![Ответ](images/buttons/reply.gif) |
![Старый](images/statusicon/post_old.gif)
11.05.2016, 06:18
|
![Аватар для Сергей Гребнев](image.php?s=e343e9c1b03a4992d6e468f1db0c1d27&u=247671&dateline=1462932903) |
Новичок
|
|
Регистрация: 11.05.2016
Сообщений: 2
Сказал(а) спасибо: 0
Поблагодарили 0 раз(а) в 0 сообщениях
Вес репутации: 0
|
|
*4560. С Лимоновым на Алтае
http://www.apn-spb.ru/publications/article23552.htm
Среда, 11 мая 2016
Часть 1
2016-04-06
![](http://www.apn-spb.ru/publications/article23552.htm)
7 апреля 2001 года - 15 лет назад - лидер нацболов Эдуард Лимонов сотоварищи был арестован сотрудниками ФСБ на затерянной в алтайских горах пасеке. Его подозревали в попытке развязать партизанскую войну на севере Казахстана с целью отделения от этой страны населенных русскими территорий. Лимонову были предъявлены обвинения в незаконном приобретении и хранении оружия (ст. 222 УК РФ), попытке создать незаконные вооруженные формирования (ст. 208), терроризме (ст. 205) и призывах к свержению конституционного строя (ст. 280). Большинство из них рассыпались в суде, однако писателю и политику пришлось провести за решеткой более двух лет.
"АПН Северо-Запад" публикует написанную по горячим следам рукопись участника событий - одного из старейших петербургских нацболов Сергея Гребнева, также задержанного тогда на Алтае. В ближайшие месяцы в серии "ЖЗЛ. Биография продолжается" издательства "Молодая гвардия" выходит жизнеописание Лимонова авторства лидера петербургского отделения "Другой России" и редактора "АПН-СЗ" Андрея Дмитриева (литературный псевдоним - Андрей Балканский), из которого можно будет узнать и другие подробности как алтайской истории, так и прочих этапов насыщенной событиями судьбы Эдуарда Вениаминовича.
Мы шли по ледяной дороге, скованный морозом снег хрустел под ногами как куча битого стекла в хрустальную ночь. Тридцатиградусный мороз, с интересом поглядывая на нас из-за столетних деревьев, нервно подрагивал от каждого нашего шага. Низкое, не греющее солнце освещало долину. Далекие, но от прозрачного воздуха кажущиеся рядом горы грозно чернели с разложенными сверху яркими, кристально чистыми полосками снега.
Мы шли вдвоем, не торопясь, по укатанной нашим «батоном» дороге. Шли встречать ребят, которые уехали в село за мясом и мукой. Без них Эдуард решил не садиться обедать, но они опаздывали. Ему надоело слушать наше недовольное бурчание, что пора бы всё-таки пообедать, и он предложил прогуляться, из-за своей упёртости не меняя решения. Я пошел с ним. Мы молчали. Это часто бывало, когда мы оставались вдвоем. Мне всегда хотелось сказать ему о многом, а спросить - ещё больше, и поэтому я молчал. К тому же круг сузился. Из нескольких тысяч товарищей по партии нас было 13. И было в душе ощущение какого-то не осознанного до конца начала чего-то нового, важного и прорывного. Именно здесь, сейчас ощущалась и сосредоточилась главная материя действия. Выжимка из всех предыдущих лет существования партии.
Первым молчание нарушил Эдуард. Есть у него всё-таки, как говорила Маша Забродина, боязнь долгих пауз. - Смотри, мышка замерзла, - сообщил он, остановившись около бруствера. До этого смотревший в прекрасную, как наше будущее, даль, я опустил голову. На дороге лежал маленький трупик рыжей полёвки. Эдуард потрогал её носком ботинка. Мышка ещё не примерзла.
- Недавно умерла, может, несколько минут назад. Бежала куда-то, дела срочные были, а вот бац и замёрзла, - как бы для себя серьезно говорил Эдуард, рассматривая с неподдельным интересом мёртвую мышь. Мы покинули место маленькой трагедии. Через несколько шагов он оглянулся, как будто надеясь, что мышка оживёт и побежит дальше. Мы смотрели вокруг себя, с наслаждением впитывая живую картинку освещенной солнцем Алтайской долины.
Вот ведь Бахур, - неожиданно начал Эдуард. - Маленький, щуплый, туберкулёз, голова пробита, а какой железный стержень внутри! Прёт вперёд и прёт!
Я взглянул на него. Тоже небольшого роста, чёрные джинсы, камуфляжная телогрейка с меховым воротником, ушанка. От морозного воздуха его и так большие из-за очков глаза казались ещё больше. В линзах отражалась величественная алтайская природа. Я кивнул.
Эдуард остановился и, прикрыв от солнца рукой глаза, взглянул вдаль. - Не едут? Дорога бежала через склоны с одинокими елями по бокам, пересекая не замерзающую, бурную горную речку. - Нет, - констатировал я. Ничто не нарушало гулкую величественную тишину.
- А вот там, - показал рукой на более близкий склон Эдуард, - я видел как-то утром, как спускается с гор старый марал с огромными рогами. Медленно, с гордой осанкой. Мощнейший!
- А почему старый? - Коряво спросил я. - Видно было. Я почувствовал. Старый, но сильный. Эдуард восхищенно ухмыльнулся. Я явственно увидел отражение марала в линзах очков.
Когда Лимонов говорит что-то для себя важное, что точно цепляет его самого, его голос становится похожим на тихое рокотание, как будто кто-то перекатывает, не спеша, булыжники. Он улыбается и смотрит на тебя как бы со стороны, скосив глаза, как будто проверяет, пробует на тебе свои размышления.
- Ну что, пойдем обратно. - Пойдем. Мы развернулись и пошли на пасеку. На мышь Эдуард больше не взглянул. Как только мы зашли в лес, послышалось эхо урчания нашего «батона» с ребятами.
- О, а вон и пацаны! - Обрадовался Лимонов и весело зашагал к туре, где уже давно томился на печи огромный казан с тушеным маральим мясом.
Это был первый день моего нахождения на пасеке в 17 километрах от деревни Банное Алтайского края. Лимонов с товарищами уезжал на следующий день. Мы же с Димой Бахуром и нацболом из Новосибирска Колей Балуевым оставались зимовать. Я пахнул поездом. Пацаны были бородаты и пропитаны до костей тайгой и горами. Я был по-питерски бледен, они - закопченные солнцем. Мы сидели в туре при свете керосиновой лампы. Миски ещё дымились костями съеденного мяса. Мы пили обжигающе крепкий чай из алюминиевых кружек, ручки которых заботливо оклеил бечёвкой Миша.
Выпитая на 8 человек пол-литровая бутылка водки лишь пощекотала желудок. Я почувствовал себя участником какого-то идиотского ритуала: пол-литра на восьмерых! В городе я выпивал за раз один такое количество бодрящего напитка. Вообще-то их было две, но Эдуард утвердительно предложил оставить одну на завтра. Все нехотя промолчали.
Наевшиеся и наговорившиеся, но не напившиеся все разом замолчали. Слышно было только чавканье горячим чаем. Забавно было смотреть, как сидящие в ряд бородатые товарищи вслед за Эдуардом крутят ус. Вот сидит Шилин со спокойными серьезными глазами. Честный русский медведь. Рядом Серёга, незаметно улыбаясь чему-то своему. Даже Олег ухватился за свою редкую растительность. Он немного нервный. Он устал от Алтая и думает только о том, как уедет в город. Широко раскрытыми глазами вперил в никуда своё сквозящее безумие Коля.
Только я, он и Бахур, который развалился на кровати с видом довольного кота, были лицом бриты. У Акопяна начала разъезжаться в стороны его немного буратинная, 33-зубая улыбка, рвущая пополам густую армянскую щетину. Сейчас будет шутка, - догадался я, съевший с Акопяном не один десяток всеразличных колёс.
- Миша, Отто Браун! - Сверкнул зубами Акопян. Шутка, как я потом понял, действует безотказно. Миша засмеялся сразу, без промедлений. Так, как смеется громом первая весенняя гроза. Издалека раскатисто, всё ближе - и апогей! Тура зашаталась, задребезжали стёкла. Подхватили все, кроме Эдуарда, который только хмыкнул. Было видно, как он, словно чётки, перебирает бусинки окружающей среды, как нравится ему произносить мысленно слова: много мяса, ржущие товарищи, Алтай, горы, пасека, партия и партизанская база.
А Отто Браун - это посланник Германии в Китай от Коминтерна. Его фотография с совершенно идиотским лицом, в очках, смеющегося лошадиной пастью, вот так вот действовала на Мишу.
![](http://media.tumblr.com/eee8cf7b13294bae17084dfaf403deb6/tumblr_inline_mnkbmkWWtZ1qz4rgp.jpg)
Ну всё, спать! - Прервал веселье Эдуард. Нам с Колей мест спальных не хватило, и мы пошли в другую туру. Я залез в спальный мешок и сладко, крепко уснул.
Сквозь сон я слышал, как в серой паутине утренних сумерек бормочет что-то под нос Коля, одевая на себя вату зимней одежды. Коля вышел из туры. Улыбнулся, потирая руки, вдохнул кристаллы морозного воздуха и огляделся. Солнце только чуть-чуть содрало над вершинами чёрную шкуру зимней ночи, показав мясо нового дня. Коля подошел к сараю, где ещё вечером присмотрел пустую канистру. Улыбка не сходила с румяного лица. Зрачки расширились в нетерпении. Подойдя к туре, где спали ребята, Коля вдохнул воздуха, чтоб не закрякать смехом. Тихонько только хихикнул. И, стуча рукой по канистре, пошёл вокруг по сугробам. Нарезав кругов пять, он открыл ногой дверь в туру, где проснувшиеся от грохота пацаны недовольно подняли головы.
- Эх вы! - С порога начал орать Коля. - Ни постов, ничего! Сейчас бы облил дом бензином, поджёг, засел бы метрах в десяти с «сайгой» и перестрелял бы всех, кто бы из избы выскакивал! Ни постов, ничего! Эх, говорил мне папа - не связывайся с непрофессионалами!
Все посмотрели на Эдуарда.
- Тоже мне, учитель нашелся, - проворчал Эдуард и перевернулся на другой бок. Стало понятно, что жить нам с Колей будет весело. Бахур сразу предложил для профилактики избить его, я согласился, но после отъезда Эдуарда он почему-то стал бережно относиться к Коле.
Когда мы начали рассказы о наркоте, Эдуард стал успокаивать Колю, увидев, как тот впадает в ступор, остекленело выпучив глаза в одну точку: - Коля, не обращайте внимания, они шутят!
Потом мы поняли, что это стабильное состояние колиного задумчивого сознания. И даже когда Лимонов узнал, что взятый водителем Коля в принципе не умеет водить машину, путая педали, отнесся он к этому спокойно. Берёг он его как-то. В отличие от Олега, водителя от Бога, который орал на Колю матом.
Сели обедать.
- О, у нас же водка есть! - Вспомнил Лимонов, когда расставили миски с тушеным мясом. - Хорошо, что вчера не всё выпили, и на сегодня хватило!
Кто-то один без восторга поддакнул. Но всё равно было хорошо. Когда перестал быть слышен кудахтающий мотор машины, увозящей товарищей, мы вернулись в туру обсуждать правила нашей новой жизни. Завтра начинался наш первый день зимнего дежурства на пасеке.
***
Мы вышли из бани. Четыре часа прожарки тела. Вышла не только хворь, но и благодаря неторопливому разговору с товарищами, потеющими рядом, улетучивается и гнусь из головы. Хрустящие и невесомые, в трусах и в майках, неторопливо вдохнули свежего воздуха. Залаял Ильдус, из леса на дорогу вышли две фигурки. Мы увидели друг друга и узнали. Они закричали от радости, что наконец доехали. Мы - от радости, что наконец дождались. Остальные застряли километрах в двух от пасеки. Увязла наша боевая тачанка в слякоти сырого снега.
Обнялись. Бегал вокруг, виляя хвостом Ильдус, вспоминая прежних хозяев. Акопян, пока не остыла баня, брезгливо оттолкнув собачий восторг, залез в парилку. Он стал последним, кто парился и мылся в этой бане. Успел.
Через пару часов, вытащив машину из объятий хлипкой слякоти, мы сидели в туре. Потрескивала дровами русская печь, питая жаром дно казана, доверху набитого огромными, с кулак, тефтелями из маральего мяса. Уже не скороговоркой бессмысленной первых минут встречи, а задорными шутками переговаривались мы, периодически похлопывая друг друга в плечо. За отодвинутым от стенки столом рассеянно, сказав главное, листал "Петра Первого" Алексея Толстого Эдуард, немного побледневший в городах за эти четыре месяца. А мы смеялись, рассказывая новости. Теперь мы поменялись местами. Они - с городским лоском, с рассказами о пьянках. Мы - бритые под горшок, лесные жители.
Разложили по мискам влажные, жирные и дымящиеся мясные тела тефтелей.
– Миша, у нас там где-то бутылка была? - Заулыбался Эдуард, покручивая ус. Достали стопки, мельхиор, оставленные нам Эдуардом и когда-то подаренные ему Тишиным.
- А что это за царапины? - Заметил исшкрябанное дно одной из стопок, как бы рассеянно, Лимонов. Я всегда побаивался вот этой рассеянности. Вот так вот рассеянно и как бы невзначай Эдуард может мимоходом отчитать так, не договаривая до конца, что запомнишь навсегда. Мы с Бахуром переглянулись и промолчали, улыбнувшись. Ох уж эта внимательность! Стопку мы использовали как наперсток, зашивая рабочие варежки или - как называл их Коля - верхонки. А я сшил себе трусы, ставя заплатки, из 25 разноцветных кусочков. И последний раз использовал стопку вместе с Серегой, на его день рождения, когда сшили вручную национал-большевистский флаг. И каждая царапина была оправдана. Разлили в стопки водку - и та самая случайно досталась Эдуарду.
Мы все светились, и водка нас не пьянила, она лишь подчеркивала настроение, ставя восклицательные знаки. Опять рокотал Эдуард, произнося простой, но сильный тост. Пафос был спрятан только в запятых. Мы понимали с полуслова. И здесь кривлялся только лишь один.
Сладко лежать в густой темноте, улыбаясь. Знать, что всё наконец-то расставлено по местам. Звёзды на алтайском добром небе вроде бы выстраиваются в нужную одобрительную, подмигивающую конструкцию. И водка борется с мыслями. И хочется и не хочется спать. А рядом товарищи, и если попытаться проткнуть взглядом густоту темноты, то можно увидеть такие же довольные рожи, как твоя…
- Миша, Отто Браун! - Это Бахур. Затряслась тура, ругнулся матом Эдуард. И слышно было, как раздвинулись его усы улыбкой.
***
- На вас у них ничего нет, - говорил нам полушепотом Эдуард. - Они приехали за мной и, наверное, Аксеновым.
Мы сидели, дрожа от холода, в старой бане. Руки наши ныли от затянутых до упора стальных наручников, обезвредивших нас за спиной. Слышались почти мирные переговоры и смех бойцов спецназа ФСБ, жгущих на улице для согрева костры, из дров, напиленных и разрубленных нами с Бахуром. Слышался лай нашего бедного ошалевшего Ильдуса и грубое рычание приезжих ротвейлеров. Мы помолчали, немного ошарашенные от предыдущего почти часового стояния в исподнем на снегу. Рассматривая друг друга, мы невольно улыбались. Видок наш был тот ещё. Разрешив одеться, нас по одному подталкивая прикладами, заводили в туру, где всё уже было перевернуто, обыскано и вывернуто наизнанку.
- Одевайся быстро, - приказывал стоящий посередине спецназовец и грозил автоматом. Поэтому кто что увидел - тот то и одел. Мне вот не досталось носков, а бахуровские штаны предательски выставляли на мороз мои икры. Дима же вольготно утопал в чем-то большом. Потом нас вели, закрутив руки за спины, надели наручники. Заводя в эту старую баню, по одному нас ставили на колени и с нецензурными наставлениями охаживали по головам кулаками.
- Бахура не бейте, у него голова пробита, - вступился за Диму Эдуард. Спецназовец, хоть и огрызнулся, но бить прекратил.
- Интересно, а почему Акопяна отдельно увели? - Спросил кто-то. - Прессуют, наверное, - пожали мы плечами и вопросительно посмотрели на Эдуарда. Эдуард посмотрел нам в глаза, хотел, кажется, что-то сказать, но промолчал и отвернулся в окно, за которым перетряхивали всё вверх дном в избушках пасеки ФСБ-шники, ища оружие, которое им обещал Акопян.
Последний раз редактировалось Chugunka; 02.02.2021 в 04:55.
|
![Старый](images/statusicon/post_old.gif)
11.05.2016, 06:21
|
![Аватар для Сергей Гребнев](image.php?s=e343e9c1b03a4992d6e468f1db0c1d27&u=247671&dateline=1462932903) |
Новичок
|
|
Регистрация: 11.05.2016
Сообщений: 2
Сказал(а) спасибо: 0
Поблагодарили 0 раз(а) в 0 сообщениях
Вес репутации: 0
|
|
С Лимоновым на Алтае. Часть 2
http://www.apn-spb.ru/publications/article23565.htm
Среда, 11 мая 2016
2016-04-08
![](http://www.apn-spb.ru/pictures/5281.jpg)
– Где оружие? – раздраженно спросил один из фсб-шников, зайдя в баню.
Мы переглянулись с Бахуром.
– Нет у нас никакого оружия.
Это был их главный вопрос, неоднократно его задавали потом нам на допросах, угрожающе дыша на нас перегаром. Эти балбесы, готовя операцию, в которой участвовало около 50 бойцов и десяток единиц техники, не додумались привезти с собой хотя бы один ствол, чтобы "найти" его в доказательство! Да если бы у нас оно и было, это оружие, неужели бы я – внук партизана, ушедшего в лес в 16 лет, в 17 получившего первое ранение и оставшегося живым всю войну – не спрятал это оружие? Обернув в мешковину, аккуратно сложив в битый изнутри плотным полиэтиленом зеленый ящик, не оттащил бы на несколько километров от пасеки и не закопал бы неглубоко между двух упавших деревьев? Неужели бы я не догадался это сделать, балбесы?
***
Нервное урчание мотора. Глупый неуместный шансон из магнитолы водителя. Менты, как и отсидевшие, любят все эти «Владимирские централы». Вместе ведь путешествуют.
Руки между колен, головы опущены. Мой взгляд упирается в расслабленные руки конвоира, небрежно лежащие на автомате, развалившемся на его коленях. И только один палец напряжен и работает, палец на спусковом крючке. Палец, ждущий команды. Уже стемнело. А наша камера на колесах несла нас вперед и вперед, в неизвестность. Конвой молчал – кончились их грубые шутки – молчали и мы. Уже была остановка в Банном, где мы были выставлены в рядок напротив местного сельсовета. В окнах которого мы видели, как офицеры ФСБ смеются, пожимая друг другу руки, и пьют водку из пластиковых стаканчиков, захваченных, наверное, ещё из Москвы. А вокруг нас, стоящих в кольце автоматчиков и бронетехники, задействованной в спецоперации, ходят взад и вперед, как будто по делам, обалдевшие местные жители с открытыми ртами. Некоторым из них мы подмигивали, от чего они вздрагивали и отворачивались. И было как-то смешно от этой фантасмагории.
Конвой расслабился и уже не покрикивал, когда мы поднимали головы, пытаясь для чего-то разгадать, где мы едем. Но было темно и не видно ни зги. Только освещенная фарами пустая дорога с опять подмерзающим снегом.
- Ребята не ели с вечера, можно что-нибудь приобрести? – Устало поинтересовался Эдуард, когда мы въезжали в какое-то село. Конвой переглянулся. Машина замерла.
- Головы пригнули! – Скомандовал один. – Ну давай, посылайте, кому доверяете. Кто не съ.бет с деньгами!
Конвой засмеялся шутке.
- Миша, сходи ты, - попросил Эдуард.
- Ты смотри, если что стрелять буду, - предупредил Мишу выходящий за ним конвоир. Минут через 15 Миша с сосредоточенным лицом делил на всех круги краковской колбасы и хлеб. Потом достал сигареты и спички.
- Так, всем по пачке.
- Миш, я же не курю, - улыбнулся я.
- Бери, бери, пригодятся, - сунул он мне пачку.
Я любовался его красивым серьезным лицом белогвардейского офицера, перешедшего на сторону красных, из советского кино, его четкими действиями – ни страха, ни растерянности. Сейчас мы делим колбасу. Едим, запивая водой. Потом поедем дальше, в тюрьму, где любому пригодятся сигареты и спички. Его спокойное поведение придало смысл нашему странному плену.
Спасибо тебе, Миша! Ты остановил тогда маятник в моей голове, маятник нервозности и отчаянного непонимания ситуации, стучащий от виска к виску.
- Я не буду, раздели на всех, - отказался Эдуард от предложенного ему куска колбасы. Миша, не споря и не уговаривая, разделил эдуардову часть на несколько кусков. От еды отказался и Лёха, ему уже сутки было плохо. Он был слаб желудком что ли, и его уже пару раз стошнило.
- Леха, положи к себе, потом съешь, - настойчиво сунул ему колбасу Миша. Бледный Лёха, морщась, сунул кусок себе в карман.
По нашей просьбе удовлетворить естественные надобности нас вывели на мороз из машины.
- Туда идите, - приказал конвоир, показав на освещенную фарами нашего зиндана на колесах одиноко стоящую посреди тотальной темноты кирпичную стену с облупившейся белой краской. Стояли мы лицом к стене, а упирались глазами в свои тени. Конвой тихо разговаривал, потом замолчал и мы услышали щелканье затворов. «Да ну на х.й», - пронеслось у меня в голове. Я повернулся, свет фар слепил глаза. «А вдруг?» - Екнуло сердце. Конвой засмеялся.
- В машину, бегом, - кивнули они автоматами. Я взглянул на Эдуарда. Он смотрел вверх на звёзды и, как мне показалось, улыбался.
![](http://s018.radikal.ru/i526/1604/6c/69e970f7b8b5.jpg)
Алтайские милиционеры были явно поражены таким количеством фсб-шных гостей из Москвы. Они таращили глаза как рыбы на льду в магазине. Их предупредили, что их ответственность за нас не простая. Мы – террористы и экстремисты. Сидели, а вернее стояли мы в клетке в их усть-канской дежурке. Не шутили они даже, как обычно с задержанными. И когда стало плохо в очередной раз уже сильно слабому Лешке, мы попросились отвести его в туалет, менты посовещались, смотря на нас как на пойманных в лесу мутантов. Один встал метрах в пяти от клетки и, направив на нас автомат, реально передернул затвор. Второй поправил ремень на плече и, хватаясь за родное железо, открыл калитку. Лёха был плох, я взвалил его, слабого, на плечи, и пошли мы.
Два мента, хорохорясь как дети, сжимая свои железки с курками, направляли вперед. Из дежурки мы спустились по лестнице вниз, прошли мимо камер, в которых будем сидеть, опять по лестнице наверх. Толчок их ментовский жахнул неожиданно чуть подзабытым морозом. Дырок шесть, заляпанных скованным морозом дерьмом арестантов, похожие на раскрашенные буграми гематом глаза боевых подруг городских старых синяков.
Стою у входа. Леха желчью разогревал воздух, натужно рыча нутром. Вырвавшись из него на заиндевелый кал, примерзая на ходу, больное содержание его желудка ослабило его окончательно. Рука на плечо, я его за талию
- Ну что, хоть чуть-чуть полегчало?
- Немного, - выдавил бледный бедный Лёха.
Сидел я в камере с Акопяном. Артём излучал оптимизм, заражая меня, сомневающегося в будущем. Тут кто-то постучал в стену, одетую в шершавую ментовскую серую шубу. Смеясь ответили стуком, и оттуда прошептали в какую-то щель: «Среди вас стукач ментовский». Я посмеялся. Потом, когда меня ночью дернули на допрос, задумался, увидев, что с той стороны нет камер, это была глухая, толстая стена, выходящая на улицу.
***
Мы ели маралье мясо, охотники-алтайцы с маральника нас угостили. Жесткое мясо старого марала. Он был в лесу один такой. Его долгое время не трогали. Огромный, с ветвистыми рогами, тот самый, которого видел утром однажды Эдуард. Мы сдали его охотникам, указав на следы, увидев издалека его рога, цепляющие низкое небо Алтая. Они нашли его за полдня, особо не напрягаясь. Как потом рассказывали охотники, он не убегал от них, идущий тяжелой походкой, пробивая снежный наст. Увидев своих преследователей, он поднял большую старую морду, потянул ноздрями холодный воздух и, видимо, поняв, что это конец, открыл пасть с крупными, уже почерневшими зубами и затрубил, надрывно и долго. И слышали все вокруг. И только горы ответили раскатистым эхом, передавая всё дальше страшную новость, прощаясь.
Марал развернулся к охотникам мордой и ждал, гордо подняв башку с уставшими умными глазами. Ждал, когда убийцы приблизятся на расстояние выстрела. Чуть обнажив зубы, как будто улыбаясь, марал зафыркал, расставив пошире передние копыта. Охотник поднял карабин и, прицелившись, долго не мог заставить себя нажать на курок. Марал в нетерпении ударил копытом и поднял голову, открыв мощную грудь. Дернулся палец и карабин выплюнул с грохотом свинец. Вскрикнули горы, ахнули, заплакали куропатки, истерично заметавшись в ветвях, и даже у глупых зайцев сжались, дернувшись, их маленькие сердечки.
Пуля огнем вошла в шею, пошла горлом кровь. Марал зашатался, но не упал. Пытался не опускать голову, но не смог. Кровь пошла сильнее, и он, вывалив наружу язык, с интересом разглядывал, как она льется ручьем. Он с усилием поднял голову и посмотрел с вызовом на своих убийц. Опять грохнуло и страшная сила ударила в грудь, сбила с ног, и он грузно упал в снег. И стало очень легко. Он встал на ноги и весело, галопом поскакал в лес, не оборачиваясь и не видя, как бегут к его трупу охотники.
А потом, блуждая по лесу и радуясь легкости, наблюдал, как вечером к маральнику подъезжают большие войсковые машины и из них выгружаются вооруженные люди в камуфляже и с автоматами. Видел, как испуганно суетятся его убийцы, приглашая увешанных рюкзаками и оружием в дом. Слышал, как шепчут друг другу «ФСБ» и трясутся. И понял, что это тоже охотники, только более сильные, и охотятся они на другую дичь. И видел, как его убийцы что-то суетно объясняют приехавшим, показывая в сторону пасеки в горах, и вспомнил, что живут там спокойные люди, в руках которых он ни разу не видел оружия. А главным у них поджарый, невысокого роста мужичок с бородой, который когда-то утром махал ему рукой, улыбаясь. И хотел он помчаться на пасеку и предупредить, но не мог, ибо тело его могучее было давно уже съедено. И затрубил он с сожалением. Но услышал его только лес.
И шел он медленно по лесу, фыркая и качая башкой. Пытался лизнуть безвкусный снег. Видел, как копошится лесная живность. И было тоскливо. И неосознанно вышел он ранним утром, когда только начинает поблескивать подмерзшая за ночь снежная каша, чуть приласканная лучами холодного, но уже весеннего солнца, к пасеке. И увидел он, стоя на склоне горы, как со стороны маральника движется медленно бульдозер, разрезая пополам белое одеяло долины, и за ним в эту прореху вползают большие машины, одетые, как и их хозяева, в камуфляж. И за несколько километров до пасеки из машин выпрыгивают люди, сверху похожие на муравьев, и бегут друг за другом, высоко поднимая ноги, пробивая наст. И, разделившись на группки, окружают сбившиеся в кучу испугавшиеся избушки со спящими в них людьми. Одна группка расположилась вокруг и залегла, взяв на прицел двери туры. Запрыгали по старой древесине черные точки, прижали свои глаза люди в черных масках к увеличительным трубкам. Бегали они черными тенями по ещё темным тропинкам. Надрывался испуганный пес. Проспал.
Вот люди в камуфляже, дрожа адреналиновыми стволами, ворвались внутрь. Всё задвигалось и закричало. Даже лежащие в снегу охотники-снайперы нервно завибрировали. Напряжение, ожидание. И вот из туры выходят один за одним семеро, руки за голову и в исподнем. Выстроили их в шеренгу. Обступают их охотники в камуфляже и в масках. Смеются, расслабленно повесив руки на автоматы. Марал стоял уже рядом и видел всё.
- А почему стоят? На колени! – Скомандовал подошедший, самый толстый. Но ни один из семерых не подчинился.
- На колени! – Рявкнул толстый. И стали толкать в спины прикладами и бить берцами под колени стоящих босиком на снегу семерых. В снег ещё подмерзший бухнулись они, раздирая колени. Стояли руки за головами на коленях, в трусах и в майках, отдавая почтительно живое тепло промерзшей земле.
- Чё дрожите, приссали? – Сказал один из охотников, скалясь под маской.
- Замерзли, - сплюнул зло один из стоящих на коленях.
- Чё, бля?! – Возмутился солдат и ударил его прикладом по голове. Ни звука, и только зло заскрежетали зубами семеро.
- Кто тут Савенко? – Спросил насмешливо толстый.
-Я! – Гордо поднял голову бородатый седой мужик в очках.
- У тебя же гражданство французское. Х.ли ты тут делаешь? Валил бы отсюда.
Седой расправил спину, став выше охотников, впился глазами сверху вниз в глупые дырки черной маски толстого и, пронзая как сталью ножа сгустившийся воздух пространства, четко и громко сказал: «Я – русский патриот!»
И изменилось что-то вокруг, лес зашумел и горы повернули свои лица к маленькому пятачку алтайской земли. Почувствовал это марал, стоящий прямо напротив, за спинами вооруженных охотников. Он затрубил и ударил копытом так, что задрожала земля. И прямо в глаза посмотрел на седого. Тот увидел его, и тоже взгляд во взгляд. И стало маралу очень легко, и понял он, что свободен, и куда-то наверх потащило его. И услышал он, поднимаясь всё выше и выше, как толстый сказал: «За..ал ты нас, русский патриот!» И заржали охотники смехом дурным, так ничего и не поняв, не заметив.
На фото вверху - автор, художник Павел Лосев, Эдуард Лимонов. Середина 2000-ных годов.
|
![Ответ](images/buttons/reply.gif) |
Здесь присутствуют: 1 (пользователей: 0 , гостей: 1)
|
|
Ваши права в разделе
|
Вы не можете создавать новые темы
Вы не можете отвечать в темах
Вы не можете прикреплять вложения
Вы не можете редактировать свои сообщения
HTML код Выкл.
|
|
|
Текущее время: 15:51. Часовой пояс GMT +4.
|