майоров, Зимин,
Александров, Полупанов, Викулов...
Рагулин, Зайцев, Кузькин,
Давыдов... И только одно вратарское
имя — Коноваленко. Тут
и голосовать нечего. Но почему?
Не потому что вратарей меньше,
чем нападающих и защитников.
Хороших вратарей тоже
много. И если бы критерием,
определяющим лучшего вратаря,
было число пропущенных
вратарем шайб, Коноваленко никогда
бы не был назван лучшим.
За сезон он пропускает в
свои ворота куда больше шайб,
чем, скажем, Зингер или чемпионы
страны Толмачев и Пашков.
Все дело в том, что, когда
говоришь о вратарском искусстве,
статистика — плохая помощница.
Вот если бы велась
иная статистика: сколько шайб
Коноваленко не пропустил, тогда
другой разговор. Я его, спросил:
«Много раз тебе бросают
за игру?» «Не считал,— говорит,—
некогда считать. Но раз
семьдесят,— говорит,— в хорошей
игре, наверное, бросают».
Тут подсчеты простые: если
раз 70, значит, наждую минуту
по шайбе, а то и больше.
Виктор Коноваленко лучше
играет против сильных команд,
в сложных и напряженных матчах.
И, наоборот, хуже против
команд слабых. Спрашиваю его:
«Почему так?»
«А я,— говорит,— не люблю
против слабых команд играть.
Не то напряжение. Вот и не получается.
А против сильных
люблю, потому что тут провериться
можно».
Из Гренобля он прилетел хмурый
— видно, все еще не мог
отойти после матча с командой
Чехословакии. Ему тогда сказали,
что это он один проиграл
матч. Может, вгорячах и сказал
тогда Коноваленко в Шереметьевском
аэропорту: «Последний
раз за сборную играл. Ухожу».
Интервью это напечатали в
горьковской «Ленинской смене
», а недавно приезжал в Горький
А. В. Тарасов и снисходительно
журил Коноваленко за
это интервью: «Мы тебя еще не
собираемся прогонять». «А когда
соберетесь, поздно уж будет
говорить...» — ответил Коноваленно.
11 марта 1968 года ему исполнилось
тридцать лет. И в
этот день он стоял в воротах
в матче с московским «Динамо
». Сам попросил, чтобы его
поставили на эту игру, потому
что в тот день Виктор праздновал
еще один юбилей, о котором
мало кто знал: тринадцать
лет назад Дмитрий Богинов,
узнав, что 11 марта у Виктора
день рождения, впервые доверил
ему ворота «Торпедо» в
матче чемпионата страны.
Коноваленко мне признался,
что тот тренерский подарок Бо-
гинова был и будет самым дорогим
в жизни. Может, потому
что хоккей для Коноваленко —
жизнь? Или наоборот, жизнь
для него — хоккей!