*1991. Ελλάδα

[CretanBeaches]

https://www.cretanbeaches.com/ru/ист...дворец-в-малия

Ма́лья — современное название древнего города минойского государства на острове Крит, с дворцом, по величине стоящим в одном ряду с Кносским и Фестским. По одной версии, название Малия произошло от слова Ομαλή (Omali), что в переводе с Греческого языка означает сглаженная (сгладить), возможно, указывая на характер здешней местности. Настоящее название города неизвестно. Кроме дворца, здесь раскопано довольно много частных жилищ и захоронений в Хрисолакисе. Городские руины находятся в 2 км восточнее туристического центра Малья.

Согласно легенде, в Малии царствовал Сарпедон, сын Зевса и Европы и младший брат Миноса. Археологические раскопки начал вести в 1915 году Иосиф Хадзидакис, сейчас их продолжает Французская Археологическая Школа. Сейчас установлены: минойский дворец, отдельные жилые дома поселения и царский некрополь к северу от дворца в местности Хрисолаккос. Первый дворец построен около 1900 года до н. э. и разрушен около 1700 года до н. э., после чего был построен новый дворец, также подвергшийся разрушению около 1450 года до н. э. в результате извержения вулкана на острове Санторини. Видимые сегодня развалины принадлежат новому дворцу, современнику Кносского и Фетского, хотя и значительно уступающему им в отделке и роскоши.

Малийский дворец был двухэтажным, вход осуществлялся с западного мощёного плитами двора. Это был комплекс сооружений с центральным двором, лоджией, святилищами, амбарами, царскими палатами, мастерскими и кладовыми. Вокруг дворца находились кварталы, составлявшие минойский город. Один из домов реконструирован, и в настоящее время здесь помещаются различные археологические находки. Самой значительной находкой, сделанной здесь, является знаменитое золотое украшение с двумя осами держащими мёд.

В местности Агиа-Варвара (Святая Варвара) с небольшой бухтой, которую минойцы использовали как порт, найдены минойские острака и захоронения.














Πηγή: Путеводитель по острову Крит, ⛵Греция⭐ - Минойский дворец в Малия cretanbeaches.com

[Кnossoslab]

https://knossoslab.ru/

Самая полная база знаний: эксклюзивные материалы, фото, аудио, видео, литература, переводы,
обзоры и рецензии, собранные на одном сайте. Еженедельные обновления!

[Кnossoslab]

https://knossoslab.ru/articles/pchely-persefony


Тут недавно какой-то добрый человек на thequestion задал вопрос о том, что же это за такие «пчелы Персефоны», я не сдержала порыв и ответила, а если ответ этот слегка расширить, получится небольшой комментарий к одному из моих любимых минойских артефактов, золотой подвеске в виде двух пчел, и одному из моих любимых стихотворений Мандельштама.

Возьми на радость из моих ладоней
Немного солнца и немного меда,
Как нам велели пчелы Персефоны.
Не отвязать неприкрепленной лодки,
Не услыхать в меха обутой тени,
Не превозмочь в дремучей жизни страха.
Нам остаются только поцелуи,
Мохнатые, как маленькие пчелы,
Что умирают, вылетев из улья.
Они шуршат в прозрачных дебрях ночи,
Их родина — дремучий лес Тайгета,
Их пища — время, медуница, мята.
Возьми ж на радость дикий мой подарок —
Невзрачное сухое ожерелье
Из мертвых пчел, мед превративших в солнце.

О. Мандельштам, 1920

Печать из Лерны 2500—2200 гг. до н. э
Пчела – один из обширного круга символов, относящихся к культам женских «материнских» божеств. Древнейшие изображения пчел находят еще в Чатал-Хююке (7400 – 5600 гг. до н. э), Лерне (2500—2200 гг. до н. э), и, конечно, в Египте и на Среднем Востоке.

Греческий филосф Порфирий (233 - 304 гг.) указывает, что пчелами (Melissae) называли участвующих в Элевсинских мистериях жриц Деметры и Персефоны, образы этих богинь восходят как раз к культу матери-земли. Один из эпитетов Персефоны - «Melitodes», «медовая». Также есть косвенные указания на то, что пчелами называли посвященных в мистерии, потому что их чистые души подобно тому, как пчела знает дорогу назад к улью, знают дорогу в Аиде к своей божественной обители.

Также интересно, что одной из важнейших смысловых составляющих Элевсинских мистерий, зародившихся, несомненно, на Крите и пришедших в материковую Грецию от минойцев, была идея возрождения природы, обновления, пробуждения жизни. Зимняя спячка пчел симпатически приравнивалась к смерти, а значит их весеннее пробуждение было символом воскресения.

Микенская подвеска из одной из шахтовых гробниц 1600-1500 до н.э.Позднее жриц Кибелы, впитавшей в себя черты минойско-микенской Великой Матери (В микенских текстах встречается te-i-ja ma-te-re (? Theiai matrei, Матерь богов), называли «пчелы» (как и жрецов Артемиды Эфесской). Артемида звалась «священная Пчела», ее жрицы – «пчелы», жрецы евнухи – «трутни».

Вообще, мне кажется важным, что в позднейшей греческой религии, когда оформился пантеон богов и они все получили зафиксированные функции, всё равно просматриваются общие, восходящие к минойским, корни разных богинь. Имена Афина (Linear B. a-ta-na-po-ti-ni-ja: «Атана-владычица»), Деметра (da-ma-te), Артемида (a-ti-mi-te) и т.д., встречающиеся в табличках линейного письма B, вполне могут быть эпитетами одной Богини-матери, характеризующие её воплощения в разных ипостасях — воительницы, матери-земли, владычицы зверей и т.д.

План толосной гробницы, действительно похожей по форме на улей

Также многие археологи, изучающие толосные микенские гробницы нередко связывали их специфическую форму с пчелиным ульем. Такую же аналогию проводят и с формой омфалоса – священного камня из Дельфийского оракула, который также символически связывает мир живых и мертвых , а изначально, в минойско-микенский период, когда было основано святилище, здесь был, возможно, одни из священных камней-бетилов, часто изображаемых на минойских печатях.

Золотая пластинка, на которой в такой пчелиной ипостаси изображена, предположительно, Артемида, 7 век до н.э.

А эта уже с Крита, из Элифтерны, тоже 7 век до н.э.

Таким образом «пчелы Персефоны» из стихотворения Мандельштама – это, конечно, жрицы, пища которых «время, медуница, мята». Мандельштам был одним из самых глубоких «античников» в русской поэзии, и глубина того, как он воспринимал эти древние, сложные образы меня лично восхищает безмерно, и иногда кажется совершенно, пророчески сверхъестественной.

[Кnossoslab]

https://knossoslab.ru/articles/mif-o...-ili-psikhagog

Миф о Тесее и минотавре известен всем, и, наверное, многие помнят другого фигуранта этой замысловатой истории, которая впоследствии непрерывно снабжала и до сих пор снабжает сюжетами литературу и искусство, Дедала.

Но, думаю, редко кто задумывается о том, что античная мифология, какой мы её знаем, имела еще более древние корни, и в её сюжетах можно услышать отголоски более архаических мифов, которые классическая Греция интерпретировала и проживала по-новому спустя многие столетия после того, как ушло в небытие породившее их устное предание. Иногда мы можем попытаться проследить, что же стояло за этим вторичным воссозданием мифа, и сегодня я хочу поговорить об одном из самых сильных античных образов, образе мастера, создателя, архитектора и изобретателя Дедала.

Граффити из Агиа Галини
Иллюстрирующее эти размышления граффити я нашла несколько недель назад на Крите в местечке Агиа Галини, и это изображение, что называется, запало мне в душу.

Итак, древние греки считали Дедала исторически реальной личностью, какими были для них и многие другие герои мифов. Творения критского мастера, его сыновей и учеников бережно сохранялись во многих городах Греции, Сицилии и Италии, как подтверждения реальности своего создателя. Античных авторов, повествующих о приписываемых Дедалу постройках и произведениях искусства, совершенно не смущало то, что в большинстве своем они были отделены от предполагаемого времени жизни их творца, по крайней мере, несколькими столетиями.

Некоторые ученые также считают Дедала реальным, жившим многие века назад, человеком, другие видят в нем скорее собирательный образ творца, как например А. Ф. Лосев, назвавший Дедала «Леонардо да Винчи бронзового или железного века», но самое, на мой взгляд глубокое и интересное мнение высказал блестящий русский миноист Юрий Викторович Андреев в своей статье «Минойский Дедал», содержание которой я изложу ниже.

Минойское происхождение мифа о Дедале в современной науке уже не вызывает особых сомнений, поскольку, в отличие от позднейших афинский надстроек, его связь с Критом очевидна. Здесь локализованы центральные эпизоды мифа, составляющие его основное структурное ядро. Например, историю с Пасифаеей и деревянным быком можно считать прямой реминисценцией минойского религиозного обряда, который мы видим на фресках и печатях с тавромахией. Просто со временем это знание, как часто бывает в мифологической традиции, профанировалось, превратилось в эдакий пошловатый анкдот. Нечто похожее мы, например, видим в тексте «Битвы при маг туиред», где Дагда, одно из главных кельтских божеств, предстает в комическом образе обжоры непотребного вида в рваной рубахе с отвисшим брюхом и неприкрытым. Хотя некоторые исследователи феномена самовысмеивания в мифологии наоборот, вслед за Бахтиным, считают наличие «смеховой культуры» признаком устойчивой, сильной веры, которой необходима такая форма разрядки.

Конечно, именно минойским является главное из приписываемых Дедалу строений — Лабиринт. В одной из табличек кносского архива (KN Gg 702) упоминается богиня, имя которой заменено эпитетом «владычица лабиринта» (dapuritojo potinija). Кто бы ни скрывался за этим обозначением, ясно одно: по крайней мере в конце XV в. до н.э. (время, которым обычно датируется архив Кносского дворца) Лабиринт был уже известен на Крите как некое культовое сооружение. Стоит отметить, что Лабиринт часто интерпретируется в современной научной литературе как своеобразная «модель» обители мертвых или же, что еще более вероятно, как схема ведущих туда путей. Дедал — не только создатель Лабиринта, но и единственный человек, владеющий его тайной, знающий, как в него проникнуть и как потом из него выйти.

В одном из документов все того же кносского архива (KN Fp I.X.723), содержащем перечень приношений масла различным божествам, прочитаны слова dedarejode, что можно понять как Daidaleionze, т.е. «в Дедалейон» или «в святилище Дедала». Значит раз в конце XV или начале XIV в. до н.э. в Кноссе существовало некое святилище Дедала, мы, вслед за Андреевым, вправе предположить, что сам Дедал в это время был еще местным критским божеством, отнюдь не афинским архитектором и ваятелем, по прихоти судьбы заброшенным на Крит, как об этом рассказывается в позднейших мифах.

Ларнак из Армени

Обратившись в минойской иконографии мы находим множество крылатых существ, но поводов отождествлять их с Дедалом не много, разве что кроме ларнака из Армени, который, кстати, можно во всех деталях рассмотреть в Археологическом музее в Ретимно, что я и сделала в последнее свое пребывание на Крите. Андреев выдвигает предположение, что на ларнаке, в соответствие с его предназначением быть вместилищем человеческих останков при захоронении, изображен загробный мир с рекой или морем, отделяющим мир живых от мира мертвых. Есть здесь образ некоего «Харона», похожего на привратника существа с лабрисом в руках, но наибольший интерес представляет парящая над всей сценой фигура с странно изображенными, явно искусственными, зажатыми в руках крыльями. Это еще одна ниточка к Дедалу, единственному из всех крылатых персонажей греческих мифов, который изготовил крылья собственными руками.

И, вслед за Андреевым, мне кажется логичным допущение, что представление о Дедале — архитекторе и строителе Лабиринта — вполне могло возникнуть в результате произвольного рационалистического переосмысления первоначальной основной функции этого древнего критского божества — функции, как говорили греки, психагога или проводника душ в царство мертвых.

Активное участие Дедала в центральном эпизоде мифа о Тесее и Минотавре позволяет предположить, что его минойско-микенский прототип играл важную роль не только в сфере заупокойного культа, но также и в тесно связанной с ней сфере переходных обрядов или инициации. Чудесное спасение Тесея и прибывших вместе с ним на Крит афинян, их возвращение из заколдованного обиталища Минотавра, откуда еще никто и никогда не возвращался, — сам этот сюжетный мотив архетипически несомненно восходит к обрядам именно такого рода.

Дополнительным подкреплением «птичьего» образа проводника душ может стать зафиксированное многими этнографами наблюдение за шаманскими обрядами, в которых ищущий контакта с «верхним миром» добивается сходства с птицей, используя в своем костюме перья. Изготовление волшебных крыльев в истории Дедала дает основание предполагать, что черты шамана — проводника душ — уже изначально были органически слиты в его образе с чертами искусного мастера — изобретателя всяких диковинок, в основном предметов, наделенных особой магической силой.

Литература:

Молчанов А.А. Древнейшее прошлое Крита по данным мифолого-исторической традиции // Социальные структуры и общественные отношения в Греции II тысячелетия до н. э. М., 2000.
Андреев Ю. В. Минойский Дедал // Вестник древней истории. 1989. № 3.

[Кnossoslab]

https://knossoslab.ru/minoans/heritage/carving

Месторождения таких камней как мрамор, алебастр, стеатит, базальт и др. известны на Крите с глубокой древности, и, как мы можем судить по находкам археологов, критяне еще с эпохи неолита неплохо с ними обращались. Считается, что мастерство резьбы по камню пришло на Крит от жителей Киклад и египтян (наличие большого числа изделий египетского происхождения и кикладских идолов в захоронениях в различных местностях свидетельствует в пользу этой точки зрения), однако они превзошли своих учителей.

Искусство резьбы по камню непрестанно совершенствовалось, достигнув небывалого расцвета в минойском царстве. Используя цветовое разнообразие прожилок, обладавшие смелой фантазией критские художники создали произведения непревзойдённого мастерства: как с точки зрения техники, так и с точки зрения рисунка.

Резьба по камню

Немало найдено кувшинов, ваз и чаш, где основным декоративным элементом является сама структура камня, используемая мастерами бережно и со вкусом.

Но для исследователей минойской цивилизации, конечно, интереснее рельефные изображения. На них представлены сцены из жизни и обычаи минойцев, которые переданы очень живо и с использованием многофигурных композиций.

Среди каменных сосудов, которые, в основном, видимо имели ритуальное предназначение, выделяются некоторые произведения, занимающие особое место среди образцов минойского искусства.

Резьба по камню

Наиболее интересными для изучения можно назвать три ритона из Агиа-Триады, изготовленные из камня-змеевика и изображающие процессию жнецов (Harvester Vase), сцены борьбы, кулачного боя и игр с быками, с фигурами молодых воинов (Chieftain Cup), а так-же ритон с изображением святилища вершины из хлорита в золотом обрамлении из дворца Закроса.

Harvester Vase – одно из моих любимых произведений минойского искусства, ведь здесь, как мне кажется, впервые в европейской истории люди изображены не схематично и строго канонично: лица поющих живые, наполненные радостным ликованием.

Стоит заметить, что этот сосуд был покрыт тонкой золотой фольгой, то есть был позолоченным, что должно несколько изменить восприятие объекта на фотографиях. К тому же вся нижняя часть вазы — это реконструкция археологов, в то время как сохранился лишь небольшой верхний участок резьбы сосуда с горлышком.

Но все же самыми значимыми находками из резного камня стоит считать великолепные ритоны, изготовленные в виде голов животных (быков из Закроса и Кносса и львицы из Кносса). Ритон в виде головы быка с позолоченными рогами стал одним из самых запоминающихся символов минойской цивилизации.

[Кnossoslab]

Культура, изменившая мир

Минойская, или, как её называют, крито-микенская цивилизация, — это одна из самых загадочных культур бронзового века. Она зародилась на рубеже III и II тыс. до н. э., когда на ныне греческом острове Крит некий индоевропейский народ начинает возводить поразительные по масштабам дворцы и целые города. Найденные в них артефакты превосходят всё, что создавалась на территории Европы того времени.

Этот народ строит корабли, ведет войны, занимается торговлей и колонизирует земли. Искусные изделия критских мастеров находят в долине Тигра и Евфрата, в Пиренеях, на Балканах и, конечно, в Египте.

Но почему же до конца XIX — начала XX века о них ничего не было известно? Отголоски предания о минойцах оставались слышны в мифах о Тесее и Ариадне, Минотавре и Миносе, который упоминается даже в «Одиссее» Гомера, но не более.

Благодаря усилиям Генриха Шлимана, обнаружившего в 1873 году легендарную Трою, становится ясно, что и до темных веков на территории Греции существовало мощное высокоразвитое государство, затем мир узнает о Микенах, Орхомене, Тиринфе. И лишь в 1900 году Артур Эванс открывает миру Кноссос — тот самый мифический дворец Миноса, где находит удивительные по красоте фрески, уникальные ювелирные украшения, превосходную керамику и даже глиняные таблички с письменами!

До сих пор ученые бьются над вопросами как и почему минойцы исчезли с исторической карты, на каком языке они говорили, каким богам поклонялись, как было организованно их общество и так далее. Неоспоримо одно — вся античная, а вслед за ней и европейская культура выросла на достижениях подданных царя Миноса.

Мы с вами, сами того не осознавая, являемся наследниками тех древних мастеров и художников, изобретателей и первооткрывателей, исследователей и «революционеров», подаривших миру новый, уникальный тип культуры, сделавший Европу такой, какой мы знаем её сегодня.

[Кnossoslab]

https://knossoslab.ru/info/texts/mar...ajna-labirinta

История изучения минойской цивилизации очень коротка, чуть более ста лет прошло с тех пор, как Артур Эванс обнаружил Кноссос и объявил на весь мир, что Греция не начиналась с архаической эпохи, а имела как минимум еще две тысячи лет истории. Поэтому вполне закономерно, что сегодня мы ещё не имеем большого корпуса литературы, охватывающего все сферы жизни крито-микенского общества.

Тем более что каждый археологический сезон приносит нам новые артефакты, а с ними новые загадки и открытия.

Поэтому мне особенно приятно было познакомиться с книгой американской журналистки Маргалит Фокс, которую можно назвать образцом толкового нон-фикшна на не самую простую тему. Она обращается к вроде бы не новой теме дешифровки Линейного письма B — письменности, глиняные таблички с которой были найдены на Крите и в микенских дворцах материковой Греции. До 1953 года оставалось загадкой слова какого языка записаны этими причудливыми иероглифическими символами. Это сейчас очевидно, что ахейцы говорили на древнегреческом, но когда над этой загадкой ломали головы многие выдающиеся лингвисты XX века, господствовали более экзотические теории — этрусская, хеттская и даже баскская. С подачи Эванса никто и допускать не хотел столь явного варианта.

Большим достоинством книги Маргалит Фокс является не только ясное описание того, как никому не известный архитектор Майкл Вентрис смог взломать одну из сложнейших линвистических головоломок в истории, но и введение в этот сюжет совершенно нового героя. Фокс впервые рассказывает широкой общественности об Алисе Кобер, доценте-классике Бруклинского колледжа и страстной исследовательнице, не дожившей до открытия Вентриса всего несколько лет. Именно она ближе всех подошла тогда к цели, выработала особый метод и скрупулёзно работала, сортируя знаки табличек и выявляя закономерности между ними. Вентрис воспользовался её наработками и, что называется, сделал финальный рывок, за что, мы, безусловно ему благодарны.

Но Алиса Кобер сама по себе оказалась исключительно интересной личностью, о судьбе которой стоит прочесть. Борьба за право быть ученым в исключительно мужском на тот момент научном сообществе, нужда, изнуряющая работа, неустроенность и тяжелая болезнь, оборвавшая её жизнь, не могли заставить её отказаться от попыток взломать этот шифр.

Книга написана действительно понятно и интересно, так что я горячо советую её как отличный научпоп, потому что она позволит не только понять, что из себя представляла микенская письменность, но и увидеть, как исследовательски азарт изменил судьбы нескольких выдающихся людей. Фокс, как и положено хорошему журналисту, «очеловечила» это научное открытие, показала не только как, но и кто его сделал. Например, для меня было большим удивлением узнать, что Артур Эванс сидел на найденных в Кноссосе табличках, как собака на сене, и не давал другим для работы, а картина того, как Вентрис, будучи штурманом ВВС во время боевого вылета сидит за навигационным столом и разбирает материалы по линейному письму B теперь останется со мной навсегда=)

P.S. Очень приятно было встретить в книге в качестве одного из примеров дешифровки «герметичных систем», где не известны ни язык, ни письменность, задачу Александра Пиперски для Международной лингвистической олимпиады для старшеклассников. Кстати его «Конструирование языков» — также на почетном месте в моем рейтинге лучшего нон-фикшна прошлого года.

[Кnossoslab]

https://knossoslab.ru/info/texts/lec...bronzovom-veke

После открытия минойской и микенской цивилизаций Крита и материковой Греции, появилось понимание их материальной культуры и социальной структуры. В тоже время, из-за отсутствия текстовых и изобразительных данных о медицине, какие имеются в современных обществах Египта и странах Ближнего Востока, за этот период мало что удалось узнать о заболеваниях и методах лечения. Однако, новые данные из области патологии вносят ясность в этот до сих пор малоизвестный аспект их цивилизации.

Эта статья стала доступна на русском языке благодаря совершенно безвозмездным стараниям переводчика Марины Рябининой, за что я, и, несомненно, многие читатели, интересующиеся темой древней медицины, ей безмерно благодарны.

Ссылка для скачивания: Скачать в PDF

Figurine found at Traostalos

Фигурка из святилища на горе Траосталос, изображающая сидящую женщину с распухшей ногой, возможно болеющую слоновой болезнью или раком печени (ок 1700 г. до н.э.).

Оригинал - https://knossoslab.ru/info/texts/hea...ean-bronze-age

[Кnossoslab]

https://knossoslab.ru/info/texts/durrenmatt-minotaur

Один из моих любимых рассказов Фридриха Дюрренмата. Рассказ-метафора, рассказ-парбола, в котором каждый непременно узнает себя. Человек у Дюрренмата блуждает в лабиринте своего сознания, он «одновременно исключенный и заключенный», и весь мир наполнен его собственными отражениями.

Дюрренматт любил изображать минотавра и в рисунках, он, как и Пикассо, создал целый их цикл, два черно-белых я поместила на подборке ниже, а Пикассо не поместила, ибо не люблю, зато люблю картины современного художника Charles-Louis La Salle, это те, что будто сплетенные из цветных лент, и еще там нашлось место для чудесного парижского стрит-арта авторства тоже Чарльза, но с фамилией Leval.

Баллада
Посвящается Шарлотте

Существо, рожденное дочерью Солнечного бога Пасифаей, после того как она пожелала, чтобы ее, спрятанную внутри поддельной коровы, покрыл Посейдонов белый бык, долгие годы подрастало в хлеву среди коров, проспав все это время беспокойным сном. А потом слуги Миноса, взявшись за руки и растянувшись длинной цепью, чтобы не потеряться, затащили его в Лабиринт — сооружение, специально построенное Дедалом, чтобы защитить людей от этого существа, а это существо — от людей, — и там швырнули его на пол.

Лабиринт был построен так, что вступивший в него никогда уже не мог найти выход, а бесчисленные его стены, как бы вложенные одна в другую, были сделаны из стекла. Минотавр — дитя Пасифаи, — лежавший скорчившись на полу, видел не только свое отражение, но также и отражения своих отражений. Он видел перед собой великое множество себе подобных, и когда он повернулся кругом, чтобы больше не видеть их, снова перед ним было великое множество таких же существ. Он находился в мире, населенном скорчившимися существами, не зная, что все эти существа — он сам.

Минотавр был словно парализован этим зрелищем. Он не понимал ни где он находится, ни чего надо этим скорчившимся существам, а возможно, он спит и видит сон, впрочем, Минотавр не знал, что есть сон, а что — явь. Минотавр инстинктивно вскочил на ноги, чтобы прогнать эти существа, — в тот же миг вскочили все его отражения. Минотавр встал на четвереньки, и вместе с ним встали на четвереньки его отражения. Прогнать их было невозможно. Минотавр вперил взгляд в отражение, которое казалось ему ближе всех, медленно отполз, и отражение тоже отодвинулось от него. Его нога уперлась в стену, он резко повернулся и оказался лицом к лицу со своим отражением; он осторожно отполз, отражение отползло тоже. Минотавр невольно ощупал свою голову, и в тот же миг отражения ощупали свою. Минотавр встал на ноги, и вместе с ним встали его отражения. Он взглянул вниз, на свое тело, и сравнил его со своими отражениями, и те тоже посмотрели вниз и сравнили его с собой, и так, рассматривая себя и свои отражения, Минотавр осознал, что в точности похож на них: вероятно, он был одним из многих одинаковых существ. Его лицо стало дружелюбным, лица его отражений тоже стали дружелюбнее. Минотавр помахал им, и они помахали в ответ, он помахал правой, они — левой рукой, впрочем, он не знал, что такое право и лево. Он потянулся, вытянул руки, замычал, вместе с ним потянулась, вытянула руки, замычала несметная масса одинаковых существ, тысячекратно отозвалось ему эхо, казалось, этому реву не будет конца.

Чувство счастья охватило Минотавра. Он подошел к ближайшей стеклянной стене, одно из отражений также приблизилось к нему, а остальные в это время отдалились. Минотавр прикоснулся к своему отражению правой рукой, прикоснулся к левой руке своего отражения, на ощупь она была гладкой и холодной. Перед его глазами, тысячекратно повторяясь, взялись за руки остальные отражения. Минотавр побежал вдоль стены, касаясь гладкого зеркала, прикрывая левую руку отражения своею правой. Вместе с ним бежало его отражение, и когда он побежал обратно вдоль зеркальной стены уже по другой стороне коридора, его отражение вместе с ним бежало обратно.

Минотавр расшалился, стал прыгать, кувыркаться, и вместе с ним прыгали и кувыркались его бесконечные отражения. Видя, что они мгновенно повторяют его движения, Минотавр почувствовал себя их предводителем, более того — богом (если бы только он знал, что такое бог), и от этого росла его шаловливость, все веселее и необузданнее бегал он и прыгал, кувыркался и ходил на руках. И мало-помалу его детская радость вылилась в ритмичный танец. Минотавр танцевал со своими двойниками, часть которых выступала в перевернутом зеркальном отображении, другие, будучи отражениями отражений, точно совпадали с самим Минотавром, еще другие, в свою очередь как отражения этих отражений, снова выступали зеркально перевернутыми, и так до бесконечности. Минотавр танцевал среди своего Лабиринта, среди мира своих отражений, танцевал, как чудовищное дитя, как его собственный чудовищный отец, как чудовищный бог среди вселенной своих отражений.

Но вдруг Минотавр замер, остановился как вкопанный, скорчился на полу, его взгляд сделался настороженным, и вместе с Минотавром скорчились и с опаской посматривали его отражения. В упоении танцем Минотавр вдруг увидел среди танцующих отражений какие-то иные существа, они не танцевали и не были послушны ему. Девушка, отраженная в стене, как и сам Минотавр, стояла недвижно, нагая, с длинными черными волосами, а кругом скорчились подобия Минотавра, они были везде: перед ней, рядом с ней, позади нее, так же как и она сама тоже была везде: перед ним, рядом с ним, позади него. Девушка не решалась пошевелиться, не сводя испуганного взгляда с существа, которое скорчилось перед ней и было к ней ближе всех. Она знала, что существует лишь одно скорчившееся существо, остальные же — отражения, но она не знала, кто же сам Минотавр.

Быть может, то существо, которое скорчилось перед ней, быть может, его отражение, быть может, отражение его отражения — этого девушка не знала. Она знала только, что бежала от этого существа, но и бегство привело ее к нему же, и видела теперь собственное отражение рядом со скорчившимся существом, а подальше — себя со спины и рядом с ней — скорчившееся существо со спины, и так дальше до бесконечности. Прикрыв скрещенными руками грудь, она как зачарованная смотрела на по-прежнему скорчившееся у ее ног существо.

Ей казалось, что она может дотянуться до него рукой. Ей казалось, что она чувствует его дыхание. Ей казалось, что она слышит его сопенье. У него была бычья голова, огромная, покрытая блеклой светло-коричневой шерстью, высокий широкий лоб, заросший спутанными курчавыми волосами, рога короткие и изогнутые так, что концы загибались к корням, красноватые глаза казались, скорее, маленькими по сравнению со всем черепом и утопали в глазницах. Эти глаза были непостижимы. Мягкий наклон массивного носа, косо прорезанные ноздри, изо рта свисал длинный иссиня-красный язык, а с подбородка — длинная, слипшаяся от слюны борода. Все это еще можно было вынести, но что было невыносимо, так это переход от быка к человеку. Над бычьим черепом куполом поднималась целая гора меха, сверху лохматого, ниже потертого, и из его щетины и косм росли две человечьих руки, которые опирались о стеклянный пол. Как если бы огромная голова и горб над ней поднимались, буйно разрастаясь, из тела мужчины, который, приготовившись к прыжку, стоял на четвереньках перед девушкой и, опять-таки, рядом и позади нее.

Минотавр встал на ноги. Он был огромен. Он вдруг понял, что на свете бывают не только минотавры. Его мир удвоился. Он видел отраженные в зеркалах глаза, рот, длинные черные волосы, ниспадающие на плечи, он увидел белую кожу, шею, груди, живот, лоно, бедра, как все это переходило, переливалось одно в другое. Он двинулся в сторону девушки. Девушка отстранилась — а в это время где-то в другом месте двинулась ему навстречу.

Минотавр гнался за девушкой по Лабиринту, девушка убегала. Казалось, вихрь закружил минотавров и девушек, так завертелись они, двигаясь прочь друг от друга, друг мимо друга, навстречу друг другу. И вот девушка нечаянно очутилась у него в объятьях, он вдруг прикоснулся к живому телу, к влажной от пота теплой плоти вместо твердого стекла, к которому прикасался до сих пор. Тут он понял — в той мере, в какой к минотавру применимо слово «понимание», — что до сих пор он жил в мире, где существуют только минотавры, каждый — заключенный в свою стеклянную тюрьму, а теперь он прикасается к другому телу, прикасается к плоти другого существа. Девушка выскользнула из его рук, он не препятствовал этому. Она отпрянула, не сводя с него своих больших глаз, и когда он пустился в пляс, девушка тоже пошла плясать, и отражения их обоих плясали вместе с ними.

Он выплясывал свое уродство, она — свою красу, он выплясывал радость, что ее нашел, она — ужас, что он ее нашел, он выплясывал свое освобождение, она — свою обреченность, он — свое вожделение, она — свое любопытство, он — свое преследование, она — свое отступление, он — свое вторжение, она — свое слияние с ним. Они плясали, и вместе с ними плясали их отражения, и Минотавр не знал, что взял девушку, не мог он знать и того, что убил ее, ведь он не знал, что такое жизнь и что — смерть. В нем было лишь неистовое счастье и неистовое вожделение. Взяв девушку, он громко замычал, а в зеркалах минотавры брали девушек, и, разносясь по Лабиринту, мычание превращалось в чудовищный рык, в немыслимый вселенский рык, словно не было в мире ничего, кроме этого рыка, который заглушил крик девушки.

И вот Минотавр уже лежит на земле, и в зеркалах также лежат минотавры, и белое нагое тело девушки с большими черными глазами лежит рядом и отражается в стенах. Минотавр поднял левую руку девушки — она безжизненно упала, поднял правую — она безжизненно упала, повсюду безжизненно падали руки. Минотавр облизал девушку своим иссиня-красным огромным языком — лицо, груди, — девушка оставалась недвижной, все девушки оставались недвижны. Он перевернул девушку рогами — она не шелохнулась, ни одна девушка не шелохнулась. Он поднялся во весь рост, огляделся вокруг, повсюду стояли во весь рост минотавры и оглядывались вокруг, и повсюду лежали у их ног белые девичьи тела.

Он нагнулся, поднял девушку с земли, жалобно замычал, вскинул девушку к темным небесам, и повсюду нагнулись минотавры, подняли девушек с земли, жалобно замычали, вскинули девушек к темным небесам, а потом он положил девушку между стеклянных стен, лег с ней рядом и уснул, и вместе с ним уснули все минотавры, растянувшиеся на полу, сплошь покрытом белыми нагими девичьими телами.

Минотавр спал, и ему снилась девушка с черными волосами и большими глазами, он гнался за ней, играл с ней, заключал в объятья, любил ее. Когда он открыл глаза, что-то сидело у него на груди, вцепившись когтями в его заскорузлую бороду. Это «что-то» мазнуло крыльями по его влажному носу и нырнуло своей голой изжелта-белой шеей с маленькой головкой, красными глазами и диковинно выгнутым мощным клювом куда-то вниз рядом с ним. На стенах разрослись густые джунгли из перьев, шей, глаз, клювов, а вверху, над Минотавром, затемняя едва занимающееся утро, что-то кружило, камнем падало вниз, ныряло, раздирало, блаженствовало, мародерствовало, копалось, жрало, пронзительно визжало, улетало, прилетало, снова камнем падало вниз, падая и взлетая, отражалось в стенах, и Минотавр не понимал, почему это «что-то» падает вниз, ныряет, отрывает куски, взмывает вверх, кружит над ним, — не понимал, потому что слишком плотно окружало его это порхание и взмахи крыльев.

А когда все это, кружа на все большей высоте, растворилось в слепяще светлой пустоте теперь уже ярко сверкающего неба, сквозь стеклянные стены проломилось солнце и выжгло в мозгу Минотавра свой образ в виде огромного крутящегося колеса. Оно бросало в небо снопы света в знак своего гнева на святотатство дочери своей, Пасифаи, родившей существо, которое было оскорблением для богов и проклятьем для людей, существо, осужденное быть ни богом, ни человеком, ни зверем, а всего лишь Минотавром, безвинным и в то же время виновным.

Он видел, хотя глаза его были закрыты, необъятное колесо, катившееся вверх по небу, колесо проклятья, тяготеющего на нем, колесо его судьбы, колесо его рождения и колесо его смерти, колесо, которое горело в его мозгу, хотя он и не знал, что такое проклятье, судьба, рождение и смерть, колесо, которое прокатилось по нему, колесо, на котором он был колесован; так лежал Минотавр, палимый солнцем и его до бесконечности отраженным светом, и вдруг заметил расплывчатый силуэт ноги, похожей на его собственную.

Он подумал, что это девушка, что она снова обрела способность двигаться и хочет с ним поиграть. Он поднял голову и теперь увидел две ноги, которые отступили назад. Он встал во весь рост. Перед ним стояло существо, похожее на девушку и все-таки не девушка, в левой руке оно держало изодранный плащ, а в правой — меч; Минотавр не знал ни что такое плащ, ни что такое меч, он знал только — ибо пронизанные слепящим светом солнца стены больше ничего не отражали, — что покинут минотаврами и девушками, а та девушка, которую он взял, вероятно, снова обрела способность двигаться и ушла, раз ее здесь больше нет.

Он был вытолкнут, изгнан из своего мира минотавров, оставлен один на один с существом, которое, не спуская глаз с Минотавра, то отступало назад, то останавливалось, то шло навстречу Минотавру и снова отступало назад. Минотавр приближался к нему, исполненный доброжелательности, хоть он и не смог бы определить это чувство, оно отличалось от того, какое он испытывал к девушке, было менее порывистым и жадным. Минотавр радовался, представляя, как будет играть с этим существом, бегать за ним по коридорам, возможно, это существо приведет его к другим минотаврам и к девушке и к таким же существам, как оно само. Но только обращаться с ним надо осторожнее, нежнее, чем тогда с девушкой, а не то оно тоже перестанет двигаться.

Минотавр радостно фыркнул, а когда то существо снова взмахнуло плащом, он пустился в пляс. На фоне сверкающих на солнце стен оба двигались как тени: танцующий и скачущий, хлопающий в ладоши и лихо притопывающий Минотавр и существо, взмахивающее куском ткани, то подступающее ближе, то отступающее, снова и снова пытающееся достать Минотавра мечом; этот меч, спрятав его под плащом, человек пронес в Лабиринт, чтобы убить Минотавра, но теперь, когда он стоял с чудовищем лицом к лицу и видел его незлобивость, ему стало стыдно.

Минотавр плясал вокруг него, хлопая в ладоши и топая ногами. Он выплясывал радость избавления от одиночества, выплясывал надежду встретить других минотавров, девушек и существа, подобные тому, вокруг которого он сейчас плясал. В танце он забыл о солнце, в танце он забыл о проклятье. Остались лишь веселье, приветливость, легкость, нежность. Он танцевал, а пришелец выжидал своего часа, наскакивая на него со всех сторон; солнце опустилось, и вместе с его тысячекратным отражением стали видны отражения и обоих партнеров.

Минотавр танцевал, он был счастлив, что нашел других минотавров и эти новые существа, скоро он найдет девушку, которую он взял и которая стала вдруг неподвижна, а потом ушла, и других девушек, которых взяли минотавры, после чего они тоже стали неподвижны, а потом ушли. Оба танцевали, сходясь и расходясь, отражения пересекались, накладывались друг на друга, стремительно проносились мимо друг друга. Куда ни глянь, всюду танцевал, вертелся волчком Минотавр, и куда ни глянь, юноша делал прыжок вперед и снова отскакивал, то пружинисто, то неловко, выжидая случая нанести удар; и когда солнце опустилось за Лабиринт и стеклянные стены вспыхнули глубоким багряным светом, юноша нанес удар, отскочил назад, прислонился к стене, не сводя глаз с Минотавра.

Тот с мечом в груди сделал еще несколько танцевальных па, остановился, вытащил меч правой рукой, удивленно оглядел его, левой схватился за грудь, из которой била черная струя, отбросил меч с такой силой, что тот прокатился по полу, прижал и правую руку к груди, зашатался; казалось, он вот-вот упадет, но он вновь встал неподвижно. Он был сбит с толку. Он не понимал, чем окрасились его руки и откуда боль, бушующая у него в груди. Он чувствовал лишь, что это существо, которое подскочило к нему и воткнуло что-то в его тело, не любит его, как любили до сих пор все — минотавры, девушка, другие девушки.

И когда он это почувствовал, его охватила подозрительность, ведь он не умел думать, все проплывало у него в голове как вереница картинок, как послание, написанное своего рода картиночным письмом. Возможно, девушка его совсем не любила, и другие девушки не любили минотавров, потому-то они стали неподвижны, а потом ушли. Возможно, они принадлежали этому новому существу, которое было похожим на девушку и все-таки другим, существу почти такому же мощному, как он, Минотавр. Это существо подскочило к нему, и другие такие же существа подскочили к минотаврам, и вот те сейчас, как и он, прижимают руки к груди, из которой бьет черная струя.

И тут появились шестеро других девушек и шестеро других юношей, они шли взявшись за руки, и в зеркалах их хоровод казался непрерывным, в свете вечера он удваивался, учетверялся, умножался тысячекратно. Они нашли наконец своего сотоварища, который прислонился к стене и ждал, когда Минотавр наконец-то упадет замертво. Человекобыку показалось — показалось бы, если бы он владел этим понятием, — что все человечество вторглось в Лабиринт, чтобы уничтожить его, Минотавра.

Он пригнулся. Ему стало страшно, и, чтобы не бояться, он призвал на помощь гордость. Он гордился тем, что он Минотавр, и всех, кто не были минотаврами, он воспринимал как врагов. Только минотавры имеют право находиться в Лабиринте, ибо у них нет иного мира — ведь смутное ощущение коровьего тепла в хлеву, где он вырос, едва брезжило в его памяти.

Его обуяла ненависть, которую питает животное к человеку — тому, кто приручил зверя, использует его ему же во зло, охотится на него, забивает на бойне, пожирает его, — извечная ненависть, которая тлеет в каждом животном. Глаза его налились бешенством. На губах выступила пена.

Юноша отделился от стены, ошибочно истолковав движение Минотавра как приближение смерти, убежденный, что ранил его смертельно, и люди — девушки и юноши — окружили пригнувшегося быка, не замечая его бешенства, и тоже ликовали и водили вокруг Минотавра необузданный хоровод, все стремительнее, все задорнее, словно были спасены, все неистовее, не думая о том, что обречены хотя бы потому, что находятся в Лабиринте, — ведь, даже если бы человекобык умер, они все равно не выбрались бы из вставленных друг в друга зеркальных коробок, — все неосторожнее в опьянении своей мнимой свободой, все более сужая свой крикливый круг, все более угрожающие в наступающей ночи; в этой ночи Минотавр видел лишь людей и не видел больше собственных отражений, потому что кружащиеся и скачущие вокруг юноши и девушки заслонили от него стены Лабиринта и он больше не отражался в них.

Поэтому ему казалось, что и минотавры тоже бросили его на произвол судьбы и предали. Минотавр стал вращать глазами и сопеть, пригнулся еще ниже, напряг мускулы, прыгнул, помчался, поднял одну девушку на рога и, подкидывая ее вверх, исчез в Лабиринте. После чего вернулся, вне себя от ярости, с перепачканными кровью — так часто они вонзались в тело девушки — рогами, а люди сбились в кучку, свились в клубок теней. Между тем над их головами голодные пернатые-джунгли уже опустились на стены, темный клубок над другим темным клубком.

Птицы метались, и их карканье, свист, хриплые крики и гогот смешивались с воплями перепуганных людей. Где-то за Лабиринтом всходила луна; ночь, лишь скудно подсвеченная закатившимся солнцем, стала яснее. Минотавр ринулся в атаку, врезался в мягкий клубок белых тел, пропорол его насквозь, снова врезался и катался по нему, топтал ногами, затаптывал, поднимал на рога, рвал на куски, наносил удары, вспарывал, а вокруг него обрушивались вниз, клевали, грызли, хрустели, хватали куски, заглатывали птицы; кричащий и воющий человеческий клубок, посреди которого буйствовал Минотавр, был накрыт облаком летучих пожирателей падали: бородачи, ягнятники, черные грифы, стервятники, кондоры, коршуны хватали, заглатывали, снова ныряли в гущу тел.

Непрерывно нанося удары, взбешенный человекобык вырывал из человеческого клубка то чью-то руку, то ногу, лакал кровь, ломал кости, разворачивал чрева и лона до тех пор, пока не рассеялась в лунном свете косматая туча крыльев, перьев, шей, глаз, клювов, лап и когтей. Минотавр был один. Ослепленный луной, он снова увидел в холодных стенах свои отражения — черные тени, они вкладывались одна в другую, срастаясь в лабиринт теней внутри Лабиринта.

Он поднял руки, погрозил кулаками, потряс ими, вместе с ним подняли руки его отражения, погрозили кулаками, потрясли ими, и от этого ярость Минотавра возросла до того, что он, нагнув свою бычью голову, вслепую ринулся на ближайшую тень. Он проломил стену и в ярости искал среди осколков отражение, не зная, что оно — его собственное; ему казалось, что оно просто засыпано осколками. Он просунул в дыру свою огромную голову и, увидев на следующей стене свое отражение, все еще ничего не понял, снова кинулся в атаку, снова бросился, нагнув голову, на врага, а тот, нагнув голову, бросился на него.Минотавр отскочил, наткнувшись на стену, уставился бешеными красноватыми бычьими глазами на свое отражение, и оно тоже уставилось на него бешеными красноватыми бычьими глазами. Он снова бросился на врага, еще стремительнее, и еще резче отбросила его стена, он даже упал навзничь.

Луна находилась пока позади Лабиринта, но она светила сквозь стены и отражалась в них, она не была еще полной, неровные края кратеров на ее еще не округлившейся стороне были причудливо увеличены, и отражений луны было так много, что Минотавру казалось, будто он попал в каменную вселенную, иссеченную трещинами. Он вглядывался в этот лунный мир и при этом боялся, что враг его тем временем встал на ноги. Он перевернулся на живот и увидел, что предатель хотя и не встал, но подстерегает его, лежа на животе. Минотавр пополз навстречу своему отражению, и оно приближалось к нему таким же способом. Минотавр был готов вскочить и броситься на врага, но, наблюдая за ним, он всякий раз, как только собирался сделать это, видел в глазах того точно такое же намерение.

Он старался запомнить лицо предателя — покрытое шерстью, широкий лоб зарос спутанными курчавыми волосами, обсыпанными битым стеклом, голубовато поблескивающим в лунном свете. Короткие изогнутые рога, мягкий наклон носа, мокрые губы, длинный иссиня-красный язык. Минотавр перевел дух, пар из его ноздрей замутил зеркало, к которому он придвинулся так близко, что больше не видел своего отражения. Чтобы разогнать туман, он непроизвольно провел рукой по влажной поверхности — и был поражен, когда за гладкой холодной стеной внезапно возникла громадная бычья морда предателя. Минотавр инстинктивно ринулся на нее лбом вперед, но ударился о стену, а не о лоб предателя, который, как это ни странно, оказался в самой стене, а не снаружи.

Минотавр недоумевал. Он отодвинулся от стены, стукнул по ней правым кулаком, в тот же миг отражение стукнуло левым, и еще раз они обменялись ударами разными руками, потом Минотавр ударил обоими кулаками сразу, то же сделало отражение, и в конце концов Минотавр стал бить кулаками в стену, как в барабан. Он барабанил свою ярость, он барабанил свою страсть к разрушению, он барабанил свою жажду мести, он барабанил свой страх, он барабанил свой бунт, он барабанил свое самоутверждение.

Но вдруг он почувствовал, что существо перед ним — казалось бы, такое же существо, как он сам, но все же предавшее его, потому что было другим существом, а все, что не было им самим, было враждебно, — так вот, он понял, что существо это недостижимо для него, неприступно. Вообще-то он сразу же, как только начал просыпаться в Лабиринте — хотя он до сих пор еще не знал, что находится в Лабиринте, — ощутил, что между ним и всеми этими минотаврами стоит нечто загадочное, похожее на стену, но, пока он танцевал с ними как их предводитель, как их царь, как их бог в мире минотавров, он не придавал этому значения, однако сейчас, после того как он взял девушку и слился телом с ее телом, и после того как он пронзил рогами тела других людей и разорвал их в клочья, и из них потекло что-то горячее и красное, и из его собственного тела тоже потекла горячая и красная жидкость, — теперь, после всего этого, он ощутил нереальность существа, которое, правда, предало его, но тоже было осыпано осколками стекла, как и он сам, и возможно, его, Минотавра, лицо было так же перепачкано кровью, как и лицо предателя.

Он ощупал лицо, посмотрел на руки — да, и его лицо испачкано кровью. Он настороженно наблюдал за своим отражением, притворяясь, что не смотрит на него, он чувствовал, что оно не то, чем кажется. Минотавр испытывал ужас и вместе любопытство. Он отступил от стены, то же сделал его двойник, и постепенно до Минотавра дошло, что ему противостоит не кто иной, как он сам.

Он попытался спастись бегством, но, куда бы он ни повернулся, напротив стоял он сам, он был замурован в себе самом, везде был он сам, он сам был бесконечен, до бесконечности отражаемый стенами Лабиринта. Он ощутил, что на самом деле нет множества минотавров, есть лишь один Минотавр, что такое существо, как он, — одно-единственное, ни до, ни после него такого не было и не будет, что он — единственный в своем роде, одновременно исключенный и заключенный, что Лабиринт создан специально для него только потому, что он родился на свет Минотавром, потому, что он существо, какого не должно быть;

Лабиринт создан, чтобы сохранить границу, установленную между зверем и человеком и между человеком и богами, дабы мир пребывал в порядке и не превратился бы в лабиринт и по этой причине не впал бы снова в хаос, из которого некогда возник.

И когда Минотавр ощутил это — чувствуя, но не понимая, то было озарение без осознания, непохожее на человеческое познание через понятия, то было познание Минотавра через образы и чувства, — он рухнул наземь и, лежа на земле скрючившись, как некогда во чреве Пасифаи, начал мечтать о том, чтобы стать человеком. Он мечтал о речи, он мечтал о братстве, он мечтал о дружбе, он мечтал о защищенности, он мечтал о любви, о близости, о тепле и, мечтая об этом, знал в то же время, что он — чудовище, нелюдь, что никогда не знать ему ни речи, ни братства, ни дружбы, ни любви, ни близости, ни тепла; он мечтал об этом так, как люди мечтают уподобиться богам, люди — с человеческой тоской, Минотавр — с тоской звериной.

А когда появилась Ариадна, он спал. Она шла танцующей походкой со своим клубком шерсти, разматывая его. И, пританцовывая, прямо-таки с нежностью, она обмотала рога Минотавра красной нитью, потом, следуя за нитью, такою же танцующей походкой вышла из Лабиринта. Проснувшись стеклянным утром, Минотавр увидел, как в бессчетных отражениях к нему приближается минотавр, устремив взгляд на шерстяную нить, словно то был кровавый след. Сначала Минотавр подумал, что это его собственное отражение, — хотя он до сих пор не понимал, что такое отражение, — но потом сообразил, что сам лежит на полу, а к нему направляется другой минотавр. Он был сбит с толку. Минотавр встал, не заметив, что рога его обмотаны красной нитью. Тот, другой, подошел ближе. Минотавр вскинул вверх руки, то же сделал и другой, Минотавр было заподозрил, что это все-таки его отражение, но вспомнил, что тот, другой минотавр вроде бы вскинул руки немножко позже, чем он, а ведь обычно отражения все делали одновременно с ним. Впрочем, он мог и ошибиться, тем более что оба многократно отражались в стенах, и тот, другой, теперь остановился.

Минотавр сделал танцевальное па, то же сделали отражения, но на этот раз многие отражения повторили его шаг с опозданием. Минотавр отчетливо заметил это. Минотавр снова стоял неподвижно и сторожко наблюдал за другим минотавром, тот тоже стоял неподвижно. Минотавр пытался размышлять. Он пошевелил мизинцем правой руки, зорко присматриваясь, пошевелил еще раз. Другой тоже пошевелил мизинцем правой руки, и это обеспокоило Минотавра: что-то было не так, кажется, другой должен был пошевелить мизинцем левой руки. Другой минотавр стоял прямо перед ним, но это могло быть и отражение другого минотавра или отражение его собственного отражения, вероятно, в этом невозможно разобраться, сколько ни размышляй.

У этого другого — если на самом деле это другой — была такая же голова, как у него, и такое же тело, как у него. Минотавр пошевелил правой рукой, теперь другой пошевелил левой рукой, почти, а может быть, и совсем, без опоздания; и, перебирая вот так разные возможности, Минотавр вдруг увидел, что у другого минотавра или отражения другого минотавра у пояса висит какой-то предмет, что-то меховое. Минотавр хоть и не понимал, что это за предмет, но это было неопровержимым доказательством того, что перед ним другой минотавр или отражение другого минотавра.

Минотавр вскрикнул, впрочем, то был скорее рев, чем возглас, протяжный вопль, рык и вой, рожденный радостью, ведь он был теперь не единственный в своем роде, одновременно исключенный и заключенный, на свете был другой минотавр. Кроме его собственного «я» существовало еще и чье-то «ты». Минотавр стал танцевать.

Это был танец братства, танец дружбы, танец защищенности, танец любви, танец близости, танец теплоты. Минотавр выплясывал свое счастье, выплясывал избавление от одиночества, выплясывал свое освобождение, выплясывал погибель Лабиринта, чьи стены и зеркала теперь с грохотом уйдут в землю, выплясывал дружбу между минотаврами, зверями, людьми и богами.

С рогами, обвитыми красной шерстяной нитью, танцевал он вокруг другого минотавра и не заметил, как тот натянул красную нить и вытащил кинжал из меховых ножен, и отражения одного танцевали вокруг отражений другого, которые натягивали красную нить и вытаскивали кинжал из меховых ножен, и когда Минотавр бросился в раскрытые объятия другого, веря, что обрел брата, такое же существо, как он сам, и когда все его отражения бросились в объятия отражений другого, тот, другой, нанес удар, и его отражения нанесли удар, и так точно вонзил тот, другой, свой кинжал ему в спину, что Минотавр был уже мертв, когда тело его коснулось пола.

Тесей снял с лица маску, изображавшую бычью морду, и все его отражения сняли маску, он смотал красную нить и покинул Лабиринт, и все его отражения смотали красную нить и покинули Лабиринт, и теперь стеклянные стены отражали только бесконечно повторяемый темный труп Минотавра. Потом, перед восходом солнца, прилетели птицы.

[Ю.В.Андреев]

https://knossoslab.ru/info/texts/and...zhestva-smerti


Интересное сюжета, композиции и техники указанной в заглавии печати приводит к выдвижению интересных, хотя и не бесспорных гипотез. Андреев считает, что она относится к геммам, изображающим так называемые «сакральные сцены», и так или иначе связанна с идеей «второго рождения», перехода от смерти к новой жизни.

Библиографические данные: Андреев Ю.В. Минойские божества смерти на цилиндрической печати из Астракуса // Σισσιτια. Памяти Юрия Викторовича Андреева. СПб., 2000 г. С. 436-445.