*827. Дело ЮКОСа боится

[Андрей Колесников]

http://www.mk.ru/politics/2016/11/14...dinyaytes.html

Настала эпоха нелиберальной демократии
Вчера в 19:02,

«Добро пожаловать в лодку!» — вполне мог бы сказать президент России Владимир Путин избранному президенту Соединенных Штатов Дональду Трампу. Из лодки в это время весело махали бы рукой Анджей Дуда и Виктор Орбан, исполнил бы сиртаки с выходом Алексис Ципрас, на другом берегу волновалась бы Марин ле Пен, а на отдаленном острове сквозь туман приветливо мелькнули бы леопардовые туфли Терезы Мэй — ее Альбион отчаливает от Европы.

Так выглядит новый, нелиберальный конец истории. Так выглядит новая волна демократии. Нелиберальной демократии.

В политической науке принято выделять несколько волн демократизации. Первая — с 1820-х годов до конца XIX века. Следующая нахлынула сразу после Второй мировой войны, когда многие страны приняли демократические конституции. Третья — началась в 1970-е с падением режимов Франко и Салазара, продолжилась падением коммунистической империи и присоединением к Западу Восточной Европы: 60 процентов стран мира стали демократиями — виноват ли Фукуяма в том, что ему на этом статистическом фоне пригрезился конец истории? Он ведь, этот конец, и в самом деле состоялся, только почти сразу стала вызревать другая история. Четвертая волна обозначилась «арабской весной», но, кажется, завершилась на Майдане, больно ударившись о российский волнорез. Отлив обнажил множество малоприятных предметов, и вообще наступила эра «транспарентности» — взломанных почтовых ящиков, вскрытых переписок, Сноудена, Ассанжа, записанных и предъявленных миру разговоров в раздевалке...

Нахлынуло глухо ворочавшееся несколько лет под водой цунами пятой волны демократизации — право- и левопопулистской. На сцену вышел Другой — политик, не похожий на классического либерального демократа, толкующего о правах человека, открытой рыночной экономике и глобализации. Он заговорил на грубоватом языке, пообещал величие и порядок, причем за закрытой дверью, чтоб не лезли наднациональные структуры и мигранты, усомнился в ценностях свободной торговли. Был маргиналом — перебрался в мейнстрим. А партер перед сценой стал заполняться «молчаливым большинством», мрачновато принимавшим либеральный порядок просто потому, что другого не было, а теперь обретшим голос.

Завсегдатаи пивных в маленьких английских городках вдруг получили инструмент для предъявления миру позиции, давно сформулированной в застольных разговорах: ну его, этот Евросоюз. Тереза Мэй объяснила им уже постфактум, почему они это сделали: оказывается, им не хватало суверенитета. До этого они слова-то такого не знали.

Далеко на востоке, в огромной стране, в бывшей империи, другой лидер объяснил нации, что в 1991 году она была унижена и пережила величайшую геополитическую катастрофу. И отвлекшись от онлайн-заказа гостиницы за границей и ленивого пожевывания хамона и пармезана, среднестатистический гражданин этой страны, до сих пор и не подозревавший о такого рода проблеме, вдруг подумал: «Елки-палки, а ведь я и впрямь был унижен». Теперь у него рубль упал так, что не остается никакого другого выхода, кроме как становиться полностью суверенным. И рассуждать примерно так же, как «красношеий» собрат в американской или английской, а то и французской и немецкой, польской и венгерской глубинке.

Первым на этом пути был российский президент. Он произнес запретные слова — «мочить в сортире» — и резко отодвинул границы дозволенного, и не только в языке. А затем почти сразу началась эпоха того, что чуть позже витиевато назовут «суверенной демократией». По тем временам это была маргинальная политика. Сейчас число «суверенных демократий» растет, и к ним, казалось бы, присоединяется Америка — самая могущественная держава мира. Ось нелиберальных демократий замкнется в том случае, если Франция изберет Марин ле Пен. Однако вопрос в том, насколько надежна эта ось, пересилит ли она все еще остающуюся в живых ось либеральную?

Недавно я слышал рассуждения венгерских молодых людей, европейски образованных, с английским, звучащим вполне british, совсем как на почти окончательно суверенном ныне Альбионе. Что вы нам тут впариваете, говорили они, — либерализм, нелиберализм. Это все не о том — речь идет о прагматизме. Просто наш Орбан — прагматик, больше ничего. Между прочим, знакомое каждому россиянину объяснение. Правда, я не слышал, чтобы венгерский парламент аплодировал избранию Трампа, а первое духовное лицо одобряло победу покорителя pussies.

Союз нелиберальных демократий отличается от союза либеральных демократий тем, что либеральные друг с другом не воюют — и действительно у них есть разделяемые ценности. Ну, как скрепы — по-нашему.

Скрепы у политиков нового типа разные. И если Орбан двигается по пути восточного соседа и заходит даже еще дальше, закрывая газету «Непсабадшаг», и при Анджее Дуде уже почти зачистили государственное телевидение Польши, это вовсе не означает, что они готовы дружить с нынешним российским руководством. Например, отношения с Польской Республикой не улучшились, они стали хуже. Нелиберальные демократии способны воевать друг с другом, потому что в ультраконсерватизме зашита ненависть к соседу. Пусть эти войны, слава богу, не горячие, но они ведутся — холодные, информационные, торговые. И кто сказал, в конце концов, что Трамп договорится с «русскими» в Сирии, что он будет настаивать на снятии санкций? Ему для этого надо будет сначала договориться с объединенной Европой, где еще пока хватает в правительствах «последних европейцев», вполне либеральных. Не говоря уже о НАТО…

Есть еще кое-что, отличающее новые нелиберальные демократии друг от друга. Если угодно, можно их подразделить на страны с традиционно высокоразвитыми институтами и слаборазвитыми.

В России существует один по-настоящему работающий институт — президент. Остальные выполняют роль перегревшейся оргтехники. Даже чтобы отремонтировать дорогу в отдаленном городе, нужно прорваться к этому самому высшему и единственному институту. Кстати, это одна из причин, по которой людям свойственно консолидироваться вокруг первого лица и демонстрировать невиданное доселе единство — почти такое же, как когда-то вокруг родного центрального комитета. Это подвид нелиберальной демократии: электоральная автократия. То есть автократия, но действительно избранная демократическим путем.

Америка Трампа при всех ее недостатках и стремлении тамошней интеллигенции немедленно эмигрировать в спокойную и благополучную Канаду не является автократией. Это страна сдержек и противовесов и работающих — на всех уровнях — институтов. То есть если есть суд, то он независимый. Если есть представительная власть, так с ней вынужден считаться президент. Про прессу и говорить нечего: никто не думает давить на «Нью-Йорк Таймс» так же, как по ту сторону океана давят сейчас на «Газету выборчу».

Институты — страховочная сетка демократии. И она будет связывать и сдерживать Трампа. Как она связывает до известной степени даже того же Дуду. Люди недовольны наступлением на демократические права — и десятки тысяч человек выходят на улицы защищать (смешно это русскому человеку слышать) демократию. Их организация так и называется — «Комитет защиты демократии». Это они нашей Росгвардии не нюхали, в девичестве — ОМОНа…

И вот что еще отличает их от нас: те страны, где побеждают ультралевые или ультраправые силы, расколоты пополам. Одна половина за либеральные ценности, вторая — за нелиберальные скрепы. И очень небольшого перевеса хватает для того, чтобы получить первое лицо трампистского типа или нормального либерала. Примерно так это происходило сейчас в США, примерно с такой ситуацией столкнулись Польша и Австрия. А это означает, что ситуация небезнадежная: на следующих выборах может произойти ротация.

Возможность сменяемости власти — вот что способно подорвать ось нелиберальных демократий. И вот что отличает эти страны от России, где нельзя ротировать власть, используя институт выборов.

В случае США и вовсе получается гибридный продукт: это президент у них нелиберальный, а демократия — те самые многовековые институты — либеральная.

Так что и чьи-то страхи по поводу совсем уж новой Америки и окончательного слома привычного миропорядка, и чьи-то надежды на Соединенные Штаты, которые вдруг начнут играть по российским правилам, преувеличены.

Есть такая песня, которую среди прочих исполнял Фрэнк Синатра — Changе partners, «Смена партнеров». Меняется партнер? Да. А вот закончился ли процесс Changе patterns, «Смена шаблонов», — еще большой вопрос.

Автор – директор программы Московского центра Карнеги

[Андрей Колесников]

http://www.forbes.ru/mneniya/vertika...i-kak-v-1937-m
Мнения
Вертикаль
15.11.2016 13:16

Фото Артема Голощапова для Forbes
Страх посеян. Даже среди тех, кому бояться нечего. На таком фоне любая активность кажется опасной

Жанровые границы произошедшего с министром экономического развития Алексеем Улюкаевым понятны. Следственный комитет, наверное, давно хотел сделать еще более «красиво», чем в случае с взятием Никиты Белых. А тут запахло 1937 годом, ночной «черной марусей», топотом сапог в подъезде Дома на набережной, ударами кулака в дверь. И главное – год в разработке, первое лицо в курсе. Вроде активная операция как активная операция, но, кажется, вся государственная машина навалилась на то, чтобы устроить ремейк наркомовских времен с их ордерами после орденов.

Понятно, что это сигналы и месседжи. Для тех, кто «не понял» после знаковых коррупционных дел, в том числе против губернаторов и целых губернаторских команд. Понятно, что – в десятый раз и медленно – объясняют: никто не может чувствовать себя в безопасности, даже если фигурант дела всю постсоветскую жизнь находился в административной и политической элите, знаком со всеми, дослужился сначала до первого зампреда ЦБ, а затем до министра экономического развития. Мало кто заметил на фоне шока и трепета вокруг ареста Улюкаева, что практически в это же время были задержаны замы губернатора Кемеровской области Амана Тулеева. За что? Почти за то же – вымогательство акций.
Фотогалереи

Долгое эхо друг друга: чем похожи Реджеп Эрдоган и Владимир Путин

Замужем за миллиардером: 10 жен богатейших бизнесменов России

Самые удачные новые бренды — 2016: рейтинг Forbes
Все фотогалереи →

А значит, для широких масс – свой месседж. Это мы, а не всякие там Навальные боремся с коррупцией – безжалостно и эффективно. Мы смело готовы самоочищаться. И антикоррупционные дела такого масштаба свидетельствуют о том, что ротация элит к 2018 году будет идти не только методом ухода на заслуженный отдых или назначением спецпредставителем по каким-нибудь наиважнейшим вопросам, но и гораздо более жесткими методами.

Могли бы ведь тихо убрать, да и сама отставка Улюкаева, как говорили инсайдеры, в ближайшее время была неизбежна. Однако выбрали самый жестокий из всех возможных способов. Чтобы преподать урок другим. Такой, чтобы запомнился.

В этом смысле арест министра в большей степени напоминает не убийство Бориса Немцова, с которым эту операцию сравнил Андерс Ослунд, работавший с первым правительством реформ, где Улюкаев был советником, а с взятием в 2003 году Михаила Ходорковского. Тогда это был урок олигархам, теперь преподан урок всем элитам.

Месседж будет прочтен адекватным образом. Страх посеян. Даже среди тех, кому бояться нечего. На таком фоне любая активность кажется опасной. Удивительно, что процессы государственного управления не остановились уже в утро ареста. Но как минимум большие люди стали отменять намеченные на этот день публичные выступления. И стали летать «нызенько-нызенько».

Естественный вопрос: если в этом кейсе есть взяткополучатель, то кто у нас взяткодатель? Да, конечно-конечно, проводился следственный эксперимент, но не следователь же вручал взятку (если, конечно, поверить во все то, что рассказывается Следственным комитетом). Значит, были контакты с «Роснефтью». Значит, всю эту активную операцию мог в принципе инициировать некто, связанный со сделкой по покупке «Башнефти». А, судя по восторгу пресс-секретаря нефтяного гиганта Михаила Леонтьева, в «Роснефти» все страшно довольны арестом министра и чуть ли не открывают шампанское. И адекватность сделки вообще никто не ставит под сомнение. Классная конфигурация: «Роснефть» с «Башнефтью», бюджет с допдоходом, министр – в тюрьме.

Есть в этой картинке с элементами «подставы» что-то самоедское.

Конечно, важный элемент этой картинки – дискредитация либералов. Продолжение линии «Касьянов в постели, Белых светится зеленым светом, Улюкаев берет два миллиона». Вот они какие все – радетели рыночной экономики и разнообразных свобод. Это продолжение шоу, новые серии всяких там «анатомий».

И в этом контексте системный либерал, работавший с Путиным, ничем не отличается от несистемного деятеля с Болотной, требующего смены власти. Зритель, вооружившись пивом, чипсами и пультом от телевизора, продолжает потреблять продукт, не оставляющий на либералах живого места.

Как в такой ситуации первое лицо собирается (если собирается) осуществлять по факту либеральные же реформы, которые готовятся большой командой экспертов?

Сбылась мечта Геннадия Зюганова – финансово-экономический блок разорван в клочья. Собственно классических правых либералов осталось совсем немного – Эльвира Набиуллина, Антон Силуанов, Аркадий Дворкович. Да и в проведении политики они ограничены политическими и геополитическими решениями, к принятию которых не имеют отношения. В своей деятельности Алексей Улюкаев тоже был сильно связан политической рамкой, но тот факт, что это был либеральный и профессиональный министр, едва ли вызывал сомнения и у политического руководства страны. Но ему, руководству, как выяснилось, не жалко расставаться с кадрами. Незаменимых, как известно со времен черных воронков, у нас нет.

И еще один очевидный месседж, «зашитый» в шокировавшую всех новость: арест Улюкаева послужил дополнительным свидетельством того, что Игорь Сечин – очень сильная фигура. И в иерархии элит занимает одно из призовых мест по влиянию на экономическую конъюнктуру, политический ландшафт и административно-номенклатурную систему мер и весов. Это тоже все поняли.

В общем, месседжи направлены, ситуация ясна, продолжаем движение к президентским выборам 2018 года и ждем новых сюрпризов в поле кадровых назначений и отставок.

[Андрей Колесников]

https://www.gazeta.ru/comments/colum...10373483.shtml
26.11.2016, 09:43
О том, почему так важен открытый доступ к базе данных НКВД

Public domain

После того как «Мемориал» выложил базу данных на почти 40 тысяч сотрудников НКВД, пресс-секретарь президента Дмитрий Песков отреагировал совсем не в духе XX съезда КПСС — в жанре «и вашим и нашим». Причем не оставив сомнений в том, кто такие «наши»: «Тема весьма чувствительная. Очевидно, что здесь мнения расходятся у многих, существуют диаметрально противоположные точки зрения, причем и те и другие выступают весьма аргументированно».

В чем, интересно, «аргументированность» сталинистов? В том, что нужно было по ложным обвинениям, по плану уничтожать собственный народ? Разумеется, никаких аргументов — моральных или исторических — нет.

Есть аргументы политические, поскольку легитимность власти питается «славной» историей, а в этой истории не может быть темных страниц

— о репрессиях можно говорить лишь скороговоркой, как о побочном и несущественном продукте «великой» эпохи.

Согласно данным Левада-центра, 26% респондентов в 2016-м против 9% в 2007-м готовы оправдывать репрессии политической необходимостью. В 2016 году в молодежной группе практически каждый второй респондент (45%) либо ничего не знал о репрессиях (19%), либо затруднялся давать им какую-либо оценку (26%). Амнезия, совмещенная с оправданием.

Никакого национального согласия по вопросу сталинизма в нации нет. Более того, главный водораздел между сторонниками авторитарного и демократического пути развития страны проходит именно здесь — при обсуждении сталинских репрессий.

Да, вождя более полувека тому назад вынесли из Мавзолея, но прах его еще покоится языческим образом в Кремлевской стене и держит за горло потомков сталинской номенклатуры и вымораживает мозги и души сразу нескольким поколениям постсоветских людей.

Никакого развития страны не будет, пока не пройдет третья волна десталинизации — после первых двух волн в оттепель и перестройку.

Есть, разумеется, и глубоко частный аспект этой истории. Для кого-то какой-нибудь сержант НКВД — кровавый палач, не задумываясь, стрелявший в затылок. А для кого-то — прадедушка, чей портрет при полном параде и орденах висит на стене. Для кого-то лейтенант ГБ — подонок, избивавший подследственного на допросе, а для членов семьи — уважаемый ветеран, защищенный георгиевской ленточкой, как волшебным оберегом.

Понять людей, готовых защитить своих предков-палачей, можно. Человек вообще не одномерное создание — убийца может быть в чьих-то глазах одновременно добрым дедушкой, с которым связаны теплые воспоминания о детстве. Но это не отменяет ничего — убийца остается убийцей, и вина его не снимается, а усугубляется тем, что он действовал по приказу государства.

Пример симптоматичной человеческой драмы появился совсем недавно, когда внучка сотрудника томского отдела НКВД Николая Зырянова узнала о том, что ее дед был настоящим палачом, притом что ее же прадед по материнской линии был репрессирован: «Я не сплю уже несколько дней… Умом я понимаю, что я не виновата в произошедшем, но чувства, которые я испытываю, не передать словами… Вот так сейчас и выяснилось, что в одной семье и жертвы, и палачи… Но я никогда не стану открещиваться от истории своей семьи, какой бы она ни была».

Память невозможно отбить — ни кулаком, ни телевизором. С помощью базы «Мемориала» — сайта nkvd.memo.ru — я нашел практически всех сотрудников НКВД, фамилии которых встречаются в следственном деле моего деда Трауба Давида Соломоновича. Его забрали как «неразоружившегося меньшевика» на пике Большого террора в 1938-м.

Дед, превратившись в Устьвымлаге в «актированного инвалида», умер в 1946-м в возрасте 53 лет. Уже через два года после смерти тирана Давида Соломоновича реабилитировали, причем в деле, которое было рассекречено только в 1999 году, есть показания найденных в 1955-м прокуратурой двух из трех людей, оговоривших его. Они признают, что сделали это под жесточайшим давлением следователя. Собственно, в своих жалобах Лаврентию Палычу Давид Соломонович сообщал, что подписал нелепый и безграмотный протокол допроса (единственного, естественно) по той же причине.

О следователе Пильщикове Сергее Петровиче, делавшем акцент на том, что дед представлял собой мелкобуржуазный элемент — «занимался торговлей», хотя он работал архитектором в системе Наркомлегпрома и при обыске у него были изъяты «чертежи типовой бани», известно, согласно базе «Мемориала», совсем мало. Главное, не ясно, чем, как и где закончил он свой путь. Есть только данные о том, что на момент допроса он был помощником начальника 3-го отделения 4-го отдела УГБ УНКВД по Мособласти, а затем очень быстро стал замначальника того же отделения.

О других известно больше. Хотя, что характерно, документы того времени — от постановления об избрании меры пресечения и протоколов допросов и до обвинительного заключения и ответов на жалобы осужденного и его родственников — подписывались фамилиями без имен и отчеств.

Как будто эти люди не хотели быть узнанными и найденными в будущем. Ну, мало ли в России Ивановых, Никитиных, Афанасьевых — их по несколько десятков служило в системе НКВД.

И я, например, так и не понял, какой из двух Фомушкиных, находящихся в базе «Мемориала», забирал моего деда, перепутав в постановлении об избрании меры пресечения все: фамилию, национальность, номер дома. Может быть, это тот Фомушкин, который потом, согласно базе данных, служил в Смерше и получал за это ордена?

Только на постановлении даже нет его подписи. А есть множество других подписей, неразборчивых, как у врача, выписывающего рецепт.

Идентифицировать подписи сложно — как будто упомянутые лица под грифами «согласен», «утверждаю» разделяли ответственность друг с другом.

Или, точнее сказать, перекладывали ее друг на друга. Или, еще точнее, помазали друг друга кровью. Это круговая порука в чистом виде, как если бы никто целиком не был виноват. Выполняли приказ. А виновата — система. Или они уже тогда понимали, что спустя десятилетия попадут в какую-нибудь «базу»?

Вот подпись на этом документе, где все перепутано, сделанная карандашом. Капитана госбезопасности Папивина. Его фамилия напечатана под грифом «согласен». Он, Папивин Андрей Алексеевич, прошел славный путь. И даже в 1985 году была награжден орденом Отечественной войны. Ветеран.

А вот нерасшифрованная подпись. Но я ее расшифровал. Она появляется потом на обвинительном заключении по следственному делу №2180 по обвинению Трауба Давида Соломоновича по ст. 58, п. 10 УК РСФСР. «Утверждаю», зам. нач. управления НКВД по МО Якубович. Его, Якубовича Григория Матвеевича, спустя несколько месяцев, незадолго до падения Николая Ежова, арестуют, потом, уже при Берии, расстреляют. В послесталинское время в реабилитации будет отказано.

И еще одна фамилия на постановлении об аресте. Замнаркома внутренних дел Заковский: «Утверждаю». Самая высокая инстанция в следствии. Леонид Михайлович Заковский, он же Генрих Штубис, латыш, однолетка моего деда и земляк — из Курляндской губернии. Легендарная личность — проводил железной рукой коллективизацию в Сибири, депортировал кулаков, руководитель расследования убийства Кирова. Возможно, моего деда и забрали по спущенному Заковским плану арестов более тысячи «националов» в Москве и Мособласти. В это самое время он стал членом образованной коллегии НКВД, но спустя несколько недель — арестован и расстрелян. Не реабилитирован.

А вот подписавшие обвинительное заключение. Сержант Никитин. Яков Григорьевич, как следует из базы. В 1943-м он уже майор ГБ, получил медаль «За боевые заслуги», умер в 1956-м. Отпечатана здесь и фамилия Персица. Михаила Иосифовича вскоре расстреляют и не реабилитируют. Но совершенно не очевидно, что подпись именно его — она крайне неразборчива. Притом что Персиц — капитан ГБ, а поверх слова «капитан» чернилами написано «мл. лейтенант». Может, Персиц в этот момент куда-то вышел…

Кажется, эти люди подписывают бумаги по кругу — механические движения исполнителей, роботов, запчастей, причем взаимозаменяемых, машины, которую никто не мог остановить.

Но главное, что они все равно оставляют следы — подписи и фамилии.

На скольких отказах в пересмотре дел стоит, например, подпись Боровкова Ивана Ивановича, многолетнего замначальника секретариата Особого совещания, зловещего ОСО, крушившего судьбы в буквальном смысле без суда и после того, что можно было назвать «следствием» лишь метафорически.

Они ведь даже сами не отвечали осужденному. Писали служебную записку с отказом в 1-й спецотдел НКВД, а те уже сообщали в Устьвымлаг НКВД, передававший информацию непосредственно в лагерь.

В 1938-м ОСО осудило, согласно справке, которая было подготовлена в свое время для Хрущева, 45 768 человек. Пиковая цифра по тем временам, Большой террор.

Больше только в 1942 году, очень много, но меньше — в 1949-м, что отражало послевоенную паранойю старевшего Сталина, а в 1952-м — «всего» 958 человек.

В 1954-м Боровков лишится всех должностей. В 1967-м покончит с собой. Вероятно, потому, что доверие партии не было восстановлено. Но в секретариате ОСО работал же не только этот выходец из рабочих-текстильщиков, который стал членом Верховного суда РСФСР в 31 год после ускоренного обучения тому, что условно можно было назвать юриспруденцией. Например, оперуполномоченной секретариата ОСО старшего лейтенанта Афанасьевой нет в списках «Мемориала». И сколько их таких, мелких сошек, имя которых неизвестно, подлости и преступления которых неисчислимы, даже если они всего лишь занимались документооборотом?

Но ведь это они писали об умиравшем в ГУЛАГе человеке, которому просто даже до официального окончания восьмилетнего срока оставалось несколько месяцев, и еще можно было спасти его жизнь: «Из вновь поступившей жалобы от Трауб необходимости в пересмотре решения по делу не усматривается».

Унылый исполнитель механически пишет это от руки, отдает в окошко машбюро, потом несет отпечатанную бумажку на подпись. Утомленный Боровков подписывает, ощущая приятную мягкость зеленого сукна стола и не глядя, кипу бумаг… И это оказывается смертным приговором для того, кто все чаще и чаще попадает в тюремную больницу, а потом в ней же и умирает. И остается только бумажка в деле. Называется «Извещение об убытии из лагеря-колонии». Так хотя бы стала известна дата смерти. Извещение, которое не было послано никуда и никогда — прочерк.

Вот и вся история, человеческая, очень человеческая. Одна из миллионов. Имеющая прямое отношение к так называемой демографической «елке» — возрастно-половой пирамиде населения России, где есть характерные сужения и провалы, заложившие на десятилетия вперед неискоренимый тренд на депопуляцию в нашей стране.

Одного я им совсем не могу простить. Жалобы моей бабушки, направленной в 1945 году на имя Берии, с одной из многочисленных просьб пересмотреть дело или уж выпустить инвалида, потерявшего способность работать (а дед, я так понимаю, полгорода Вожаэля им там, в Коми АССР, спроектировал). Эта жалоба есть в деле, хранящемся в ГАРФе. Она написана четким почерком десятиклассницы — моей мамы. Продиктована и подписана бабушкой — где-то к середине войны, после гибели сына на Курской дуге, после смерти племянников в блокаду, она от переживаний потеряла способность разборчиво писать.

Я долго, сидя в читальном зале ГАРФа, не мог прийти в себя, обнаружив эти страницы в деле. И, в сущности, не могу прийти в себя до сих пор.

А «Мемориалу», нашему дорогому «иностранному агенту», поклон в ноги. И за базу палачей из НКВД, за возможность хотя бы назвать всех или почти всех поименно, и за то, что Арсений Борисович Рогинский лично нашел дело моего деда в Госархиве.

История не закончена, потому что не было покаяния. Потому что государство покрывает и славословит тех, кто осуществлял массовые убийства, и преследует тех, кто хранит память о жертвах ГУЛАГа. И потому что не все внуки, как Торнике Аравидзе из фильма Тенгиза Абуладзе «Покаяние», вышвырнули, хотя бы мысленно, тела своих дедов-убийц из могил.

[Андрей Колесников]

https://www.vedomosti.ru/opinion/col...ilnaya-krepost
Статья опубликована в № 4219 от 07.12.2016 под заголовком: Политэкономия: «Мобильная» осажденная крепость

Цена военных действий в Сирии снова выросла
07.12.2016

Оглашая свое послание-2016, президент дважды благодарил отдельные социальные группы. Первый раз – импортозаместившихся тружеников села. Второй – почти строго в соответствии со словами старой советской песни Матусовского и Баснера «Березовый сок» – тех, «кто трудную службу сегодня несет вдали от России».

Спустя несколько дней в российском мобильном госпитале в сирийском Алеппо, вдали от России, погибли две женщины-медработницы.

Цена военных действий в Сирии снова выросла. Россия официально не ведет наземной операции. Но эти две женщины погибли на земле. Россия «уходила» из Сирии. Однако нужды мобилизации населения вокруг «мобильной» осажденной крепости и поддержания рейтинга одобрения деятельности президента потребовали продолжения триумфального сирийского банкета. Это расходы и деньги налогоплательщиков, это смерти и патриотическая истерия на смертях.

Без Сирии наш президент не вполне мировой игрок. Потому что именно там он может сойтись в опосредованной войне с главным противником – Западом. Кровь медработников лежит, как патетически восклицал пресс-секретарь Минобороны генерал Конашенков, «на вас, покровителях террористов из США, Великобритании, Франции и прочих сочувствующих им стран и образований».

Сирийская операция давно должна была бы выдохнуться и перестать быть популярной. Теперь, чтобы остаться битвой за правое дело, она должна приносить все больше и больше жертв. И виновными в смертях просто обязаны оказаться «наши западные партнеры». А на чем еще, если не считать борьбы с коррупцией и пятой колонной, должна строиться предвыборная кампания, которую уже не отличить от кампании сирийской?

Эту войну затевали не для того, чтобы мириться с США, а чтобы противостоять Западу, решая внутренние мобилизационные задачи, возвращая героический дискурс российскому телевидению.

В 1971 г. журналист The New York Times Нил Шихэн в предисловии к Pentagon Papers, собранию документов о вовлечении США во вьетнамскую войну, цитировал меморандум Макджорджа Банди, специального советника президента США по национальной безопасности: 7 февраля 1965 г. он убеждал Линдона Джонсона в том, что «по сравнению с издержками от поражения во Вьетнаме эта программа (полномасштабные бомбардировки Северного Вьетнама. – А. К.) окажется дешевой <...> цена усилий покрывает затраты». В политической логике полувековой давности имиджевые победы тоже стоили свеч.

Или мы забыли свой Афганистан? Целое поколение молодых людей, чьи нервы были сожжены дотла войной, которую нельзя выиграть. Или поколение американских jungle-happy, солдат, сходивших с ума в джунглях.

К чему эти человеческие жертвы? К чему эта осажденная крепость по вызову? Дикие расходы на солдат, полицейских и охранников при ресурсно ослабленных здравоохранении и образовании? Мифология конверсии, уже однажды провалившаяся, но повторенная в последнем послании? Все это ради замещения еды и нормальной жизни гордостью за бивуачную смерть в чужой пустыне. А что, людям нравится – кто-нибудь заметил в России антивоенное движение? Минобороны может не беспокоиться за свой бюджет.

Автор – директор программы Московского центра Карнеги

[Андрей Колесников]

http://www.vedomosti.ru/opinion/colu...53-almaz-peple
Статья опубликована в № 4229 от 21.12.2016 под заголовком: Политэкономия: Алмаз в пепле

Как популизм увяз в страховочной сетке демократических институтов
21.12.2016

«Что ты делал во время восстания? – То же, что и все. Стрелял в немцев. – А сейчас – в поляков? – А вы – по воробьям?» Ох уж эти споры славян между собою, как в диалоге из «Пепла и алмаза» Анджея Вайды. Поляки еще не стреляют друг в друга, но словосочетание «варшавский майдан» уже было произнесено. А «Газета выборча» словно вернулась в те времена, когда была органом «Солидарности», только теперь она противостоит Ярославу Качиньскому, который и сам начинал политическую деятельность в мятежном профсоюзе. Сайт «Выборчей» в последние дни открывался надписью: «Председатель будет недоволен, что ты читаешь «Выборчу». Присоединяйся к «авантюристам!» Председатель – это Качиньский. Председатель партии «ПиС», политика которой невиданными темпами довела страну до гражданского демократического сопротивления.

Польский кейс – о том, к чему приводят популизм, трампизация политики и путинизация общественной сферы, которая начинается с борьбы против свободных медиа и продолжается ею. Сначала чистка рядов государственного телевидения, затем попытки затруднить поступление рекламы в «Газету выборчу» и наконец бессмысленный закон об ограничении доступа журналистов в парламент, с которым еще можно, по словам президента Анджея Дуды, отыграть назад (в отличие от закона о бюджете, хоть и принятого с грубым нарушением процедуры). Что станет актом невиданной самостоятельности Дуды, полностью зависимого от Качиньского. У Качиньского свои счеты со СМИ: его, как заметил один знакомый журналист, «когда-то ударили телекамерой в голову и, наверное, слишком сильно ударили».

Популизм – главное слово. Трудно не быть популярным политиком, когда инициируешь программу «Семья 500+» – по 500 злотых (больше 100 евро) за второго и каждого последующего ребенка ежемесячно. И трудно будет сохранить популярность, если деньги кончатся. Это даже не правый популизм, а скорее, левый. Особенно если учесть, что в дни «интеллигентских» манифестаций Дуда подписал «народный» закон о снижении пенсионного возраста.

Массовый протест в крупных городах против подавления демократических прав сменился выступлениями учителей: «Президента научили писать не для того, чтобы он подписывал все, что ему подсовывают». С требованиями не вовлекать в политику полицию выступил профсоюз полицейских. Евродепутат от «ПиС» выступил против «ПиС». Не закончены споры по поводу состава конституционного суда. Законность принятого бюджета под вопросом. Закон о поражении в правах бывших сотрудников спецслужб чреват исками в Страсбургский суд. Как сказал мне известный журналист Вацлав Радзивинович, «ПиС» открыл слишком много фронтов сразу».

По сути, при смене власти Польша стала провозвестницей трампизации. В 2015 г. многие были уверены, что на выборах президента победит Бронислав Коморовский. Точно так же, как в США большинство считало фаворитом Хиллари Клинтон. А победил политик «нового типа». И тем не менее в Польше право-левый популизм увяз в страховочной сетке демократических институтов и либеральной политической культуры. Что-то похожее может произойти и в Америке.

В популистском пепле всегда можно найти алмаз – ценность демократии.

Автор – директор программы Московского центра Карнеги

[Андрей Колесников]

https://www.gazeta.ru/comments/colum...10451189.shtml
27.12.2016, 08:40
О главной войне 2016 года

Илья Глазунов. Великий эксперимент (Фрагмент). 1990 Илья Глазунов/glazunov.ru

Один замечательный российский историк сказал: «Ну вот, раньше мы были «архивные крысы», а теперь — «мрази конченые».

Уходящий год прошел под знаком исторических войн — отнюдь не куртуазных и совсем не напоминающих рыцарские турниры. Это были, скорее, бои без правил.

Провластные историки и общественники вели бои, словно размахивая памятниками, — то здесь, то там вырастали, как поганки после дождя, бюсты вождя.

Мерцал каменными глазницами Иоанн Грозный — и про него тоже было сказано много теплых слов. Но еще больше слов, чтобы не сказать здравиц, было произнесено в адрес князя Владимира. Несколько укороченная в размерах фигура этого, деликатно выражаясь, прагматика, который виртуозно боролся за власть, идя по трупам своих недоброжелателей и близких родственников, была водружена в непосредственной близости от Кремля и одной из самых безысходных московских пробок.

Взгромоздив на всеобщее обозрение каменную скрепу, заодно уязвили и братский украинский народ. «Князь Владимир — он же наш, киевский», — обиженно сказала мне одна из представительниц украинского внешнеполитического истеблишмента. И как бы объяснить, что это не соседний народ, а здешний, российский воспитывают с помощью клишированного памятника, к которому, как к фигурке «Лего», можно приделать любую другую голову. Чем-то он, согласитесь, внешне напоминает Ленина…

В этом году выяснилось, что историческая правда оскорбительна.

Трогательная романтическая история любви молодого Николая Второго и совсем юной балерины Матильды Кшесинской, воплощенная в кинофильме, вдруг сильно расстроила православную общественность.

Возможно, найдется еще какая-нибудь оскорбленная общественность, которая вступится за моральный облик многочисленных любителей балерин в лице т. Кирова, Калинина, Булганина и других товарищей. На все политбюро с секретариатом и начальниками отделов и управлений целая балетная труппа наберется! Недаром отдельных ответственных работников, в частности главу Агитпопропа т. Александрова, причисляли к группе партийных «гладиаторов» (от слова «гладить»).

Чем же виноват Николай Второй, которого Матильда называла Ники, не нашедший в себе сил преодолеть сословные препятствия и воссоединиться с возлюбленной, как это сделал десятилетия спустя британский монарх Эдуард VIII. Не все могут короли?.. Посещая особняк своей Мали на Английском проспекте, 18, Ники меньше всего думал о том, что его причислят к лику святых и прокурор и депутат Поклонская оскорбятся за его глубоко личную историю.

Режиссера Михалкова оскорбил Ельцин-центр. Как нигде не установлен четкий перечень духовных скреп и традиций, на которые все чаще ссылаются первые, вторые и третьи лица нашей элиты, так и не вполне ясно, каким именно образом растлевает юные поколения екатеринбургский музей первого президента России. Чем-то, вероятно, абстрактно либеральным.

Или близкой к правде трактовкой истории, ведь именно с этим центром работают лучшие российские историки, в частности из Вольного исторического общества, которые противостоят официозным трактовкам ряда скрепообразных событий от Военно-исторического общества.

История 1990-х разделяет нашу нацию с не меньшей силой, чем история советского, особенно сталинского, периода.

Противоречия между двумя обществами историков — это и есть отражение войны памяти, памяти официальной и мифологической, в которой история страны выступает как биография бюрократии, победоносных войн и покорения нынешними Центральным и Северо-Западным округами других округов, и контрпамяти, в которой есть место жизнеописаниям живых людей без корон, погон, лампасов и истории свободы.

Или вот еще оскорбление. Дневники мужчины, депортировавшего целые народы, Ивана Серова выпущены в свет с теплой ностальгией по крепкому генералу, который и в старости в белых теннисных, как тогда говорили, туфлях выходил на корт. Читать этот документ, образец ошеломляющей изворотливости, ледяного цинизма и самооправдания задним числом, без очень тяжелых чувств невозможно. Издатели, включая Александра Хинштейна, оскорбились за то, что Серова назвали «палачом». Суд, как ни странно, отклонил иск господина Хинштейна и внучки главы госбезопасности к «Эху Москвы».

Оскорбление мифов — самое страшное преступление.

Власть оборонялась 28 панфиловцами, как живым щитом. Собственно, в подражание власти брежневской нынешние элиты черпают легитимность в славной военной истории и не стесняются национализировать (или приватизировать?) священную память о Великой Отечественной. Стоит появиться народной инициативе, например блестящей акции «Бессмертный полк», глядь, а на ней уже стоит печать Кремля. И получается, что это не начальство прислонилось к народной инициативе, а народ — к инициативе начальства.

Единственная история, которую руководители, уже не скрывая своего отношения, готовы отдать контрпамяти, — это история репрессий. Ею теперь заведуют «иностранные агенты». Что, безусловно, по-настоящему оскорбляет память миллионов репрессированных и их потомков. Меня, внука врага народа, объявление «Мемориала» «иностранным агентом» оскорбляет лично и глубоко.

Чем отвечает начальство гнилой интеллигенции? Отвечает грубоватой вохровской сатирой — чертит стрелочки на выставке, приравнивающей Леонида Гозмана к Геббельсу и продолжая линию госпожи Скойбеды на изготовление торшеров из кожи либералов-евреев.

Не слишком ли много красных линий перейдено в исторической политике, полной указателей и стрелочек, ведущих к «правильной» трактовке истории?

Впрочем, у этого политического режима вся политика историческая. Даже в сирийской кампании ясно читаются бесчисленные строки собрания сочинений Брежнева «Ленинским курсом» — мы снова великие, мы снова решаем вопросы за тысячи километров от своих границ. Ради мира, натурально, на земле.

Любой разговор о Сталине — это разговор о сегодняшнем дне. Ленин, как известно из руководящих бесед (разговор на заседании президентского Совета по науке и образованию в январе 2016 года), «заложил атомную бомбу» под страну, значит, получается, что обратно имперский пазл собрал хороший Сталин. Как нынешнее первое лицо после Ельцина. Хрущев, как следует из популярной надписи на T-shirt, «Крым сдал», первое лицо «Крым принял».

Это поход скрепоносцев, сокрушающих врагов веры. Ибо для них гроб Господень — это второе издание «Краткого курса. Скрепоносцев», захватывающих, как это обычно бывает, девственное и неокрепшее сознание не слишком искушенных в истории людей, которые из нее помнят только Ивана Грозного, Петра Первого, Ленина, Сталина, Гагарина, далее по списку злодеев и благодетелей.

Но и этот сюжет ненов. Даже их пиар-технологии заимствованы у тех, чьим мнимым величием они питаются. Из письма Бориса Пастернака Ольге Фрейденберг 4 февраля 1941 года: «Благодетелю нашему (это ведь понятно кто. — А.К.) кажется, что до сих пор были слишком сентиментальны и пора одуматься. Петр Первый уже оказывается параллелью неподходящей. Новое увлеченье, открыто исповедуемое, — Грозный, опричнина, жестокость. На эти темы пишутся новые оперы, драмы и сценарии».

Нет, русская история и идеология — это не колея, это кольцевая линия.

А ведь, с другой стороны, и про роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» Михаил Суслов сказал, что он может быть опубликован через 200–300 лет, а вот он перед нами. И Булат Окуджава «В путешествии по ночной Варшаве в дрожках» в 1967 году, за год до Праги, ухитрился намекнуть на Катынь и предположить, что очень нескоро правда станет едва ли не банальностью. А эта правда, хотя и оспаривается до сих пор, уже много лет как предъявлена во всей своей кровавой наготе: «Забытый богом и людьми, спит офицер в конфедератке. / Над ним шумят леса чужие, чужая плещется река. / Пройдут недолгие века — напишут школьники в тетрадке / Все то, что нам не позволяет писать дрожащая рука».

Руки у тех, кто являются носителями не мифов, а правды об истории, уже не дрожат. Официоз с трудом справляется с контрпамятью. И это хорошая новость в преддверии 2017 года, который предсказуемо станет годом истории, — 100 лет Октябрьского переворота / революции таит в себе множество пропагандистских сюрпризов.

[Андрей Колесников]

Итоги 2016

"Упал не просто самолет, а упал самолет, который летел в Сирию, который летел фактически на войну, с очень специфическим составом. Это не могло не вызвать ненависти, взаимных споров в обществе, где нет взаимного доверия. Общество, которое на самом деле не консолидировано, что бы ни говорил наш начальник высший, в высокой степени расколото. Вот этот язык ненависти не мог не проявиться, он проявился. Конечно, я совершенно не приветствую, совсем не приветствую слов, написанных моей бывшей подчиненной в газете «Известия» Божены Рынской, это легкое безумие на самом деле, экзальтированность, как это ни назови. Но это симптоматика. Это симптоматика того, что общество сильно расколото, общество находится в состоянии войны. Споры идут далеко не интеллигентные. Противоположная сторона рассматривается как сторона конфликта, просто уволить, замочить, посадить, выразить радость наоборот по поводу трагедии. Это говорит о том, что общество находится в состоянии войны. Страна находится на самом деле в состоянии войны, потому что мы фактически ведем необъявленную войну в Сирии, там есть жертвы, эти жертвы появлялись в течение всего года, проявились они особенно в конце года, и самолет жертва войны, и посол Карлов жертва войны, и медсестры, погибшие в Алеппо, жертвы войны, никому не нужной. Борьба с терроризмом на дальних подступах? Думаю, что нет. Я думаю, что наша геополитическая амбиция — это наша попытка строить мир по своим правилам. Я не отношу себя к этой власти, есть страна, ее нужно отделять от власти, которая сейчас управляет этой страной на деньги налогоплательщиков, запускает эти самолеты в Сирию, бомбы в Сирию, индексирует пенсии на 4%, зато с бомбами у нас все окей. Это на самом деле тяжелейшие итоги года в том смысле, что мы находимся в разных смыслах в состоянии войны".

[Андрей Колесников]

http://www.vedomosti.ru/opinion/colu...gibridizatsiya
Статья опубликована в № 4243 от 18.01.2017 под заголовком: Политэкономия: Плохое равновесие

Мы преувеличиваем управляемость процессов в России
18.01.2017

Есть такой советский анекдот. Ленин показал, что государством может управлять кухарка, Сталин – что один человек, Хрущев – что дурак, а Брежнев – что государством можно вообще не управлять. Взгляд, конечно, очень варварский, но...

Называя нынешнюю политическую систему России авторитарной, что на самом деле правда, мы сильно преувеличиваем управляемость всех процессов. Между тем правящие «элиты» занимает только одно – самовыживание на рубеже нового политического цикла, четко маркированного президентскими выборами 2018 г., а граждан – физическое выживание в условиях непроходящей депрессии в графических рамках L-образного кризиса.

То есть все заняты самими собой, одни делают вид, что управляют, другие – что управляются и даже консолидируются вокруг армии, флота и флага в лице верховного главнокомандующего. Телевизор прочно прописался в холодильнике, трудящиеся узнают о том, как им следует думать и рассуждать, из высказываний пресс-секретарей Пескова, Захаровой и Конашенкова, и ситуация такого «плохого равновесия» может продолжаться неопределенно долго. Может, такой авторитаризм действительно гибридный – сейчас авторы книги 2010 г. о нем Стивен Левицки и Лукан Уэй цитируются чаще, чем Маркс и Энгельс во времена исторического материализма. Как герой Мольера не знал, что он изъясняется прозой, так и мы не ведали, что живем в гибридном государстве. Но, товарищи, привыкать ли нам?

Разве поздний СССР не был гибридом – уж во всяком случае, совсем не дистиллированным тоталитаризмом? Нынешний режим часто называют для простоты понимания персоналистским – и это, наверное, тоже кое-что объясняет. Но разве главная «персона» действительно обладает безраздельной властью? Разве не живое творчество бдительных масс и инициативных депутатов, следственных и контрольно-надзорных органов, не всегда оглядывающихся на Путина, иной раз превращает повседневную жизнь в невыносимую? Настолько ли, как мы думаем, могуществен автократ, если, например, личное мнение некоторых друзей для него не менее существенно, чем влияние Александра Коржакова на Бориса Ельцина во времена режима, который мы привыкли считать демократическим?

Западные политические ученые часто толкуют о нашествии нелиберальных демократий. Тоже мне новость. В таком случае и режим какого-нибудь Франко при всенародной любви к нему в рамках «органической демократии», и Советский Союз и «страны народных демократий» побывали в этой роли: советские люди в большинстве своем совершенно искренне считали, что они живут в условиях небывалой свободы при социалистической демократии. Сегодняшние социологические исследования показывают: число людей, полагающих, что мы живем в свободном демократическом государстве, лишь увеличивается по мере закручивания гаек.

Да, база для международных сравнений велика и, возможно, современную Россию, особенно в том, что касается нравов «элит», действительно многое объединяет не столько с «бананово-лимонным Сингапуром», сколько с какой-нибудь менее эффективной банановой автократией. Но и это не все объясняет, потому что Россия – не постколониальная тропическая республика, а гигантская постимперская страна, испытывающая чудовищной силы постимперские фантомные боли с попутным желанием пришить себе обратно некоторые утраченные органы.

И сами мы во многом еще даже не постсоветские, а в чистом виде советские люди, только попавшие в антисоветские жизненные обстоятельства. И когда советский-постсоветский человек вдруг обнаруживает в российской власти призраки «совка» – надувную военную мощь, экспорт нефти и страхов – и понимает, что вот нас опять боится весь мир, ему становится хорошо. Потому что это привычно.

Сколько было пролито картриджа по поводу того, что 80%-ный рейтинг одобрения деятельности Путина – несуществующая величина. А она, эта величина, по-прежнему здесь, никуда не делась и остается базой поддержки режима. Может, это, конечно, уже не путинское большинство, а путинское меньшинство (у кого есть эталонная линейка?), но в силу массового равнодушия к тому, что происходит наверху, и этого меньшинства хватит для того, чтобы власть осталась прежней после 2018 г. Операция «Крым в обмен на продовольствие» (в смысле отказ от него) продолжается. «Крым», конечно, уже дело рутинное, но символического консолидационного значения этого псевдонима нашей вернувшейся державной мощи никто не отменял.

И в этом смысле сравнения сегодняшних ситуаций с поздним «совком», при всем их иной раз поразительном сходстве, некорректны. Первое. Тогда был колоссальный спрос на перемены. Тогда появился лидер, готовый эти перемены инициировать. Тогда была массовая поддержка реформ, а перезрелое общество очень быстро проснулось и стало сильно опережать государство в своем развитии. Ничего этого нет сейчас, хотя я чуть ли не каждый день слышу от разных людей, что «никогда наверху такого спроса на стратегию перемен не было» (хочется ответить словами Черномырдина – «и вот опять» – как в 2000 г. при программе Грефа, как в 2008–2011 гг. при программах ИНСОРа, как при стратегии-2020). Больше того, ситуация перестройки была уникальной во всех смыслах и ровно в этом виде повториться в принципе не может. И второе: несмотря на непрекращающуюся интервенцию государства, в стране – рыночная экономика. И уже одно это спасает от голодной смерти наш уродливый гибрид с мавзолеем при гламурном катке.

В каком-то смысле для элит ничего не менять – это рациональное поведение, хотя выдающее в них историческую близорукость и неспособность заглянуть за горизонт. Они недостаточно напуганы наступившим застоем, для того чтобы инициировать перемены в системе ради самих же себя. Но достаточно сильно боятся того, что потеряют все и сразу, если выдернут из системы какой-нибудь особенно замшелый кирпичик, в результате чего обрушится вся конструкция.

Что же до широких масс, то многие, если не большинство просто боятся, что в результате перемен станет только хуже, и потому если и готовы чем заниматься, то исключительно «негативной адаптацией». А что, собственно, готовы предложить им, этим самым массам, реформаторы в кавычках и без? Была больница в шаговой доступности – так ее «оптимизировали», закрыли. Была школа – нет ее. Есть неформальный доход, на который человек живет в кризис, – придут компетентные органы и начнут его «обелять». Было рабочее место – так теперь, говорят, здесь робот будет работать, ибо научно-технический прогресс наступил вместе с высокопроизводительными рабочими местами...

Страна замерла в хрупком, насквозь гибридном, «плохом равновесии». И сама боится на себя дышать. Может, Трамп поможет... Но так ведь можно достояться до другого советского анекдота. Идет очередной съезд партии, и диктор объявляет: «Всем встать! Политбюро – внести!».

Автор – директор программы Московского центра Карнеги

Расширенная версия. Первоначальный опубликованный вариант можно посмотреть в архиве «Ведомостей» (смарт-версия)

[Андрей Колесников]

http://www.rbc.ru/opinions/politics/...79476fb72a221a
Автор, руководитель программы Московского центра Карнеги

Наступательная речь российского президента была «фолом последней надежды». Он хотел напугать Запад своей откровенностью, полагая, что «партнеры» в ответ сделают шаг навстречу. Эффект получился обратный, но и этот Еще не ушли со своих постов Джордж Буш — младший и Тони Блэр, арабской весной и дымом покрышек Майдана и не пахло, Дмитрий Медведев не был выбран преемником президента России и никто не употреблял богатого слова «тандем», до вторжения в Грузию оставалось еще более полутора лет, до закона об иностранных агентах нужно было прожить пятилетку, Трамп пытался продавать площади в своей новой башне в Чикаго, не начался даже новый экономический кризис, а Владимир Путин, выступив 10 февраля 2007 года на Мюнхенской конференции по вопросам политики безопасности, уже рассказал, что он на самом деле думает о Западе и о том, куда движется Россия.

Конец иллюзии

Все, что было сказано в Мюнхенской речи 10 лет назад, легло в основу политики третьего срока Владимира Путина. Реализация идей Мюнхенской речи была отложена по объективным причинам: была взята пауза на период правления Дмитрия Медведева, породившая иллюзии вестернизации России. Но уже в 2012 году Путин демонтировал политику своего наследника и одновременно предшественника со скоростью не меньшей, чем Дональд Трамп избавляется от наследия Барака Обамы.

У Владимира Путина не было эволюции взглядов, и это стало очевидно как минимум с момента возвращения советского гимна в 2001 году, а слова о «величайшей геополитической катастрофе» были произнесены уже в 2005-м. Зато состоялась эволюция внешнего поведения, и ее кульминация пришлась на 2007-й. Несмотря на «дружбу» с Бушем и Блэром, он не был принят как равный в сообщество мировых лидеров и в какой-то момент почувствовал, что избавлен от необходимости соблюдать, как он сам сказал в Мюнхенской речи, «излишний политес» и пользоваться «дипломатическими штампами». До полной свободы рук — присоединения Крыма — еще надо было дожить. Но с Мюнхена началась свобода слов — к ней Путин вернется, когда снова станет президентом. Возможно, если бы не было перерыва на Медведева, холодная война 2.0 началась гораздо раньше. Хотя уже во время сессии вопросов и ответов в Мюнхене-2007 кто-то предположил, что с этого момента историки будут отчитывать начало новой холодной войны.
Стоя на фоне надписи «К миру через диалог», российский президент сорвал весьма энергичные аплодисменты аудитории. Он ритуально процитировав что-то дежурное почему-то из Франклина Рузвельта, а затем очень быстро заставил аудиторию оцепенеть — обрушился на «однополярный мир», который и «не состоялся», и противоречит «морально-нравственной базе современной цивилизации», и приводит к тому, что «нас постоянно учат демократии», а сами «почему-то учиться не очень хотят».

Едва сдерживаемый, хорошо темперированный гнев нарастал в этой речи, и после нескольких риторических каденций Путин прямо назвал «однополярников» — США, которые навязывают всему миру свою «систему права». Мысля мир в терминах «зон влияния», Путин считал и расширение НАТО на восток фактическим вторжением на «его» территорию, тем более что прошло уже несколько лет с выборов на Украине 2004 года, которые жесточайшим образом фрустрировали российский политический класс, главным страхом которого стала вымышленная «оранжевая революция» в России.

Отношение к Североатлантическому альянсу вскрыло эту, если угодно, экзистенциальную несводимость взглядов на мир Запада и путинской России. В ходе сессии вопросов и ответов кто-то сказал: господин президент, разве непонятно, что присоединение к НАТО новых стран — это не военная угроза, а самоопределение демократических государств, поиск ими институциональных якорей, говоря в терминах самого Путина, присоединение к морально-нравственной базе современной цивилизации. Нет, ответил президент, это военно-политический блок, а значит, он расширяется «против кого-то», а не просто так.

Штампы, которые визуализируются в детстве карикатурами из «Правды»

об американском империализме и блоке НАТО, истребить невозможно. Это тот редкий случай, когда время бессильно.

Еще один штамп тоже был предъявлен миру в Мюнхенской речи. И это тоже очень советское предубеждение. Оно описывается поговоркой «Кто платит, тот и заказывает музыку». Если люди с таким типом мышления во что-то верят, то это не Маркс, Ленин или Господь Бог. Это — вера в деньги, в то, что они решают все, за них можно все купить, в том числе влияние одного государства на другое.

Неправительственные организации, говорил Путин, раз уж финансируются, значит, являются «подконтрольными». Это были первые сполохи молний, которые потом сожгут дотла весь НКО-сектор в России, лишив помощи очень многих людей, обеднив социальную, гуманитарную и культурную составляющие жизни.

Там, где могло бы быть гражданское общество, в результате стоит мотоцикл Хирурга.
И приехал он как раз из Мюнхена.

Из Мюнхена в Крым

Выступление в Мюнхене иногда сравнивают с Фултонской речью Уинстона Черчилля. Если это сравнение и корректно, то исключительно в том смысле, что мюнхенский спич был предвестником холодной войны 2.0 и очень серьезным симптомом того, что постсоветский миропорядок расшатывается, а история, конец которой был провозглашен Фрэнсисом Фукуямой в 1989 году, возвращается.

В сущности, в 2007-м Путин пошел ва-банк. Он уже не был загадкой для Запада, особенно после ареста Михаила Ходорковского и формирования полностью контролируемого парламента в 2003-м. Отношения медленно, но последовательно портились. И парадоксальным образом такая наступательная и агрессивная речь была «фолом последней надежды»: российский президент хотел напугать Запад своей откровенностью, полагая, что, возможно, «западные партнеры» учтут его озабоченности и сделают несколько шагов навстречу. Путин предъявил список обид и словно бы ждал утешения и уверений в совершеннейшем почтении. Эффект получился обратный, но и этот вариант Б просчитывался: не хотите — не надо, Россия из фрагмента Запада будет превращаться в сверхсуверенный остров.

В этот день Путин потерял Европу и, пожалуй, весь Запад. И, судя по тому, что произошло потом, он лично для себя решил, что свободен в своих действиях: если не получилось стать мировым лидером по западным правилам, он станет мировым лидером по своим собственным правилам. Это очень похоже на то, как, не вписавшись в общемировые рейтинги университетов, наши вузы начинают составлять свои собственные, где они немедленно начинают занимать первые позиции.

Из Мюнхенской речи выросла другая, которая стала ее сиквелом и логическим завершением, — обращение 18 марта 2014 года по поводу крымского референдума.
Там уже появились и «пятая колонна», и «национал-предатели».

Мюнхен завершился в Крыму и Донбассе.

Точка зрения авторов, статьи которых публикуются в разделе «Мнения», может не совпадать с мнением редакции.

[Андрей Колесников]

https://www.gazeta.ru/comments/colum...10534811.shtml
20.02.2017, 11:04
О том, почему преждевременно говорить о крахе западной демократии

Shutterstock

Мюнхенская конференция по безопасности, ровно 10 лет назад прославленная знаменитой «мюнхенской речью» Путина, из которой потом выросла политика его третьего срока, стала, как сказал бы Ленин, концентрированным выражением коллективных страхов Запада.

Крайняя степень тревоги обнаруживается уже в самом названии доклада «Пост-правда, пост-Запад, пост-порядок», подготовленного к конференции. Это такой своего рода новый мюнхенский сговор — признание крайней степени неопределенности и констатация того, что вера в западные институты пошатнулась у самих ее носителей.

Не рано ли Запад показывает самому себе фильм ужасов?

Может быть, институты сильнее людей? Или, как в случае с блокировкой антимиграционного указа Трампа, всегда найдутся люди с ценностями и нравственным законом «в себе», которые рискнут воспользоваться институтами, продемонстрировав их возможности в критических ситуациях?

Три года назад вышла книга Генри Киссинджера «Мировой порядок», где он писал о том, что, в сущности, никакого глобального мирового порядка никогда не существовало. В том смысле, что у каждой цивилизации был свой «глобус».

Тем не менее всегда существовала гравитация более удобного порядка: беженцы с риском для жизни, но и спасая жизнь, бегут, чаще — плывут по-прежнему в Европу. И этой гравитацией порядок, описываемый такими банальными словами, как «западная демократия», по-прежнему обладает, даже несмотря на то, что времена, описанные когда-то поэтом Приговым, давно закончились: «Шостакович наш Максим убежал в страну Германию, ну, скажите, что за мания убегать не к нам, а к ним». Как и десятилетия тому назад, люди по иронической интеллигентской формуле продолжают «выбирать свободу», но только не в стране с лучшими девушками с социально пониженной ответственностью и лучшими кибербойцами.

Да, четвертая волна демократизации по Сэмюэлу Хантингтону (после первой волны второй половины XIX века, волны послевоенной второй половины XX века и третьей, начиная с 1970-х) не состоялась и пошла вспять. Вместо четвертой волны демократизации мир ждет, скорее всего, четвертый срок президента Путина. Да, возможно, все остановилось ввиду несправедливости глобализации, усугубившей неравенство. Однако когда этот мир был равным? В колониальные времена? Или в эпоху «два мира, два Шапиро»?

До сих пор мощнейшую европейскую гравитацию испытывают на себе страны Восточной Европы.

Бухарестский «майдан» обращен лицом на Запад. Впрочем, киевский и московский поворачивались туда же: не на Туркменистан же смотреть.

Социологические данные, которые приводятся в докладе к Мюнхенской конференции, свидетельствуют о том, что народы самых критикующих ЕС стран — Польши и Венгрии, как и раньше, уповают на Европейский союз.

Ждут ли «с томленьем упованья», например, поляки войска НАТО на своей территории? 65% — ждут, в 2005 году таких было всего 33%. Россия так напугала Европу, что Североатлантический альянс вновь обрел смысл своего существования. Опрос Pew Research показал, что 52% жителей Польши считают, что надо увеличивать расходы на оборону. Для сравнения: в Германии так считают 34% граждан. Чем ближе российская граница, тем больше хочется чего-нибудь нарастить.

Должен ли ЕС играть более существенную роль в мировых делах? Да — говорят 66% венгров (!), 61% поляков, 90% испанцев и — внимание! — 80% французов, на которых обращены сейчас взоры всего мира, поскольку потенциальная победа Ле Пен еще в большей степени, чем победа Трампа может превратить ситуацию в «пост-порядковую». Это данные того же Pew Research, свидетельствующие о сохраняющейся вере в Евросоюз: в логике — да, работает плохо, должен работать лучше. Фонд Бертельсманна дает в том числе средние цифры по странам Евросоюза, отражающие настроения по поводу того, оставаться в ЕС или выходить. Больше 60% за то, чтобы остаться, около 25% за то, чтобы уйти. Тренд — в пользу первого желания.

Устаревшие ЕС и НАТО сохраняют статус «якорей» и для Восточной Европы, и для Южной, и для Западной.

И возможно, их «якорная» сила была бы меньше, если бы на востоке оставалась «домюнхенская» (до 2007 года) Россия.

Все эти институты, возможно, и обветшали, но у них недурная кредитная история, и в ситуации турбулентности клиенты иной раз предпочитают старый банк новой кредитной организации, шибко бойкой и слабо предсказуемой, громоздящей что-то вроде политической пирамиды «МММ» из предвыборных обещаний и зажигательных твитов, которые что-то воспламеняют в голове, но потом быстро тухнут.

Нет ничего нового в истории «пост-порядкового» популизма. На самом деле он и сам — пост-популизм, потому что состоит из цитат и заимствований из политиков прошлого, тени Бенито Муссолини и Чарльза Линдберга с его America First маячат за спиной Трампа, а вся консервативная традиция Франции — за Ле Пен, стоящей на плечах идеологов «консервативной революции».

Нет ничего более банального, чем популизм — его можно бояться, но почему же ему нужно удивляться?

Как пишет влиятельный индийский публицист Панкадж Мишра в своей новой книге «Эпоха гнева. История настоящего времени», «фрустрированные персонажи формулировали весь этот тип политики — от национализма до терроризма — начиная с Французской революции». И, в частности, он напоминает, как «разгневанные французы устраивали расправу над десятками итальянских рабочих-мигрантов в 1893 году». Меркель на них не было, возможное ослабление позиций которой Eurasia group называет одним из глобальных рисков ближайшего времени…

Что же до Трампа, то он только сейчас начинает понимать, в какую переделку попал — до какой степени управление девелоперским бизнесом отличается от менеджерирования государства, сколько инстанций в институционально развитых демократиях «мешают» президенту принимать решения и что это такое — реально работающая конституция и те самые «сдержки и противовесы».

И вот уже на трибуне Мюнхенской конференции стоит шеф Пентагона, бравый генерал Джим Мэттис, и заявляет, что «стоя на фундаменте нашего НАТО, 28 демократий (число членов ЕС. — А.К.) помогают сохранять основанный на правилах международный порядок». Нет ничего более противоречащего твитам Трампа, которым, казалось, когда-нибудь мог быть придан нормативный статус, чем это заявление его ключевого министра.

Старик Киссинджер, который что-то давненько не встречался с Путиным, в «Мировом порядке» писал о том, что в мировой истории встречаются режимы, где есть порядок, но нет свободы, или есть свобода, но нет порядка, а надо сделать так, чтобы были одновременно и порядок, и свобода.

Легко сказать. Под знаменем трампизма-лепенизма борьба за «пост-порядок» продолжается. Под брендом Sputnik можно увидеть, например, такое сообщение: «Бывший французский министр экономики Макрон предположительно является «американским агентом», лоббирующим интересы банков». Тот, кто это сочинял, запутался в реальности совсем. Но так ведь это и не реальность вовсе, а та самая «пост-правда». Дезинформация, о которой в докладе Мюнхенской конференции сказано — «подделывай ее, утекай ее, распространяй ее!».

И получишь «пост-порядок». Чего ради? Раньше хоть коммунизм был целью…