Форум  

Вернуться   Форум "Солнечногорской газеты"-для думающих людей > Страницы истории > Мировая история

Ответ
 
Опции темы Опции просмотра
  #21  
Старый 12.03.2018, 19:56
Аватар для Русская историческая библиотека
Русская историческая библиотека Русская историческая библиотека вне форума
Местный
 
Регистрация: 19.12.2015
Сообщений: 426
Сказал(а) спасибо: 0
Поблагодарили 0 раз(а) в 0 сообщениях
Вес репутации: 3
Русская историческая библиотека на пути к лучшему
По умолчанию РЕШИМОСТЬ ИДТИ ДО КОНЦА

http://rushist.com/index.php/toland-...r/677-toland-7
Часть III

Глава 7

В ЛАНДСБЕРГСКОЙ ТЮРЬМЕ (1923–1924)

1


Ландсберг мало изменился за последние пять столетий. Этот городок, в прошлом крепость против набегов швабов, уютно расположился в долине горной речки Лех. С двух сторон он был окаймлен крутыми лесистыми холмами. На одном из них высилась тюрьма, окруженная высокими каменными стенами. Она была разделена на две секции: для обычных уголовных преступников и для политических.

Заключенный из камеры № 7 во второй секции с первого дня отказался принимать пищу. Он замкнулся в себе и постоянно о чем-то думал. Не тюремная обстановка его угнетала. Каморка, которую он снимал прежде, была еще меньше и мрачнее камеры. А здесь из окна можно было видеть деревья и кусты. Заключенному не давала спать боль в руке. Но его мрачное настроение объяснялось не только этим. Страшнее боли его угнетало предательство – триумвирата, армии, самой судьбы. О путче в газетах писали пренебрежительно, издевательски, его называли «маленькой пивной революцией», «детской игрой в индейцев» и т.п., а самого Гитлера считали всего лишь «крикливым адъютантом Людендорфа», «пешкой в королевской игре». «Нью-Йорк таймс» поместила его политический некролог на первой полосе: «Мюнхенский путч положил конец Гитлеру и его национал-социалистским приспешникам». А насмешки Адольф Гитлер всегда воспринимал очень болезненно.

Навещавшие его соратники не узнавали прежнего вождя в этом худом, бледном, осунувшемся человеке. Почти две недели Гитлер ничего не ел. Тюремный врач предупредил Антона Дрекслера, что заключенный на грани истощения. Тот с трудом уговорил фюрера прекратить голодовку. Ведь без него, Гитлера, не переставал повторять Дрекслер, партия мертва. И Гитлер впервые за все это время с аппетитом съел чашку риса. Ханфштенгль, скрывавшийся в Австрии, позднее утверждал, что больше, чем остальные, повлияла на фюрера Хелен. Она писала Гитлеру, что предотвратила его самоубийство не для того, чтобы он погубил себя голодом и доставил этим несказанную радость своим врагам.

Письма Хелен Ханфштенгль и визит фрау Бехштайн сделали свое дело – Гитлер начал есть. Но категорически отказывался давать какие-либо показания и демонстративно молчал, когда в камере появлялись следователи. «Разговорить» Гитлера удалось в конце концов лишь Гансу Эхарду, который после неоднократных неудачных попыток отослал стенографа и предложил узнику побеседовать неофициально, подчеркнув, что выполняет свой долг. И фюрер заговорил, обрушивая на следователя поток информации о подготовке и проведении путча, о его мотивах, при этом он ораторствовал так, будто перед ним была огромная аудитория.

К началу декабря у Гитлера от депрессии не осталось и следа, что было засвидетельствовано посетившей его в тюрьме сводной сестрой Ангелой. «Его дух и тело снова крепки, – писала она брату Алоизу. – Физически он в хорошей форме, рука почти зажила. Просто трогательно, как верны ему друзья. До меня у него был один граф, который принес рождественский подарок от семьи Вагнеров». Через несколько дней Винифред Вагнер прислала ему книгу стихов, а в одной компании сказала: «Поверьте мне, звезда Гитлера еще взойдет, несмотря ни на что. Он достанет меч из германского дуба».

Его соратники не бездействовали, возрождая партию под новыми, невинными названиями: «Народный хоровой клуб», «Лига преданных германских женщин», «Германская стрелковая и туристическая лига». Старая «Боевая лига» тоже была воссоздана, теперь она именовалась «Фронтовым братством», а главой ее оставался капитан Рем, сидевший вместе с другими путчистами в мюнхенской тюрьме. Партия нацистов, формально распущенная, перешла к действиям в подполье. Но этому мешали внутренние распри. Группа изгнанников, обосновавшаяся в Зальцбурге, – Эссер, Штрайхер, Аманн и Ханфштенгль – считали Розенберга, временно поставленного Гитлером во главе партии, самозванцем. Дрекслер вообще был против выработанного фюрером политического курса. Но тот был уверен в одном: Розенберг верен ему.

1 января 1924 года в Лондоне на встрече между новым комиссаром Германии по национальной валюте Яльмаром Шахтом и управляющим Английским банком Монтегю Норманом была решена судьба германской экономики. Шахт, с приходом которого были упразднены чрезвычайные деньги, начал с откровенного описания катастрофического финансового положения своей страны. Как только будет урегулирован рурский кризис, подчеркнул он, «нужно будет снова запустить германскую промышленность», а это возможно лишь при участии иностранного капитала. По мнению Шахта, для этих целей необходимо было открыть, помимо Рейхсбанка, второй кредитный банк, «золотой», как он выразился, потому что обеспечением его деятельности должен был стать капитал в 200 миллионов золотых марок. Половину этой суммы Шахт предполагал собрать в самой Германии в виде иностранной валюты. «Вторую половину, – продолжал он, – я бы хотел взять взаймы в Английском банке». Пока Норман размышлял, Шахт не переставал убеждать собеседника: «Подумайте, господин управляющий, какие создадутся перспективы экономического сотрудничества между Британской империей и Германией. Если мы хотим добиться мира в Европе, мы должны освободиться от ограничений, налагаемых резолюциями разных конференций и декларациями конгрессов. В экономическом отношении европейские страны должны быть более тесно связаны друг с другом».

Через два дня Норман не только формально одобрил новый заем с чрезвычайно низким процентом (5 процентов), но и убедил крупнейших лондонских банкиров принимать счета, превышающие сумму этого займа, при условии, если они подтверждаются новым, «золотым» банком. Так «старый волшебник» Шахт, положив начало экономическому возрождению Германии, лишил партию Адольфа Гитлера одного из самых мощных видов политического оружия – развал экономики переставал быть предметом идейных спекуляций.

2

Тюремный врач Бринштайнер в заключении от 8 января указал, что Гитлер физически способен выдержать суд. Он отметил также, что у его пациента нет никаких симптомов, свидетельствующих об отклонениях от нормальной психики.

Из своего пребывания в тюрьме Гитлер извлек определенную пользу. В тиши камеры он тщательно проанализировал прошлое и признал ошибкой свою попытку насильственным путем, по примеру Муссолини, захватить власть. «Из провала выступления в Мюнхене, – писал он, – я извлек урок, что каждая страна должна развиваться в соответствии со своими национальными особенностями».

Теперь Гитлер пришел к убеждению, что его спасла сама судьба. «Нам, национал-социалистам, очень повезло, что путч потерпел крах», – признавался он позднее. Насильственный захват власти по всей Германии, по его мнению, привел бы к «величайшим трудностям», поскольку партия еще не была соответствующим образом подготовлена к этому, а «кровавая жертва» четырнадцати товарищей сработала в конечном счете в пользу национал-социализма.

В тюрьме Гитлер много читал – все, что попадало ему под руку: Ницше, Маркса, других философов, мемуары Бисмарка, воспоминания о мировой войне. «Ландсберг был моим университетом за государственный счет», – признавался он одному из своих ближайших сподвижников Гансу Франку, часами обсуждая с ним экономические проблемы.

О поразительных переменах в настроении Гитлера вспоминал и Ханфштенгль, который вернулся в Германию в январе 1924 года, после смерти Ленина. Гитлер вдохновенно говорил ему, что история повторяется, ссылаясь при этом на Фридриха Великого, который воспрянул духом после смерти русской императрицы Елизаветы. «Теперь снова засветило солнце», – ликовал фюрер, полагая, что без своего вождя Советский Союз выдохнется, и вся структура коммунизма рухнет.

Случайно в Мюнхене оказалась та самая фрау Эбертин, которая предсказала провал путча. Новый прогноз гласил: поражение не подавит Гитлера, он возродится снова, как феникс; последние события дадут его движению «не только внутреннюю, но и внешнюю силу, что в свою очередь подтолкнет маятник мировой истории».

В это утро «фанатик из Австрии», одетый в свой лучший костюм, с Железным крестом на груди, спокойно сидел в большом зале бывшего Мюнхенского пехотного училища, ожидая суда.

Хотя первой в списке стояла фамилия генерала Людендорфа, ни у кого не возникло сомнений, что центральной фигурой процесса будет Гитлер. Он первым давал показания и вовсе не выглядел обвиняемым, а выступал как обвинитель. Четко и ясно он разъяснил суду, что побудило его начать путч, как дальше разворачивались события. Сожалел Гитлер лишь об одном – о том, что не разделил участи погибших товарищей. Всю ответственность он взял на себя («другие господа только сотрудничали со мной») и решительно отверг обвинение в государственной измене. Какой же он преступник, если цель всей его жизни – вернуть Германии ее честь и достойное положение в мире? Эти слова явно произвели впечатление и на председателя суда, и на главного обвинителя, которые были ярыми националистами.

То же продолжалось и в последующие дни. Гитлер произносил многочасовые речи при явном попустительстве судьи. Иностранным корреспондентам было трудно поверить, что они попали на суд над путчистами, а не на их политический митинг. 11 и 14 марта, когда показания давали члены триумвирата, Гитлер задавал им вопросы в такой форме, словно обвиняемыми были они, а не он. Особенно досталось генералу фон Лоссову, которого лидер национал-социалистов подверг самым грубым оскорблениям.

«Я не могу вспоминать об этом чудовищном суде без чувства горечи и гнева, – писал один немецкий журналист. – Суд, который давал обвиняемому возможность произносить пространные пропагандистские речи; судья, который после первой речи Гитлера назвал его, я сам это слышал, «славным парнем»; председатель суда, который позволил подсудимому оскорблять высших руководителей государства... – все это выглядело как грубый, непристойный фарс».

Последнее слово Гитлера было сплавом обвинений, проповеди и грубой брани. Не амбициями он руководствовался, не в барабанщики националистического движения метил. «Я хотел, – заявил он, – уничтожить марксизм и намерен добиться своего». Это здесь, на суде, прозвучали слова, раскрывающие сокровенные мечты вождя нацизма: «Человек, рожденный быть диктатором, не подчиняется чужой воле, он сам воля; его никто не подталкивает, он сам идет вперед, и ничего предосудительного в этом нет. Человек, которому предназначено вести за собой народ, не имеет права сказать: «Если вы хотите меня, я приду». Нет, его долг – явиться самому».

Гитлер заявил суду, что провал путча ничего не значит и национал-социализм – это будущее Германии. Он выразил твердую уверенность в том, что армия его поддержит: «Наступит час, когда массы, сегодня стоящие на улице под знаменами со свастикой, объединятся с теми, кто в них стрелял... Наступит час, когда армия окажется на нашей стороне – и офицеры, и солдаты».

1 апреля, в день вынесения приговора, зал суда уже с утра заполнили женщины с букетами цветов для Гитлера. Когда обвинитель приказал убрать цветы, самые восторженные поклонницы фюрера потребовали разрешить им посетить тюрьму, где содержится их кумир, и воспользоваться его ванной.

Чтение приговора длилось почти час. Гитлер выслушал его молча. Его, Пенера, Крибеля и Вебера приговорили к пяти годам тюрьмы с зачетом предварительного заключения. Людендорф, как и ожидалось, был оправдан.

Оказавшись вновь в камере № 7, Гитлер открыл свой кожаный портфель и достал толстую тетрадь. На обложке, в правом верхнем углу, он написал: «Мой девиз: когда кончается мир, взрывается земля, но отнюдь не вера в справедливое дело». Ниже он добавил:

«Суд над обыкновенной ограниченностью и личной злобой окончился, и сегодня начинается

Моя борьба (Майн кампф),

Ландсберг, 1 апреля 1924 г.».

В тюрьме Гитлеру предстояло провести четыре с половиной года. Многие в Германии и на Западе считали, что такое наказание за государственную измену и вооруженное восстание просто смехотворно. «Суд, – писала лондонская «Таймс», – показал, что заговор против конституции государства в Баварии не считается серьезным преступлением».

3

На одном этаже с Гитлером оказались двое его сподвижников: полковник Крибель – в камере № 8 и доктор Вебер – в камере № 9. Хотя Гитлера раздражали решетки на окнах, жизнь в секции для политических была сносной. В шесть утра два ночных охранника кончали дежурство и открывали двери камер. Час спустя кухонные рабочие из уголовников приносили в столовую завтрак: кофе с хлебом или кашу. В восемь заключенным разрешалось выходить во двор, где они могли заниматься борьбой, боксом или гимнастикой.

Через полчаса все шли на прогулку в сад, огороженный шестиметровой стеной. В десять выдавались письма и посылки. Бекон, колбасу и ветчину из многочисленных передач от националистических организаций и поклонников Гитлер обычно отдавал уголовникам, условия содержания которых были заметно хуже. Себе он оставлял любимый им пирог с маком. В полдень подавался обед, обычно из одного блюда, затем все расходились по камерам. Гитлер в эти часы читал или делал записи в дневнике. В 16 часов приносили чай или кофе, а в 16.45 снова открывались двери в сад. Ужинали заключенные в 18 часов, причем любой из них мог купить в тюремной лавочке пол-литра пива или вина. Далее по распорядку им разрешалось час заниматься спортом и до отбоя проводить время в общей комнате. В 22 часа выключался свет.

Как вспоминал охранник Хемрих, Гитлер оказывал на своих товарищей огромное влияние, при нем никогда не бывало ссор. Обычно он был в «хорошем настроении», но очень нервничал при получении плохих известий. Ему не давали покоя внутрипартийные конфликты. В партии назревал раскол. Розенберг, Штрассер и их сторонники выступили в блоке с националистическими организациями на земельных выборах в Баварии, а затем и на выборах в рейхстаг.

На земельных выборах в апреле этот блок неожиданно оказался по числу полученных голосов на втором месте. Месяц спустя были избраны в рейхстаг 32 из 34 кандидатов националистов, в том числе Штрассер, Рем и Людендорф. Этому, вне всякого сомнения, способствовала широкая популярность Гитлера. Но были и более глубокие причины успеха правых партий: рост влияния национал-патриотов среди населения и недовольство мелких собственников и рабочих своим экономическим положением.

В эти месяцы усиленную кампанию против Гитлера развернули Дрекслер и его сторонники. Они обвиняли фюрера в диктаторских устремлениях, интригах, развале партии из-за путча. Со своей стороны Ханфштенгль, Аманн и Эссер считали причиной раздоров Розенберга. Озабоченный этими склоками Людеке посетил Гитлера в тюрьме. Тот ему сказал, что партия должна проводить новый курс. Ее будущее – не вооруженные мятежи, а избирательные урны, поскольку социально-политическая обстановка в стране коренным образом изменилась. Гитлер, казалось, не был всерьез озабочен сложившейся ситуацией и выразил уверенность в конечной победе партии.

Но раскол углублялся. И когда Людендорф со Штрассером выступили с предложением создать национал-социалистскую партию свободы, которая объединила бы все националистические организации, Гитлер пошел на решительный шаг. В печати в начале июля появилось сообщение, что он слагает с себя полномочия лидера национал-социалистского движения и просит товарищей по партии не посещать его в тюрьме, поскольку занят работой над книгой.

Кое-кто считал, что Гитлер использовал книгу как предлог, желая остаться в стороне от каких бы то ни было конфликтов. Известно, однако, что еще до ареста он вынашивал идею обобщить историю еврейства. Теперь он мог заняться этим вплотную, получив пусть вынужденный, но все-таки «отпуск», лишивший его возможности активно заниматься политикой. Начальник тюрьмы дал ему машинку, и Гитлер двумя пальцами печатал рукопись. Вскоре у него появился самоотверженный помощник – Рудольф Гесс, который по совету профессора Хаусхофера сдался властям. Он помогал своему фюреру формулировать идеи, писал под его диктовку, печатал. Бумагу, копирку, карандаши и чернила прислала Гитлеру Винифред Вагнер.

От первоначального замысла написать нечто похожее на исторический трактат он вскоре отказался. Поэтому в первую часть книги под условным названием «Четыре с половиной года борьбы против лжи, глупости и трусости» вошли автобиографические главы о детстве Гитлера, его пребывании в Вене, рассказы о «красной революции» и начале деятельности партии национал-социалистов в Мюнхене. Заодно книга изобиловала пространными рассуждениями по трем его любимым темам – о евреях, марксизме и расизме.

Примечательно, что за время пребывания в заключении Гитлер обратил в свою веру почти весь тюремный персонал. Начальник тюрьмы даже позволил не гасить свет в его камере до полуночи.

Все больше времени Гитлер отдавал книге, все реже общался со своими единомышленниками. От скуки они однажды устроили ему представление: измазали лица сажей, завернулись в простыни и ворвались в камеру № 7, размахивая кочергами и метлами. Пародируя мюнхенский суд, они объявили фюреру приговор. Его предлагалось отправить в турне по Германии на автомобиле. Гитлер приговор не оспаривал, нахохотался и вернулся к прерванной работе.

Ханфштенгль, посещая приятеля, заметил, что тот стал полнеть, и посоветовал ему заняться спортом. «Лидеру не подобает проигрывать, – ответил Гитлер. – А вес я сброшу, когда начну выступать». Из привезенных Ханфштенглем изданий по искусству Гитлеру особенно понравился номер сатирического журнала «Симплициссимус», в котором поместили карикатуру на него. Его изобразили в рыцарских доспехах, въезжающим на белом коне в Берлин. «Ничего, пусть смеются, все равно я туда попаду», – заметил Гитлер.

4

Вce лето Гитлер провел, интенсивно работая над книгой и над собой, ожидая досрочного освобождения, тем более, что некоторые из его друзей уже вышли на свободу. В докладной записке начальника тюрьмы Лейбольда, направленной 18 сентября в министерство юстиции Баварии, говорилось, что Гитлер за время заключения проявил себя только с положительной стороны, он «строго соблюдает режим, скромен и вежлив со всеми, в том числе и со служащими тюрьмы», «стал более спокойным, более зрелым, чем раньше, и не вынашивает враждебных замыслов против существующей власти». Однако управление земельной полиции, опасаясь возможных волнений и беспорядков, высказалось против освобождения лидера нацистов, и министерство юстиции отклонило просьбу начальника тюрьмы.

Гитлер был очень этим расстроен, но скоро успокоился и возобновил работу над книгой. В день первой годовщины мюнхенского путча он обратился к соратникам, собравшимся в общей комнате, с пламенной речью, в которой всю ответственность за поражение брал на себя.

Осенью один из самых влиятельных единомышленников Гитлера Геринг отправился в Венецию в надежде получить заем от Бенито Муссолини. Он рассчитывал также добиться от вождя итальянских собратьев согласия на встречу с Гитлером, когда тот выйдет из тюрьмы. Взамен Геринг обещал поддержать претензии Италии на Южный Тироль, что, конечно же, вызвало бы недовольство в Германии, особенно в Баварии. Но фашисты, очевидно, сомневались в реальной силе провалившейся с таким треском партии. Несмотря на все красноречие Геринга и его заверения, что через несколько лет нацистская партия будет у власти и выплатит долг, ничего у него не получилось. Муссолини денег не дал.

Приближалось Рождество, а Гитлер все еще оставался в тюрьме. Но вот наконец 19 декабря верховный суд Баварии принял решение о его досрочном освобождении. Эту радостную весть принес в камеру № 7 сам начальник тюрьмы. Уже на следующее утро, тепло попрощавшись с охранниками и оставив друзьям все свои деньги (282 марки), Гитлер вышел на свободу.

Было пасмурно и сыро. У ворот его ждали издатель Мюллер и фотограф Хофман, приехавшие из Мюнхена на машине. На вопрос Хофмана, что он собирается делать, Гитлер ответил: «Начну все заново». За Ландсбергом их встретила группа нацистов на мотоциклах. Этот своеобразный почетный эскорт сопровождал машину Гитлера до Мюнхена. У дома, где он жил, собралась толпа его единомышленников и восторженных почитателей. Убогую каморку нельзя было узнать – кругом стояли цветы и лавровые венки. Соседи накрыли праздничный стол. Нет, не зря он больше года провел в тюрьме, он вышел оттуда другим человеком – закаленным в борьбе, готовым к ней, твердым в своих убеждениях.

Разногласия в партии Гитлера особо не волновали. Он вернулся в Мюнхен, преисполненный решимости действовать. Старые ошибки никогда не повторятся. Если раньше он был номинальным вождем партии, основанной другими, то теперь станет подлинным ее фюрером, сам определит ее новый политический курс, программу и конечную цель.

Политическая ситуация в те дни складывалась не в пользу нацистов. Националистический блок потерял на очередных выборах более половины мест, а число поданных за него голосов сократилось с 1 918 300 до 907 300. Кроме того, все еще оставался в силе запрет на деятельность партии Гитлера. Значит, нужно привыкать работать в подполье. Но были и положительные моменты. Министр юстиции Баварии прекратил против него дело о депортации в Австрию, возможно, потому, что австрийцы отказались принять его. Тюрьма создала ему ореол мученика. Расистские настроения были очень сильны, несмотря на результаты декабрьских выборов. При всех склоках в партии он был уверен, что сумеет обеспечить верность всех фракций. Образ национального мученика Адольфа Гитлера станет олицетворением флага свободы и расовой чистоты.

Многое из обдуманного Гитлером в тюремной камере трудно воспринималось в атмосфере свободы, от которой он отвык. В первое время он испытывал также ощущение, будто охранник стоит сзади и заглядывает в разложенные на столе бумаги. Гитлер не раз ловил себя на мысли, что на те или иные действия нужно испросить разрешение. Поэтому он решил несколько недель прожить спокойно, а потом заняться «примирением враждующих братьев».

Накануне Рождества его пригласили к себе Ханфштенгли, переселившиеся в более просторный дом в престижном районе. Там же, кстати, жил тогда и Томас Манн. Сначала Гитлер не находил себе места, нервно озираясь вокруг, потом попросил Ханфштенгля сыграть что-нибудь из «Тристана и Изольды», и это успокоило его. После обеда Хелен, Гитлер и четырехлетний Эгон расселись в гостиной и слушали игру хозяина на рояле. Когда он заиграл военный марш, Гитлер поднялся и начал вышагивать по комнате из угла в угол, заложив руки за спину. Немного поиграв с Эгоном в войну, он наконец сел на любимого конька – разразился гневной тирадой против евреев. После тюрьмы его антисемитизм, по словам Ханфштенгля, стал приобретать более выраженный расистский характер: Гитлер был убежден, что еврейство – мировая чума и контролирует не только Уолл-стрит, но и всю Америку.

Перед уходом он выбрал момент и на несколько минут остался наедине с Хелен. Она сидела на диване, когда Гитлер неожиданно опустился на колени и уткнулся головой в ее подол. «Если бы хоть кто-то у меня был и заботился обо мне!» – взволнованно бормотал он. «Послушайте, перестаньте, успокойтесь», – уговаривала его растерянная Хелен. На вопрос, почему же он не женится, Гитлер мрачно ответил: «Я никогда не смогу жениться, потому что моя жизнь посвящена моей стране». «Было бы ужасно, если бы в эту минуту кто-нибудь вошел, – писала Хелен в опубликованных много лет спустя воспоминаниях. – Он попал по своей вине в такое унизительное положение. Так все и закончилось, я сделала вид, будто ничего особенного не произошло».

Последний раз редактировалось Chugunka; 24.03.2018 в 19:11.
Ответить с цитированием
  #22  
Старый 12.03.2018, 19:57
Аватар для Русская историческая библиотека
Русская историческая библиотека Русская историческая библиотека вне форума
Местный
 
Регистрация: 19.12.2015
Сообщений: 426
Сказал(а) спасибо: 0
Поблагодарили 0 раз(а) в 0 сообщениях
Вес репутации: 3
Русская историческая библиотека на пути к лучшему
По умолчанию Гитлер в 1925, «Майн Кампф»

http://rushist.com/index.php/toland-...678-toland-8-1
Глава 8
ТАЙНАЯ КНИГА ГИТЛЕРА (1925–1928 гг.)

1


Хофманы пригласили Гитлера встретить новый, 1925 год у них. Он вначале отказался, однако, уступив настойчивой просьбе фотографа, согласился прийти, «но только на полчаса». Празднество уже началось, и его появления все ждали с нетерпением, особенно те дамы, которые никогда не встречались с фюрером. Они пришли в восторг, увидев безупречно одетого, галантного человека, женщинам особенно понравились его аккуратно подстриженные усики.

Одна из хорошеньких девушек подвела Гитлера к елке и неожиданно поцеловала. «Я никогда не забуду выражения изумления и ужаса на лице Гитлера! – писал впоследствии Хофман. – Кокетка тоже сообразила, что допустила промах. Наступило неловкое молчание. Гитлер стоял рассерженный, закусив губу». Хофман попробовал превратить все в шутку: «Везет же вам с дамами, герр Гитлер». Но фюрер не был склонен шутить, он холодно попрощался и ушел.

В политику Гитлер не спешил возвращаться. Он выжидал, переосмысливая те политические и экономические изменения, которые произошли в стране и мире за год, пока он сидел в тюрьме.

Введение стабильной марки остановило распад экономики Германии. Со сменой правительства во Франции появились и надежды на мирное урегулирование спорных проблем, связанных с оккупацией Рура. Союзные державы пересмотрели условия выплаты Германией репараций, сделав их более справедливыми. Все это лишало Гитлера тех политических активов, которые он успешно использовал до путча.

Но социальная база нацизма практически оставалась прежней – средний класс, чье благосостояние окончательно подорвала инфляция, приравняв его по уровню жизни к рабочему классу. Мелкие торговцы, бюргеры и сельские хозяева – бауэры жили в состоянии постоянной неуверенности и страха. Многие во всех своих несчастьях винили красных и евреев, и антисемитизм нацистов отвечал их настроениям.

4 января 1925 года Гитлер сделал первый шаг навстречу своему политическому будущему: нанес визит новому премьер-министру Баварии Генриху Хельду. Он обещал Хельду сотрудничать с правительством в борьбе против красных, заверял, что отныне будет использовать только легальные средства, и произвел на премьера такое впечатление, что тот удовлетворенно заметил: «Дикий зверь укрощен. Можно ослабить цепь».

В первую очередь Гитлер решил положить конец внутрипартийным распрям, но намерен был сделать это по-своему. 26 февраля, через десять дней после отмены чрезвычайного положения, в киосках снова появилась «Фелькишер беобахтер». В этом номере, первом после снятия запрета на деятельность нацистской партии, была помещена пространная статья Гитлера под названием «Новое начало». В ней он призвал все здоровые силы партии «объединиться против общего врага – еврейского марксизма». Перед читателями предстал совершенно новый Адольф Гитлер, готовый ради единства партии на любые компромиссы. В то же время он ясно давал понять, что будет руководить партией так, как считает нужным.

27 февраля состоялось первое после тюрьмы публичное выступление Гитлера в той самой пивной «Бюргербройкеллер», где начинался путч. Начало митинга было намечено на восемь вечера, но уже сразу после обеда здесь выстроились огромные очереди. К шести часам, когда зал, вмещавший до четырех тысяч человек, был заполнен, полиция закрыла двери. В Мюнхен в тот день съехались национал-социалисты со всей страны, но Рем, Штрассер и Розенберг прийти не пожелали.

Когда Гитлер появился в проходе, его восторженно приветствовали почитатели, стуча по столам пивными кружками. В его искусно построенной речи даже самый пристрастный человек не нашел бы нападок на ту или иную фракцию. Людендорфа Гитлер назвал «самым верным и беззаветным другом» движения, призывая всех, кто «в глубине души остаются старыми национал-социалистами», сплотиться под знаменем со свастикой в борьбе против смертельных врагов Германии – марксистов и евреев. Знаменательным было его обращение «к руководителям партии, сидящим за передними столами. Он не требовал от них верности и поддержки, не предлагал идти на компромиссы, а просто приказывал им принять участие в крестовом походе или убраться вон. «Движением руковожу один я, – заявил он. – Никто не должен выдвигать мне условия, пока я лично за вce отвечаю».

Его страсть передалась аудитории. Отовсюду гремело «хайль!». Женщины рыдали, мужчины вскакивали на стулья и столы, вчерашние враги обнимались. «Когда говорил фюрер, все мои сомнения улетучились», – заявил выступавший позже лидер германских националистов Рудольф Бутман. В этих словах Бутмана прозвучало официальное признание за Гитлером титула «фюрер». Раньше его называли так только единомышленники и друзья в своем кругу.

Возвращение Гитлера на политическую арену совпало по времени с выборами президента страны. 28 февраля им был избран семидесятивосьмилетний фельдмаршал фон Гинденбург, чьи симпатии были всецело на стороне правых. При нем участились правительственные кризисы, возникавшие зачастую, если так можно выразиться, по мелочам, – например, из-за предложения консерваторов выплатить компенсацию Гогенцоллернам. Когда оно, несмотря на сильное сопротивление социалистов, было принято, правые внесли очередной подобный законопроект – о компенсации всем лишенным собственности принцам императорского дома. Его тоже одобрили, опять-таки вопреки возражениям социалистов. А бурное обсуждение вопроса о цветах государственного флага Германии заставило канцлера Ганса Лютера вообще уйти в отставку. Все это, безусловно, увеличивало шансы Гитлера на успех в его борьбе за власть. Но рост его популярности испугал баварское правительство. Фюрер вдохнул новую жизнь в партию слишком быстро и энергично, и полиция не нашла ничего иного, как наложить запрет на его выступления на пяти массовых митингах, намеченных на начало марта. Его обвинили в призывах к насилию, поскольку в «Бюргербройкеллере» он заявил, что будет «бороться против марксизма и еврейства не по меркам среднего класса, а пойдет, если потребуется, по трупам».

То же самое Гитлер повторил в полиции, куда явился выразить свой протест. Он заявил, что «возглавит германский народ в борьбе за свободу» и будет действовать в случае необходимости не мирными методами, а «путем силы». Это было уж слишком, и в ответ на демарш фюрера нацистов ему вообще запретили выступать публично по всей Баварии. Вскоре такие же запреты были введены почти во всех германских землях, и Гитлер был вынужден ограничиться эпизодическими выступлениями в частных домах своих богатых единомышленников. Один из очевидцев вспоминал: «Это было ужасно. Он кричал и размахивал руками, говорил, говорил, как пластинка, часами, пока сам не выдыхался».

Теперь все свое время Гитлер посвящал восстановлению партии. Он мчался с одного закрытого собрания на другое, восстанавливал нарушенные ранее связи, мирил оппонентов. Вскоре вся нацистская организация Мюнхена оказалась под его жестким контролем. В провинции эти задачи успешно решали преданные ему Эссер и Штрайхер. В Северной Германии обстановка была иной. Там Гитлер вынужден был передать судьбу партии Грегору и Отто Штрассерам. Если Грегор – хороший организатор и депутат рейхстага – обязался сохранять верность Гитлеру, то молодой талантливый журналист Отто вовсе не был уверен в том, что фюрера следует поддерживать. «Сколько же будет продолжаться этот медовый месяц с Гитлером?» – спрашивал он.

Гитлер воспринял вынужденное отстранение от публичных выступлений так же, как и тюремное заключение, и зря времени не терял. Он поставил перед собой цель создать мощный аппарат, целиком преданный ему. Большую помощь фюреру оказали в этом два ничем не приметных, но способных бюрократа – Филипп Боулер и Франц Шварц. Первого Гитлер сделал исполнительным секретарем партии, второго – партийным казначеем. Передав педанту Боулеру и «скряге» Шварцу, обладавшему, как о нем говорили, способностями вычислительной машины, вопросы внутренней организации партии, Гитлер получил возможность сосредоточиться на стратегических проблемах, писать статьи, совершать поездки по Германии. На посту редактора «Фелькишер беобахтер» он восстановил Розенберга.

Попутно была решена и волновавшая Гитлера «личная» проблема – снята угроза его депортации в Австрию. Он написал письмо в муниципалитет Линца с просьбой аннулировать его австрийское гражданство и через три дня получил положительный ответ. И хотя лидер нацистов еще не был гражданином Германии, а следовательно, не мог участвовать в выборах или занимать государственный выборный пост, теперь он был уверен, что вопрос о его гражданстве – это всего лишь дело времени.

Много времени и сил ушло у Гитлера на ликвидацию конфликта с капитаном Ремом. Рем, пока фюрер был в тюрьме, объединил оставшихся на воле штурмовиков в новую военную организацию под названием «Фронтовое братство». 16 апреля Рем представил Гитлеру меморандум, в котором говорилось, что 30 тысяч ее членов «могут стать основой национальной политической организации», но при одном условии: «Фронтовое братство» должно подчиняться не партии, не Гитлеру, а ему, Рему. Только ему. Он, правда, клялся в личной преданности фюреру и напоминал об их давней дружбе.

Гитлер прекрасно понимал, какую опасность таит в себе зависимость от организации, которую не контролируешь сам. Решив сделать новый СА инструментом собственной политики, он потребовал, чтобы «Фронтовое братство» безоговорочно подчинилось ему. Взбешенный Рем, желая оказать давление на фюрера, пригрозил подать в отставку и потребовал от него письменного ответа. Но Гитлер молчал. Потеряв терпение, Рем 1 мая уже официально объявил о своей отставке и уходе из политики вообще. Храня молчание, Гитлер, таким образом, вынудил капитана остаться без партии и «Фронтового братства», а сам получил возможность реорганизовать СА так, как считал нужным. Рем был обижен до глубины души и жаловался близким друзьям на своеволие и самоуправство Гитлера, на его нежелание считаться с мнением других.

2

Этой весной Гитлеру удалось наконец осуществить свою давнюю мечту – приобрести машину, новый красный «мерседес», в котором он вместе с друзьями исколесил всю Баварию. Бывая часто в Берхтесгадене, он решил создать в этом горном селении свой вспомогательный штаб. В этом живописном уголке он всегда чувствовал прилив сил и творческого вдохновения и просто наслаждался жизнью, часами бродя по холмам в кожаных шортах. «Переодеваться в длинные брюки, – говорил он, – для меня всегда было пыткой. Даже при температуре минус десять я гулял в кожаных шортах. Мне они давали чудесное ощущение свободы».

Поселился Гитлер в горной местности Оберзальцберг, где занял небольшой домик на территории местного пансионата. Здесь, в сельской тиши, он закончил работу над первым томом своей книги. Его главным помощником по-прежнему оставался Гесс, которого фюрер сделал своим личным секретарем. Но ему активно помогали и другие, особенно Ханфштенгль, взявший на себя стилистическую правку. Гитлер тем не менее почти всегда отвергал его замечания. Ханфштенгль советовал ему расширить свой кругозор – побывать в Америке, Японии, Индии, Франции, Англии. «А что станет с движением в мое отсутствие?»– упирался Гитлер. Ведь достаточно ему было попасть на год в тюрьму, как партия практически распалась. На замечание Ханфштенгля о том, что он вернется с «новыми планами на будущее», Гитлер отреагировал с раздражением. «Странные у тебя мысли, – заявил он. – Чему я могу научиться у них? Зачем мне изучать чужой язык? Я слишком стар и занят». И даже влияние Хелен Ханфштенгль заметно пошло на убыль. Когда она предложила Гитлеру научить его танцевать вальс, он отказался, заявив, что для государственного деятеля это неподобающее занятие. Ханфштенглю, который напомнил, что и Вашингтон, и Наполеон, и Фридрих Великий любили танцевать, Гитлер ответил довольно грубо, назвав танцы «глупой тратой времени». «А всякие там венские вальсы, – добавил он, – слишком женственны для настоящего мужчины. Эта дурость – не последний фактор в упадке их империи».

Нежелание принимать советы Хелен, возможно, было связано с тем, что она тогда, в рождественский вечер, его отвергла. Утешение фюрер находил в других женщинах. В Берхтесгадене, напротив дома, где жил Гитлер, был магазин, в котором работали две сестры – Анни и Митци. Если верить Морицу, Митци обратила на себя внимание Гитлера, когда он гулял со своей овчаркой. Дружба его Принца и собаки Митци привела к флирту между их хозяевами. Как-то Гитлер пригласил Митци на концерт, но Анна была против их встреч, ведь Гитлер был на двадцать лет старше ее шестнадцатилетней сестры. Тем не менее юная Митци и фюрер виделись довольно часто, и много лет спустя Митци утверждала, что ее поклонник флиртом не ограничился. Они стали любовниками. Девушка всерьез думала о замужестве, но Гитлер лишь пообещал снять в Мюнхене квартиру, где они смогут жить вместе.

Вдохновение иного рода Гитлер испытывал в обществе Винифред Вагнер, для которой был идеалом. В ее доме он играл роль некоей таинственной личности, спасающейся от врагов. Гитлер мог появиться на вилле Вагнеров даже среди ночи. Как вспоминал сын Винифред Фриделинд Вагнер, «как бы ни было поздно, он всегда заходил в детскую и рассказывал нам страшные истории о своих приключениях. Мы слушали, и у нас мороз проходил по коже, когда он доставал пистолет». Именно тогда Гитлер сказал детям, что мешки под глазами появились у него после отравления ядовитыми газами во время войны. У Вагнеров его называли Вольфом (Волком). Всем он нравился, даже собаке, которая обычно лаяла на посторонних. Дети его обожали. «Он притягивал нас своей гипнотической силой. Его жизнь казалась нам захватывающей, потому что была совершенно не похожа на нашу, она была какой-то сказочной».

18 июля в Мюнхене вышел первый том книги Гитлера. По предложению Аманна она получила название «Майн кампф» («Моя борьба»). Расходилась она, по тем временам, очень хорошо – к концу 1925 года было продано 10 тысяч экземпляров. Недоброжелатели резко критиковали ее за помпезность, напыщенность, безобразный стиль, но не могли отрицать главного: в ней подробно, хотя и весьма субъективно прослеживалась эволюция взглядов молодого немца, формировавшихся на волне националистических настроений, охвативших в те годы Германию, Гитлер четко давал понять, что ненависть к евреям – это цель его жизни. В конце главы, описывающей его пребывание в госпитале, фюрер вызывающе заявлял: «Мы не можем торговаться с евреями, мы даем им жесткий выбор: или – или. И я решил стать политиком». А как политик он предполагал покончить с еврейским вопросом так называемым радикальным способом. «Поэтому я теперь убежден, – писал он, – что действую как проводник воли Божьей, борясь с евреями. Я делаю работу Творца». Расисты в Германии восприняли «Майн кампф» как откровение, как призыв к действию.
Ответить с цитированием
  #23  
Старый 12.03.2018, 19:58
Аватар для Русская историческая библиотека
Русская историческая библиотека Русская историческая библиотека вне форума
Местный
 
Регистрация: 19.12.2015
Сообщений: 426
Сказал(а) спасибо: 0
Поблагодарили 0 раз(а) в 0 сообщениях
Вес репутации: 3
Русская историческая библиотека на пути к лучшему
По умолчанию Гитлер, Штрассер, Геббельс и разработка нацистских идей

http://rushist.com/index.php/toland-...679-toland-8-2

Глава 8
ТАЙНАЯ КНИГА ГИТЛЕРА (1925–1928 гг.)

3


Гитлер, конечно же, рисковал, наделяя Грегора Штрассера всеми полномочиями на ведение партийных дел в Северной Германии: чем успешнее тот работал, тем опаснее становился как политический соперник. Грегор, как и фюрер, был ярым антисемитом, но отнюдь не реакционером. Его политическую философию можно было свести к «окопному социализму» военного времени, основанному на принципе, что руководство пролетариями должно исходить от военных. Он был типичным левым национал-социалистом, снискал особую популярность в среде революционно настроенных членов партии. Общительный, жизнерадостный, обладающий редким даром привлекать к себе людей, Штрассер к концу лета добился таких успехов, каких Гитлер не ожидал. Число партийных организаций в северных землях значительно возросло. Этому в немалой степени способствовал авторитет Штрассера среди рабочих и полная свобода от авторитарного контроля мюнхенских вождей.

Грегор Штрассер. Фото из Немецкого федерального архива

В начале сентября «юг» открыто выступил против «севера» на партийной конференции в Хагене. Ее участники наивно полагали, что им удастся убедить фюрера возглавить революционное крыло национал-социализма и отстранить от руководства партией реакционных мюнхенских советников. Делегаты одобрили предложенную Штрассером программу. Было принято решение шире развернуть революционную пропаганду и с этой целью подготовить серию статей, разъясняющих программные установки партии, в том числе и в области экономики, причем последние весьма походили на большевицкие. Редактором пропагандистских материалов был назначен способный молодой человек, новый секретарь Штрассера, сменивший на этом посту догматичного Гиммлера. Йозефу Геббельсу было тогда 29 лет. Рост его едва превышал полтора метра, весил он 50 килограммов и к тому же хромал: в детстве он перенес паралич. Но за этой невзрачной внешностью скрывался весьма плодовитый писатель и прекрасный оратор, чей мягкий баритон, выразительные руки, горящие темные глаза неотразимо действовали на аудиторию.

Геббельс родился в семье католиков с берегов Рейна, но его взгляды и мировоззрение формировали не семья и церковь, а скорее университетская среда. Он учился в Мюнхене, куда после перемирия устремились сотни разочарованных солдат. На военную службу Йозефа не взяли из-за хромоты, но в университете его идеалом стал ветеран войны Рихард Флисгес, высокий красавец, пацифист и анархист. Флисгес познакомил молодого Геббельса с творчеством Достоевского, эмоциональная мистика которого произвела на него колоссальное впечатление.

Вскоре Геббельс перевелся в Гейдельбергский университет и закончил его в 1921 году, получив степень доктора философии. В последующие несколько лет он написал автобиографический роман под названием «Михаэль», несколько пьес и много лирических стихотворений. Чтобы добыть средства к существованию, он работал в банке, на кельнской фондовой бирже, репетитором, бухгалтером. Он порвал с Флисгесом, и новым его увлечением стал национал-социализм, а новым кумиром – Гитлер. В то же время Геббельс сблизился с Грегором Штрассером, ибо во многих отношениях он все еще оставался революционером и упорно стремился обратить коммунистов в национал-социализм. Геббельс пытался выработать теорию, которая стала бы «мостом слева направо для соединения всех, кто готов идти на жертвы». Как и Грегор Штрассер, он считал, что партия должна отстаивать дело рабочих в целом и профсоюзов в частности. Это было одним из главных различий в позициях Гитлера и Геббельса, который рассчитывал убедить фюрера в том, что единственное различие между коммунистами и нацистами – это приверженность красных к интернационализму.

Наконец 4 ноября они встретились в Брауншвейге. И когда фюрер пожал Геббельсу руку, тот пришел в состояние экстаза. «Он как старый друг, – писал Геббельс в дневнике. – И эти большие голубые глаза. Как звезды. Он рад меня видеть». Эта личная встреча была, по сути, началом глубокого преклонения Геббельса перед Гитлером. После второй встречи в Плацене несколько недель спустя Геббельс напишет о ней еще восторженнее: «Огромная радость! Он встречает меня как старого друга. И заботится обо мне. Как я его люблю!»

Йозеф Геббельс. Фото из Немецкого федерального архива

Это, однако, не помешало Геббельсу буквально через день принять участие в конференции гауляйтеров северных земель, которая открыто выступила против партийного центра. Ему поручили помочь Штрассеру составить новую партийную программу. Проект предусматривал государственное владение землей, раздел крупных сельскохозяйственных имений между безземельными крестьянами и национализацию промышленных корпораций. Он был представлен гауляйтерам на конференции в Ганновере, проходившей 24–25 января 1926 года. Заседания были бурными. Представитель Гитлера – Готтфрид Федер – выступил против этого документа, за что Геббельс назвал его «слугой капитала». Подавляющим большинством голосов конференция приняла эту программу.

Сообщение Федера о «фронде севера» побудило Гитлера принять меры. 14 февраля он вызвал всех партийных лидеров в Бамберг. Северяне здесь чувствовали себя неуютно. Их к тому же было намного меньше, чем южан. Гитлер поднялся на трибуну и сразу расставил все точки над «i». Он заявил, что парламентских дебатов и разговоров о демократии в партии больше не будет. Раскольников он не потерпит. Каждый гауляйтер, каждый член партии должен поклясться в верности ему, фюреру. И только ему. Но Гитлер ни единого слова критики не высказал в адрес Штрассера и Геббельса. Возможно, он интуитивно почувствовал, что оба «фрондера» в действительности ему верны, а хотят лишь одного – оградить его от таких, как Штрайхер и Эссер. Всем своим поведением Гитлер как бы старался подчеркнуть: он приехал в Бамберг не для унижения северян, а для наставления их на путь истинный. В качестве альтернативы фюрер предложил свою концепцию. Первоначальная программа партии, сказал он, «была основой нашей веры, нашей идеологии. Трогать ее было бы изменой тем, кто погиб за нашу идею», т.е. четко дал понять, что национал-социализм – это религия, а он, Гитлер, – ее Христос.

Такой неожиданный поворот застал северян врасплох. Геббельс приехал в Бамберг, уверенный в том, что Гитлера можно повернуть влево. Но фюрер даже не коснулся спорных вопросов, а просто поставил партийных функционеров перед выбором: отвергнуть его или принять как фюрера. А отвергнуть – означало бы конец партии. Штрассер выступил на редкость кратко и сумбурно. Он был побежден. А Геббельс молчал и только записал в дневнике: «Душа болит!»

Вскоре после встречи в Бамберге Гитлер отправился в поездку по стране добывать средства для партии. В последний день февраля он выступил в «Национальном клубе-1919». В Гамбурге клуб был частным, и говорить ему разрешили. Речь фюрера была на удивление сдержанной, он знал, к кому обращается, – не к радикалам, а к солидным гражданам. Спокойно объясняя, что Германия проиграла войну из-за красных, которые и сейчас продолжают доминировать в политической жизни, он вскоре увлек аудиторию, но не эмоциями, а логикой, апелляцией не к расизму, а к патриотизму во имя процветания страны. Страстные нотки зазвучали в голосе Гитлера лишь тогда, когда он заговорил о марксизме. «В борьбе одна сторона должна уступить: либо марксизм будет упразднен, либо нас упразднят», – заявил он, призывая к развертыванию массового движения против красных, и пообещал уничтожить марксистскую заразу, выкорчевать ее с корнем.

Понимая, что полный контроль над партией, несмотря на Бамберг, еще не установлен, Гитлер приступил к обработке главных лидеров оппозиции – Грегора Штрассера и Геббельса. К началу марта первый капитулировал и разослал сторонникам письмо, отзывая свою программу. Геббельса же Гитлер в начале апреля пригласил в Мюнхен. В итоге в дневнике молодого оппозиционера появилась следующая запись: «По всем пунктам он меня убедил. Необыкновенный человек. Я склоняюсь перед ним, величайшим политическим гением!» Геббельсу были прощены все прошлые ошибки, и он получил пост второго гауляйтера Рура.

«Обработав» Штрассера и его секретаря, Гитлер снова отправился на север, чтобы окончательно закрепить победу над левым крылом партии. 1 мая он выступил на закрытом собрании в городской ратуше Шверина. К этому времени он достиг значительных успехов в ораторском искусстве благодаря урокам знаменитого астролога и провидца Эрика Яна Хануссена. Когда они впервые встретились в Берлине, Хануссен спросил фюрера: «Если вы серьезно хотите заниматься политикой, герр Гитлер, почему же вы не учитесь искусству выступать?» Хануссен научил вождя нацистов умело пользоваться так называемым языком жестов, чтобы подчеркнуть значимость произносимых слов. В последующие несколько лет они неоднократно встречались, и Гитлер всегда прислушивался к советам астролога. Но это продолжалось лишь до конца 1932 года, когда Хануссен составил гороскоп Гитлера и тем самым подписал себе смертный приговор.

4

К концу весны 1926 года Гитлер установил над партией полный контроль. Его детище – мюнхенская организация – уже безоговорочно была признана ядром национал-социалистского движения. 22 мая на общем партийном собрании в «Бюргербройкеллере» фюрер получил полномочия подбирать и увольнять гауляйтеров и других руководящих деятелей. По его настоянию было принято решение о том, что первоначальная партийная программа из двадцати пяти пунктов не подлежит никаким изменениям. Теперь Гитлер один ведал идеологией партии.

В начале июля состоялся съезд партии в Веймаре. Выбор пал на этот город потому, что Тюрингия была одной из немногих земель, где Гитлеру разрешалось выступать публично. «Глубокая и мистическая речь. Почти как евангелие, – так отозвался о его выступлении на съезде Геббельс. – Мы вместе с ним с содроганием прошли по краю жизненной пропасти. Я благодарю провидение за то, что оно послало нам этого человека!»

Официально утверждалось, что в нацистской партии состоит 40 тысяч человек, но многие считали эту цифру сильно завышенной. Впрочем, Гитлера в тот момент цифры мало волновали. Да, его партия была одной из самых малочисленных в стране. Но она являлась настоящим железным кулаком, его железным кулаком.

Для того, чтобы установить действенный контроль над всеми местными организациями, Гитлер решил использовать Йозефа Геббельса. Он пригласил гауляйтера Рура к себе в Берхтесгаден, где намеревался закончить работу над вторым томом «Майн кампф».

Вот что писал о нем очарованный обращением фюрера Геббельс: «Он как ребенок – добрый, хороший, милый. Как кот – хитрый, умный, живой. Как лев – ревущий, великий, гигантский. Друг, человек. Эти дни указали мне дорогу! Засияла звезда, осветившая мне путь! Я принадлежу ему до конца. Мои последние сомнения исчезли. Германия будет жить. Хайль Гитлер!»

Через несколько месяцев Геббельс получил назначение в Берлин. Его ликованию не было конца, но выигрывал от этого, конечно же, Гитлер. Фюреру удалось заключить мир с Грегором Штрассером. Последнему даже позволили занять подобающее место в партийной иерархии. Но организаторский талант и энергия Штрассера по-прежнему представляли угрозу для единоличной власти Гитлера. Посылая Геббельса в Берлин, где Штрассер тоже имел свою штаб-квартиру, Гитлер делал бывших соратников соперниками.

Для Геббельса с приездом в Берлин начиналась новая жизнь – как политическая, так, впрочем, и личная: он порвал с девушкой, с которой был помолвлен. Могла ли восходящая звезда национал-социалистского движения спать с полуеврейкой и тем более жениться на ней?

Официально к концу года в партии насчитывалось уже почти 50 тысяч человек. В ее секретариат входили: Гесс – секретарь, Шварц – казначей и Боулер – генеральный секретарь. Если первоначально штат секретариата состоял из двадцати пяти сотрудников, то теперь в нем были отделы внешней политики, труда, промышленности, сельского хозяйства, экономики, внутренних дел, юстиции, науки и прессы. Это было государство в государстве. При нем создавались также различные сопутствующие организации: «Гитлеровская молодежь» («Гитлерюгенд»), лиги женщин, учителей, юристов и врачей.

Важнейшим орудием партии были СА. На съезде в Веймаре в их состав вошли еще восемь новых подразделений. Фюрер осуществлял прямой контроль и над местными отрядами штурмовиков. Во главе их он поставил «прирожденного организатора» – Франца Пфеффера фон Золомона. Официальной формой штурмовиков стали коричневые рубашки с коричневым галстуком. Кстати, цвет был выбран чисто случайно: удалось по дешевым оптовым ценам закупить крупную партию именно таких рубашек, первоначально предназначавшихся для немецких войск в Восточной Африке.

Конец 1926 года ознаменовался также выходом в свет второго тома «Майн кампф» с подзаголовком «Национал-социалистское движение». В основу книги была положена история нацистской партии со дня мюнхенского путча. История здесь в какой-то мере заменила Гитлеру автобиографию. Кстати, со времен Макиавелли такие прагматичные инструкции о том, как должен действовать политик, появлялись крайне редко. По сути, Гитлер разъяснял рядовым нацистам, какой должна быть пропаганда на уровне улицы. Его анализ психологии толпы свидетельствовал о том, что он читал работы Фрейда по групповой психологии. «Группа крайне доверчива, – писал Фрейд, – и поддается влиянию; она не имеет критической способности, и невероятного для нее не существует. Чувства группы всегда очень простые и очень преувеличенные, поэтому она не знает ни сомнений, ни нерешительности». По иронии судьбы именно венский еврей подсказал Гитлеру очень важную мысль: оратор, желающий влиять на толпу, «должен преувеличивать и повторять одно и то же снова и снова». У Фрейда фюрер вычитал, что масса «нетерпима, но послушна авторитету. Она требует от своих героев силы и даже насилия. Она хочет, чтобы ею управляли и ее подавляли, и боится своих господ». Гитлеру удалось соединить теорию соотечественника, а точнее, то, что он из нее взял, со своими идеями и создать идеологическую основу для прихода нацистов к власти.

Книга явилась свидетельством того, что Гитлер самым решительным образом изменил внешнеполитическую ориентацию. Придя с войны, он считал главным врагом Германии Францию и в 1920 году даже рассматривал возможность союза с Советской Россией. Теперь, шесть лет спустя, в предпоследней главе второго тома он признавал это ошибкой и полностью отвергал реваншистскую войну. Национал-социалистская политика должна быть изменена, писал Гитлер, причем таким образом, чтобы «обеспечить для германского народа землю и место, на которые он имеет право». Чуть дальше он выразился еще яснее: «Мы возобновляем то, что прервали шесть столетий назад. Мы останавливаем бесконечное немецкое движение на юг и запад и обращаем свои взоры к землям на востоке», т.е. главным образом к России, которая, по его утверждению, «подпала под иго евреев». И судьба выбрала Германию, чтобы отвоевать у евреев эту захваченную ими громадную территорию.

Сегодня, говорилось в «Майн кампф», «безжалостный еврей борется за господство над нациями. Ни одна нация не может отбросить его руку от своего горла, кроме как мечом». Но он, Гитлер, мечом устранит еврейскую угрозу, уничтожит марксизм, поставит на колени Францию, Россию, другие народы и утвердит германский идеал.

Но Гитлеру принадлежит и такая фраза, сказанная им позднее в беседе с Франком: «Я уверен в одном – если бы в 1924 году я знал, что стану канцлером, то не написал бы этой книги». Тогда же он признавал, что «Майн кампф» – это просто сборник передовиц для «Фелькишер беобахтер».

Несколько месяцев спустя был отменен запрет на публичные выступления Гитлера в Баварии. Это произошло 5 марта 1927 года. А через четыре дня он уже произносил речь перед огромной ревущей толпой в городском цирке Мюнхена. Публика, приветствуя фюрера, кричала «Хайль Гитлер!», выбрасывая вперед руку в нацистском приветствии.

В течение двух с половиной часов Гитлер говорил о кризисе в Германии, о том, что в этом хаосе только евреи получают выгоду. Это было впечатляющее представление в стиле Хануссена, примечательное не тем, что сказал фюрер, а как он это сказал.

Внешне казалось, что теперь Гитлер в своих выступлениях следует «социалистической» линии Грегора Штрассера. В нападках на капитализм и разложившуюся буржуазию он даже пользовался, и, кстати, успешно, терминологией левых. Но основную работу по вовлечению пролетариев в национал-социалистское движение он оставил человеку более квалифицированному.

Перед Геббельсом, посланным фюрером в Берлин, стояла, казалось, непосильная задача. «То, что называлось партией в Берлине в те дни, – писал он позднее, – не поддается описанию. Это было разношерстное сборище нескольких сот человек с национал-социалистскими идеями». Их собрания часто заканчивались базарной бранью, а нередко и дракой.

Помимо того, что нацисты были разобщены, не ладили друг с другом, на улицах им противостояли намного превосходящие их по численности коммунисты и социал-демократы. Партийный комитет размещался в «грязном подвале» и был обременен долгами. Геббельс начал с того, что перевел комитет в более приличное помещение, установил строгий порядок работы, под личным контролем провел ревизию финансов. К февралю 1927 года берлинская организация расплатилась с долгами и даже приобрела подержанный автомобиль.

Геббельс решил, что пришло время расширить социальную базу партии. Он руководствовался принципом: «Тот, кто завоюет улицу, может завоевать и массы, а тот, кто завоевал массы, тем самым завоевал и государство».

Изменился характер и стиль его речей и статей, они стали предельно четкими, сжатыми, их язык и образы были близки и понятны берлинцам.

Свои речи Геббельс репетировал перед большим зеркалом, тщательно отрабатывая жесты. Перед каждым собранием он обязательно интересовался составом аудитории. «Какую пластинку мне надо ставить – национальную, социальную или сентиментальную? У меня в портфеле все они есть».

Будучи великолепным актером и блестящим импровизатором, Геббельс в своих выступлениях искусно переходил от юмора к сентиментальности, а если было необходимо, и к ругани, умышленно провоцируя возмущение красных. «Вызвать шум – это одно из самых эффективных средств пропаганды», – не раз повторял он. Для него пропаганда была настоящим искусством, и, по мнению многих, он был мастером своего дела. Идеи национал-социализма Геббельс преподносил в американском стиле, так, словно рекламировал лучшее в мире мыло.

В рабочем районе Веддинг 11 февраля 1927 года он устроил хитро задуманную провокацию: пригласил симпатизирующих нацистам люмпенов на массовый митинг в зал, где обычно собирались коммунисты. Это было открытое объявление войны красным. Заблаговременно по всему району были расклеены плакаты, сообщавшие о том, что «конец буржуазного государства близок». Когда один из рабочих-коммунистов попытался уточнить повестку дня, штурмовики вытолкали его из зала. Это привело к потасовке. Около сотни человек были избиты – 83 красных и с десяток нацистов. Рассказы и сообщения о побоище попали, естественно, на страницы газет. В результате многие берлинцы, никогда не слышавшие даже имени Гитлера, получили довольно подробную информацию о новой политической силе в своем городе. Печать о нацистах отзывалась пренебрежительно, но в последующие несколько дней в их комитет поступило 2600 заявлений о приеме в нацистскую партию, причем 500 человек желали непременно вступить и в СА.

С каждым митингом аудитория расширялась, и когда в Берлин приехал Гитлер, послушать его собралось уже более 5000 человек. Он сознательно выбрал днем своего выступления 1 мая и начал его почти как Ленин: «Мы – социалисты, мы враги современной капиталистической системы эксплуатации слабых с характерной для нее несправедливой оплатой труда, позорной оценкой человека по богатству и собственности, а не по способностям и заслугам, и мы преисполнены решимости уничтожить эту систему». Затем пошли в ход знакомые рассуждения о жизненном пространстве, о том, что шестьдесят два миллиона немцев владеют территорией лишь в 450 тысяч квадратных километров. «Это нелепая цифра, – кричал Гитлер, – если взглянуть на другие страны в сегодняшнем мире». По его мнению, есть лишь два выхода: либо сократить население, «изгнав лучший человеческий материал из Германии», либо «привести территорию в соответствие с численностью проживающего на ней населения, если даже для этого потребуется война. Это естественный путь, начертанный провидением», – патетически закончил фюрер.

Геббельс надеялся, что красные снова поднимут шум, но все прошло мирно. Крупные газеты и словом не обмолвились о выступлении лидера нацистов. Тогда Геббельс, стремясь привлечь внимание общественности к своей партии, организовал три дня спустя еще один митинг в зале ассоциации ветеранов войны. Он подготовил провокационный антисемитский плакат: «Люди в беде! Кто спасет нас? Якоб Гольдшмидт?» Тысячи таких плакатов были расклеены по всему Берлину. Сам Гольдшмидт, крупнейший германский банкир, тоже был приглашен, но послал вместо себя личного секретаря.

Геббельс был в ударе, развлекая публику остротами. «Я приветствую вас, рабочие Берлина! – начал он. – И приветствую также молодую даму, секретаря Якоба Гольдшмидта. Пожалуйста, не затрудняйте себя записью моей речи. Ваш хозяин прочтет ее во всех завтрашних газетах». Когда он презрительно заговорил о «еврейских газетах» и «печатной синагоге», человек, похожий на священника, стал возмущенно спорить с ним. Но тут Геббельс дал знак штурмовикам. Бедного священника так избили, что он попал в больницу. Газеты назвали жертву «седовласым и респектабельным» пастором реформистской церкви, хотя он на самом деле был всего-навсего отлученным от нее алкоголиком, а впоследствии стал активным членом нацистской партии. Тем не менее под давлением общественности полицейский комиссар Берлина объявил национал-социалистов вне закона, а их публичные выступления были запрещены по всей Пруссии.

Этот запрет был для Геббельса неприятным сюрпризом, и он сделал все, чтобы снять остроту ситуации. Он начал воссоздавать партийные организации под такими невинными названиями, как «Тихое озеро», «Чудо-желудь» и «Туристы-1927».

Проблема Берлина, усугубляемая резкой враждой между Геббельсом и Штрассером, заставила нацистских лидеров взглянуть более трезво на организационно-партийную работу. На совещании нацистских руководителей в Мюнхене, состоявшемся в конце июля, отмечалось, что темпы роста численности партии оказались гораздо ниже ожидаемых. Но Гитлер, казалось, не замечал этого. Создавалось впечатление, что его мало заботили трудности партии. Он снова и снова обрушивался на евреев, подчеркивая, что будущее Германии заключается в завоевании территорий на востоке, снова и снова проповедовал псевдодарвинистскую теорию – слабый покоряется сильному.

Но впервые Гитлер связал концепцию овладения «жизненным пространством» с антисемитизмом на третьем съезде партии в Нюрнберге, который состоялся в августе 1927 года. На нем присутствовало около 20 тысяч членов партии. Мало кто понял тогда зловещий смысл такого соединения, поскольку свои идеи фюрер излагал довольно туманно. Подчеркнув, что только сила может стать основой захвата новых территорий, он назвал «трех чудовищ», которые лишили Германию этой силы, – интернационализм, демократия и пацифизм. Но разве эти «три чудовища» не созданы евреями?

Жил Гитлер все в той же маленькой комнатке в доме на Тиршштрассе, и хотя его принимали как спасителя нации в лучших домах Германии, его образ жизни оставался монашеским.

По словам соседей, он нередко отдавал бедным то рубашки, то носки и другие вещи из своего скудного гардероба. Здесь он встречался со своими почитателями, не делая различий между богатыми и бедными, умело завоевывая их симпатии, очаровывая простотой и непринужденностью.

Речи Гитлера тоже стали образцом политического искусства. Их он заранее в деталях обдумывал, составлял тезисы, записывал ключевые фразы, зная точно, чего хочет и как добиться желаемого эффекта. Много сил он отдавал тому, чтобы его поняли и поддержали люди различных политических направлений. Нередко даже те, кто был настроен против нацистов, самого Гитлера считали разумным человеком. Он научился апеллировать к нуждам среднего немца и ничем не напоминал теперь того фанатика-нациста, который возглавил мюнхенский путч. Перед толпой он представал человеком, заботящимся лишь о благе отечества. «Основные ценности и цели» Гитлера были понятны и приемлемы. Его слушатели не могли знать, что за «разумными» словами вождя нацистов скрывалась одна из самых радикальных программ в истории человечества, которая перекроит карту Европы и в той или иной мере заденет жизнь большинства людей на земле.
Ответить с цитированием
  #24  
Старый 12.03.2018, 20:00
Аватар для Русская историческая библиотека
Русская историческая библиотека Русская историческая библиотека вне форума
Местный
 
Регистрация: 19.12.2015
Сообщений: 426
Сказал(а) спасибо: 0
Поблагодарили 0 раз(а) в 0 сообщениях
Вес репутации: 3
Русская историческая библиотека на пути к лучшему
По умолчанию Секретная книга Гитлера о евреях

http://rushist.com/index.php/toland-...680-toland-8-3
Глава 8
ТАЙНАЯ КНИГА ГИТЛЕРА (1925–1928 гг.)

5

К концу 1927 года Гитлер показал себя тонким психологом, умеющим установить контакт и с одним человеком, и с несколькими тысячами. Кроме того, он понял то, чего не понимали его советники: прежде чем начать всеобщую кампанию за расширение своего движения, необходимо иметь такие лозунги, которые могли бы сплотить всех – от рабочих до бюргеров и работать на перспективу, на будущее. Это новое видение мира придет к Гитлеру через год, а новый объединительный лозунг возникнет чуть позже, когда на мир обрушится экономический кризис.

Весной 1928 года был отменен запрет на деятельность нацистов в Берлине, за которым последовал взрыв политической энергии у Геббельса в связи с предстоящими выборами в рейхстаг. Хотя апеллировал он в основном к рабочим, главным в его предвыборной борьбе был призыв к нацистам и социалистам похоронить свои разногласия. «Между социализмом и нацизмом нет противоречий, – убеждал Геббельс, – они дополняют друг друга. Если они обращены друг против друга, они разрушительны; вместе они революционны и прогрессивны».

Парламентские выборы 20 мая стали личным триумфом Геббельса, его избрали в рейхстаг. Но партия в целом их проиграла: всего, кроме Геббельса, в высший орган власти попали лишь одиннадцать депутатов. Итого за два года нацисты потеряли 100 тысяч голосов и два места в парламенте. Особой вины Гитлера здесь не было. Главная причина заключалась в другом – в растущей экономической стабильности, в отсутствии лозунга текущего момента. Крики о позоре Версальского договора и о «ноябрьских преступниках» больше не срабатывали, и настроение у нацистской элиты, собравшейся в Мюнхене обсудить итоги провала на выборах, было более чем мрачное.

После полуночи появился Гитлер. Он удивил своих соратников философской, никак не связанной с выборами речью. Старые политики ожидали от проигравшего лидера обычных замечаний. Но Гитлер остановился главным образом на достижениях двух партий рабочего класса – социал-демократической и коммунистической. Он не преуменьшал их победу, не истолковывал ее как поражение своей партии, а скорее был даже доволен тем, что две «вражеские» партии нанесли поражение умеренным средним и правым партиям. В отличие от своих друзей фюрер считал, что впереди у нацистов – яркое политическое будущее.

После выборов Гитлер вернулся в Берхтесгаден, источник своего вдохновения. Наконец он имел собственный дом в горной местности Оберзальцберг. Это был обычный деревенский дом в баварском стиле, окруженный деревьями, с валунами на крыше, чтобы в бурю ее не сдуло. Ему повезло в том, что хозяйка, вдова промышленника, была членом партии и сдала дом фюреру в аренду всего лишь за сто марок в месяц. Гитлер сразу же сообщил эту новость сводной сестре Ангеле, живущей в Вене, и попросил ее взять на себя обязанности хозяйки дома. Ангела приехала с двумя дочерьми – Фридль и Ангелой-Марией, которую домашние звали Гели. К этой живой девушке со светло-русыми волосами окружение Гитлера относилось по-разному. Ильза Прель, жена Гесса, вспоминала впоследствии: «Не то чтобы она была очень красивой, но в ней было то самое знаменитое венское очарование». Ханфштенглю, наоборот, она не нравилась. Он считал Гели «пустоголовой бабенкой с грубыми повадками служанки, без мозгов и характера», хотя Хелен и не соглашалась с ним, называя Гели «приятной, довольно серьезной девушкой», совсем не кокетливой. А фотограф Хофман охарактеризовал ее как «прелестную молодую женщину, которая своими беззаботными и естественными манерами очаровывала всех». С другой стороны, дочь Хофмана Генриетта считала племянницу фюрера «неотесанной, вызывающей и немного сварливой». В то же время Генриетта была убеждена, что «неотразимо очаровательная» Гели была единственной настоящей любовью Гитлера: «Если Гели хотела идти купаться, для Гитлера это было более важным делом, чем самое важное совещание. Мы брали еду и ехали на озеро». Но даже Гели не могла убедить дядю окунуться. Ни один политик, утверждал он, не может позволить сфотографировать себя в плавках.

Их разница в годах – девятнадцать лет – была примерно такой же, как и между Гитлером и Митци Райтер, бывшим объектом его увлечения. По ее собственным словам, в припадке ревности Митци пыталась год назад покончить с собой. Она едва не удушила себя, привязав один конец веревки к двери, а другой обмотав вокруг шеи, но муж сестры освободил девушку, когда та потеряла сознание.

В этой платонической любовной связи с Гели (большинство близких к Гитлеру людей считают, что физической близости между ними не было) ревнивым партнером был фюрер.

По воспоминаниям фрау Гесс, Гели однажды нарисовала костюм, который хотела бы сшить к следующему карнавалу, и показала дяде. «Уж лучше тебе пойти голой, чем в таком безобразном виде», – вознегодовал он и набросал свой эскиз. Девушка так разозлилась, что схватила свой рисунок и выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Расстроенный вконец Гитлер уже через полчаса отправился ее искать.

Неудачи в любви отступали на второй план перед задуманной Гитлером новой книгой. Его интуиция, аморфная на первый взгляд, имела свою собственную четкую систему: за последние четыре года, как видно из речей и частных бесед фюрера, он методично продирался сквозь дебри своего сознания в поисках идеи.

С первых же слов, которые фюрер продиктовал Максу Аманну, становилось ясно, что задумал он нечто значительное. Главной темой книги было развитие тезиса Дарвина о праве сильного. Именно последнее, считал Гитлер, и является основой связи между самосохранением и жизненным пространством, ограничение которого становится побудительной силой в борьбе за существование. А в жесточайшей борьбе за существование и заключается суть эволюции как таковой. Это, по Гитлеру, ведет к вечной борьбе между нациями, победить в ней может лишь такой народ, который сохраняет в строгой чистоте свои расовые, этнические и кровные ценности. Но как только снижаются стандарты и чистая кровь смешивается с «низшей», приближается конец. «И тогда, – продолжает фюрер, – на сцену вступает еврей. Этот мастер международного отравления и расового вырождения не успокоится до тех пор, пока полностью не разложит такой народ и не искоренит его». Здесь Гитлер уже не только четко определил свою терминологию, но и связал расовые, этнические и кровные ценности с ненавистью к евреям. Он свел все нити своих политических и личных убеждений в последовательное – пусть искаженное и параноидальное – мировосприятие. «Я не ставлю задачей вступать в дискуссию по еврейскому вопросу как таковому, – говорится в заключении к книге. – У евреев есть особые, характерные черты, отличающие их от всех других народов мира; они не являются религиозной общиной со своим собственным государством, имеющим границы; они скорее люди-паразиты, а не производители». Эта мысль у Гитлера повторялась и раньше, но здесь он придает ей новый поворот: «Как и у всех людей на земле, у евреев тоже в качестве главной тенденции во всех их действиях выступает мания самосохранения как движущая сила». Но конечные цели у них, подчеркивает вождь нацистов, совершенно другие и, впадая в истерику, как в былые времена, формулирует эти цели: «Лишение наций своего лица, превращение других народов в ублюдков, понижение расового уровня высших народов, а также установление господства их расовой мешанины посредством искоренения народной интеллигенции и замены ее своими людьми». Именно эта цель, по утверждению Гитлера, делает евреев угрозой человечеству. Отсюда борьба его, Гитлера, против евреев служит благу не только Германии, но и всего мира.

По всей вероятности, на этот раз Гитлер сжег за собой все мосты и окончательно сформулировал суть своего мировоззрения. Теперь он ставил двойную задачу: завоевать жизненное пространство на востоке и уничтожить евреев. То, что раньше казалось двумя отдельными, хотя и параллельными путями, слилось воедино. Словно он месяцами смотрел на две вершины Оберзальцберга, на которые хотел взойти, и только теперь осознал, что к обеим ведет одна и та же тропа. Он увидел свет. Мартин Лютер и другие антисемиты до Гитлера просто говорили об устранении евреев, но фюрер надеялся практически осуществить их мечту – стать великим истребителем евреев.

Рукопись, ставшую известной как «Секретная книга Гитлера», он запретил тогда публиковать, и она увидела свет тридцать два года спустя. Возможно, фюрер опасался, что в философском плане книга окажется слишком трудной для его рядовых почитателей и слишком откровенной для более искушенных. Возможно, Гитлеру не хотелось раскрывать раньше времени планы массового уничтожения неарийцев, ведь о его стремлении к геноциду говорят многие страницы этого сочинения. Он называет евреев «мастерами международного отравления и расовой коррупции», извергателями «злостного пацифистского поноса, отравляющего ум», пишет о потоке «бацилл болезни», ныне кишащих в России, называет перенаселенные рабочие кварталы в Германии «нарывами на теле нации», а также «очагами кровосмешения, вырождения и расового разложения, что ведет к образованию центров гнойной инфекции, в которых процветают и губят все живое международные еврейские расистские личинки».

Эта параноидальная одержимость имеет, безусловно, и личные корни. Опасение, что его отец, возможно, был частично евреем (можно предположить, что поэтому Гитлер и не хотел иметь детей); отчаяние, гнев и чувство вины в связи с мучительной смертью матери, которую лечил врач-еврей, – все это сказалось на содержании «Секретной книги Гитлера». Возможно, не является случайным совпадением и тот факт, что вскоре после завершения работы над ней фюрер посетил психиатра Альфреда Швенингера, своего коллегу по партии, чтобы тот помог ему избавиться от страха заболеть раком. Письменных свидетельств о каком-либо лечении не обнаружено, но известно, что страх перед болезнью преследовал Гитлера до последнего дня его жизни.
Ответить с цитированием
  #25  
Старый 12.03.2018, 20:02
Аватар для Русская историческая библиотека
Русская историческая библиотека Русская историческая библиотека вне форума
Местный
 
Регистрация: 19.12.2015
Сообщений: 426
Сказал(а) спасибо: 0
Поблагодарили 0 раз(а) в 0 сообщениях
Вес репутации: 3
Русская историческая библиотека на пути к лучшему
По умолчанию Гитлер в 1928-1931, Гели Раубаль

http://rushist.com/index.php/toland-...r/681-toland-9
Глава 9
СМЕРТЬ В СЕМЬЕ (1928–1931 гг.)

1

Летом 1928 года в попытках привлечь на свою сторону рабочих, голосовавших за левых, Геббельс опубликовал в созданной им газете «Ангриф» («Атака») три статьи, по стилю очень напоминающие коммунистические. Он подчеркивал, что в капиталистическом государстве рабочий – «не человеческое существо, не производитель и не творец. Его превратили в машину, в число, в робота без чувства или цели». И только национал-социализм, утверждал соратник Гитлера, вернет рабочим утраченное достоинство и сделает их жизнь осмысленной. Геббельсу удалось за очень короткий период оттеснить на задний план Грегора Штрассера, чем Гитлер был очень доволен – последний политический соперник на севере выбывал из игры. В награду фюрер назначил Геббельса ответственным за пропаганду в партии.

Гитлер, отразив попытку Штрассера изменить направление национал-социализма, простил раскаявшегося оппонента и назначил его ответственным за реорганизацию партии. Благодаря усилиям его и Геббельса к концу года численность партии возросла до 100 тысяч.

Для закрепления своих достижений в северных землях Гитлер 16 ноября 1928 года приехал в Берлин и выступил на большом митинге во Дворце спорта. Опасаясь возможных попыток красных сорвать это мероприятие, фюрер привел с собой весь отряд личной охраны. Он состоял из специально подобранных молодых людей, в чьи обязанности входило защищать вождя любой ценой, даже ценой жизни. Эти парни называли себя «шутцштаффель» (охранный отряд) или сокращенно СС.

Многие из собравшихся на митинг 10 тысяч человек никогда не слышали Гитлера, и его первые слова особого впечатления не произвели. К тому же почему-то испортились микрофоны, и оратора было почти не слышно. В зале поднялся шум. Тогда Гитлер сам выключил микрофон и заговорил как можно громче. Смолкли даже красные, его стали слушать внимательно. А говорил Гитлер о вырождении нации, упадке культуры, подавлении личности. В конце концов не выдержало горло, и оратор был вынужден покинуть трибуну. Ничего существенно нового фюрер не сказал, но его личное обаяние оказало прямо-таки магнетическое воздействие на публику. «Перед волшебным воздействием его слов, – заметил позже Геббельс, – все сопротивление рушится. Можно быть либо его другом, либо его врагом. Секрет его силы – в его фанатичной вере в движение, а с ним – в Германию».

Месяц спустя на встрече Гитлера со студентами Берлинского университета подобное явление наблюдал американский журналист Луис Локнер: «Мое первое впечатление о нем было как о великом артисте. Я уходил со встречи и думал, каким образом человек с небезупречной дикцией мог так подействовать на молодых интеллектуалов, – человек, который кричал, бушевал, топал ногами».

Одним из таких молодых интеллектуалов оказался Альберт Шпеер, преподаватель технологического института. На встречу он пришел по просьбе своих студентов, без особого желания, и ожидал увидеть Гитлера в военной форме со свастикой на рукаве. Но оказалось, что лидер нацистов «был в приличном костюме и выглядел вполне респектабельно. Все в нем было скромно». Особенно поразило Шпеера то, что говорил он как-то нерешительно и робко, будто читал лекцию по истории. «Для меня во всем этом было что-то симпатичное и противоречило тому, что пытались изобразить его оппоненты, – истеричный демагог, визжащий и жестикулирующий фанатик в мундире». Постепенно робость исчезла, Гитлер говорил с гипнотической убедительностью, и Шпеера увлекла волна энтузиазма, который он ощущал почти физически, – «она сводила на нет любой скептицизм, любые оговорки».

2

Четко поставленная организационная работа в сочетании с личными качествами Гитлера как вождя партии стала приносить свои плоды. Ширилась социальная база нацизма, на что обратил внимание очередной съезд партии национал-социалистов, состоявшийся в 1929 году в Нюрнберге. Съезд сделал упор на работу в средних слоях населения. На руководящие партийные должности стали принимать выпускников университетов и других представителей буржуазии. Оставив рабочих Геббельсу и Штрассеру, Гитлер взял на себя ветеранов войны и деловых людей, понимая, что без них никогда не придет к власти. В этих целях он вступил в блок с националистическим объединением ветеранов «Стальной шлем» и правой Германской национальной народной партией, возглавляемой магнатом кино и прессы Альфредом Гугенбергом. Этот блок был образован правыми для борьбы против американского, более либерального плана выплаты репараций (план Юнга).

Такой союз мог оказаться для Гитлера опасным, оттолкнув от партии многих приверженцев слева. Но Гитлер был убежден, что сможет удержать обе стороны, и это позволит ему добиться успеха на предстоящем плебисците по плану Юнга.

К этому времени нацисты уже широко пользовались финансовой поддержкой крупных промышленников. На их деньги было куплено для штаб-квартиры партии трехэтажное здание в Мюнхене.

Сам Гитлер в начале сентября переселился в просторную девятикомнатную квартиру в одном из фешенебельных районов Мюнхена. Для присмотра за квартирой он пригласил фрау Райхерт и ее мать, фрау Дахс.

Сестру Ангелу Гитлер оставил в Берхтесгадене вести дом, ставший его собственностью, а Гели, которой уже исполнился 21 год, было разрешено жить в новой квартире дяди Адольфа.

Гели Раубаль

Девушка училась на медицинских курсах в Мюнхене. Чувства Гитлера к племяннице за эти годы не изменились. Дядя стал уже открыто, хотя и весьма осторожно ухаживать за юной родственницей. Их иногда видели вместе в театре или в ресторане. По словам Ханфштенгля, Гитлер был очарован Гели и, как влюбленный подросток, не сводил с нее преданных собачьих глаз. Она таскала дядю Адольфа по магазинам, хотя он признавался Хофману, что ненавидит это занятие.

В то же время Гитлер оставался строгим дядей, не позволяя племяннице бывать с друзьями в театрах и ресторанах. Даже когда Гели убедила покровителя отпустить ее на бал, он выдвинул довольно жесткие условия: сопровождать Гели будут его помощники – Аманн и Хофман, и они же доставят ее домой в 11 часов вечера. Хофман попытался вступиться за девушку, говоря, что она огорчена такой строгостью, но фюрер серьезно ответил другу: «Я люблю Гели и мог бы на ней жениться, но хочу остаться холостяком». То, что Гели считала ограничением, по его мнению, было продиктовано здравым смыслом. «Я не хочу, чтобы она попала в руки какого-нибудь авантюриста или прохвоста», – закончил он разговор.

Но Гели не была единственной женщиной в жизни Гитлера в тот период. Тогда же он стал встречаться и с Евой Браун, своей будущей верной спутницей до конца жизни.

Познакомились они в начале октября 1929 года. Ева, 17-летняя дочь школьного учителя из Мюнхена, красивая и живая блондинка, устроилась продавщицей в фотомагазин Хофмана. Подобно Гели, она предпочитала джаз опере и американские музыкальные комедии – серьезным немецким драмам. По воспоминаниям школьной учительницы фрау фон Хайденабер, Ева считалась в классе возмутительницей спокойствия, она была умной, сообразительной, быстро схватывала суть любого вопроса.

Ева Браун

Однажды Ева задержалась после работы, чтобы привести в порядок папки со снимками, и стояла на лестнице, раскладывая их на верхней полке. «В тот момент, – рассказывала она позже сестре, – пришел хозяин и с ним мужчина со смешными усиками, в светлом плаще и с большой шляпой в руке. Оба они устроились в другом конце комнаты, напротив меня». Заметив, что незнакомец рассматривает ее ноги, девушка смутилась. «В тот день, – вспоминала она, – я укоротила юбку и чувствовала себя неловко, так как не была уверена, что подшила ее ровно». Когда она спустилась, Хофман представил ей мужчину: «Герр Вольф. А это наша прелестная маленькая фройляйн Ева». Несколько минут спустя они втроем уже сидели за пивом и сосисками. «Я была голодна и сразу проглотила сосиску, пригубив ради приличия пива. Пожилой господин говорил мне комплименты. Мы беседовали о музыке, о театре. Я помню, как он все время пожирал меня глазами. Потом, поскольку было уже поздно, я собралась идти домой. Я отказалась от его предложения подвезти меня на «мерседесе». Ты только подумай, что бы сказал папа!» Но прежде чем Ева ушла, Хофман отвел ее в сторону и спросил: «Ты разве не догадалась, кто этот господин? Это же Гитлер! Адольф Гитлер!» – «Неужели?» – удивилась девушка.

С тех пор Гитлер часто заходил в магазин с цветами и конфетами для «прелестной сирены у Хофмана». Изредка он водил девушку в кино или в какой-нибудь малолюдный ресторанчик, но к концу года он стал приходить все реже и реже. Причиной была, видимо, нехитрая ложь «прелестной сирены»: Ева однажды сообщила коллегам, что она любовница Гитлера и что он скоро женится на ней. Узнав об этом, Хофман, уверенный в том, что девушка никогда не была в квартире Гитлера, вызвал ее в кабинет и сделал серьезное внушение. Ева расплакалась и призналась, что все наврала. Фотограф пригрозил ей увольнением, если подобное повторится.

3

Состоявшийся в конце 1929 года плебисцит по плану Юнга завершился победой канцлера Штреземана с его либеральной программой, хотя сам он скоропостижно скончался еще до подсчета голосов. Непрочному блоку Гитлера с национальной народной партией Гугенберга требовалось набрать 21 миллион голосов, чтобы провалить этот план, но собрали они менее шести. Хотя это было сокрушительным ударом для Гугенберга, Гитлер ловко обратил поражение в своего рода победу. Не имея привычки отстаивать проигранное дело, он тем не менее с яростью обрушился на Гугенберга и разорвал союз так же внезапно, как и заключил его. Он исподволь, но уверенно собирал силы, готовя партию к предстоящим парламентским выборам, хотя тогда мало кто принимал нацистов всерьез. В своих мемуарах бывший английский посол в Берлине лорд д'Абернон писал, что начиная с 1924 года Гитлер «уходит в небытие». Такого же мнения придерживался историк Арнольд Тойнби.

А Гитлер работал на победу, считая ее возможной, если удастся привлечь на свою сторону как можно больше рабочих. Для этого требовался какой-нибудь эффектный пропагандистский трюк. Возможность представилась в начале 1930 года в связи с гибелью в Берлине студента-юриста Хорста Весселя. Хорст, сын проповедника, восстал против буржуазной среды и пошел в штурмовики, отличившись в уличных стычках с красными. Он написал стихотворение «Высоко поднимите флаг!», посвященное памяти товарищей, которые «пали от рук Рот-Фронта и реакции». Оно было напечатано в газете «Ангриф» и позднее положено на музыку. Вессель в то время влюбился в бывшую проститутку по имени Эрна и поселился у нее. Решив избавиться от парочки, хозяйка дома попросила помощи у коммунистов. И вот однажды группа красных ворвалась в комнату любовников. Их лидер, который в свое время тоже был с Эрной в интимных отношениях, якобы крикнул: «Получи за это!»– и выстрелил в Весселя. Пытаясь извлечь из этой истории политический капитал, коммунисты поспешили объявить Весселя сутенером, каковым он никогда не был. Геббельс со своей стороны не замедлил сделать из погибшего своего рода Иисуса рабочего класса, каковым он тем более не являлся.

Пока Вессель умирал в больнице, Геббельс сумел превратить эту частную стычку в грандиозный политический митинг во Дворце спорта, который закончился исполнением песни Хорста: «Реют знамена, гремят барабаны, радуются трубы, и из миллионов глоток звучит гимн германской революции: «Высоко поднимите флаг!» Когда 23 февраля Вессель скончался, Геббельс решил завершить пропагандистскую кампанию грандиозными похоронами с выступлением Гитлера. Но у фюрера были серьезные возражения против такой показухи. Его поддержал и Геринг, который вернулся из Швеции, пройдя там курс лечения от наркомании и только что победив на выборах в рейхстаг. Геринг считал ситуацию в Берлине более чем напряженной и не был уверен в том, что можно обеспечить безопасность фюрера. «В конце концов, нас в рейхстаге всего двенадцать, – заявил он, – и у нас просто мало сил, чтобы сделать на этом политический капитал. Если Гитлер приедет в Берлин, это будет красной тряпкой для коммунистических быков, и последствия могут быть катастрофическими».

Гитлер сказался больным, и похороны прошли без него. Геринг был прав. То тут, то там вспыхивали драки, которые затевали красные, нападая на участников похорон. Даже в тот момент, когда Геббельс стоял у могилы, в него из-за ограды полетели камни. Но ответственному за пропаганду именно это и было нужно. «Когда гроб опускался в холодную землю, – писал он, – за воротами раздавались гнусные выкрики недочеловеков. Усопший, все еще оставаясь с нами, поднял усталую руку и указал ею вдаль: вперед, невзирая на могилы! В конце дороги лежит Германия!»

Читая эти патетические строки, невозможно представить себе, каковы же были подлинные отношения между красными и нацистами. Хотя они сражались друг с другом изо дня в день, их связывало своеобразное чувство товарищества. И нередко бывало так, что враги мгновенно объединялись, если в их потасовки в барах и пивных вмешивалась полиция. И те, и другие были одержимы идеей, считая, что цель оправдывает средства. И те, и другие с одинаковым презрением относились ко всяким парламентским процедурам. А минувшей весной в день Первого мая они шли рядом по улицам Берлина, требуя «свободы, работы и хлеба». И тех, и других объединяла общая ненависть к полицейскому комиссару – еврею

Читая эти патетические строки, невозможно представить себе, каковы же были подлинные отношения между красными и нацистами. Хотя они сражались друг с другом изо дня в день, их связывало своеобразное чувство товарищества. И нередко бывало так, что враги мгновенно объединялись, если в их потасовки в барах и пивных вмешивалась полиция. И те, и другие были одержимы идеей, считая, что цель оправдывает средства. И те, и другие с одинаковым презрением относились ко всяким парламентским процедурам. А минувшей весной в день Первого мая они шли рядом по улицам Берлина, требуя «свободы, работы и хлеба». И тех, и других объединяла общая ненависть к полицейскому комиссару – еврею Бернхарду Вайсу; и те, и другие считали полицию смертельным врагом всех революционеров.

Два месяца спустя достоянием гласности стал конфликт между Гитлером и Отто Штрассером. После отъезда брата в Мюнхен Отто стал ведущим обозревателем трех основанных Грегором газет. Несмотря на нацистскую символику, эти газеты стали рупором для выражения крамольных взглядов Отто, часто противоположных позиции Гитлера. В апреле, когда Отто поддержал забастовку рабочих-металлистов в Саксонии, промышленники потребовали, чтобы Гитлер публично отмежевался от Штрассера, если он хочет и дальше получать субсидии.

Угрозы из Мюнхена не возымели действия, и тогда Гитлер приехал в Берлин, надеясь лично повлиять на Отто. Они встречались дважды. В течение почти семи часов Гитлер льстил, обещал и угрожал мятежному журналисту, но разногласия остались. Не уступил ни один, и Отто отказался от соблазнительного предложения возглавить партийную пропаганду, хотя порвал с партией не сразу, надеясь, что Гитлер отойдет от «линии Розенберга».

Кроме того, публичная ссора могла бы повредить партии на предстоящих земельных выборах в Саксонии.

Очевидно, Гитлер счел себя оскорбленным, когда молодой Штрассер выступил против него так откровенно и резко. Однако первое время он не предпринял против своего оппонента никаких открытых мер. Но втайне он действовал: в конце июня Геббельс получил от фюрера прямое указание очистить партию от таких, как Отто и его сторонники. «Пока я руковожу партией, – писал он, – она не будет дискуссионным клубом для безродных литераторов и салонных большевиков. Она останется тем, чем является сегодня, – дисциплинированной организацией, созданной не для глупых доктринеров или политических перелетных птиц, а для борьбы за будущее Германии, в которой будут уничтожены классовые различия и новый германский народ сам решит свою судьбу!» Приказ Гитлера был выполнен в течение нескольких недель. А на призыв Штрассера к социалистам о выходе из нацистской партии откликнулись только двадцать четыре человека. Даже брат Грегор отмежевался от него.

Газеты преподнесли раскол в нацистской партии как сенсацию, но на самой партии это почти не отразилось. Гитлер в этой фракционной борьбе между «севером» и «югом» играл роль великодушного арбитра, который всеми силами стремился к компромиссу. Грегор Штрассер получил высокий пост в руководстве партии, а историю с Отто фюрер преподнес так, будто младший Штрассер был сам виноват в своем исключении. Теперь, наконец, внутрипартийная борьба закончилась, и Гитлер мог сосредоточить всю свою энергию на парламентских выборах в сентябре 1930 года.

4

В предвыборной борьбе Гитлер блестяще использовал подарок судьбы – мировой экономический кризис. В Германии к концу лета 1930 года было уже почти три миллиона безработных, а экономическая политика канцлера Брюнинга еще ухудшила положение. Обращения Гитлера к рабочим в эти месяцы вполне могли соперничать с коммунистическими. «Рабочая Германия! Пробудись! Разорви свои цепи!» – взывал «Ангриф» Геббельса. Бауэрам, которым грозило разорение от падения мировых цен на сельскохозяйственные продукты, Гитлер предложил налоговые льготы и импортные пошлины; среднему классу, не имевшему профсоюзов для защиты своих интересов, – надежду и самоуважение; молодым идеалистам – справедливый новый порядок.

Последняя группа по численности была невелика, но именно оттуда выходили самые преданные и активные его соратники. Они зачарованно внимали его обещаниям установить национальную гармонию и социальную справедливость.

К фюреру шли интеллигенты, представители социальной элиты, аристократы. Весной младший сын кайзера Август Вильгельм радостно сообщал дорогому боевому товарищу Гитлеру, что его приняли в национал-социалистскую партию.

Фюрер в 1930 году приглашал к участию в крестовом походе за возрождение Германии всех немцев независимо от их социальной принадлежности; единственное, что от них требовалось, – это без колебаний следовать за Гитлером в его борьбе против евреев и красных, за жизненное пространство на благо и во славу Германии.

«Вот что мы думали и чувствовали своим сердцем, – писал один старый член партии. – Гитлер, ты наш. Ты говоришь как человек, прошедший фронт и постигший сердцем все наши беды».

Будучи прирожденным политиком, Гитлер постоянно был в гуще масс – пожимал людям руки, целовал детей, кланялся женщинам. Обедал он чаще с рабочими и бюргерами, чем с сановными друзьями, а его простота в обхождении производила впечатление и на клерка, и на лавочника, и на чернорабочего.

Гитлер никогда не забывал уроков ландсбергской тюрьмы: главное – это завоевать массы. Снова и снова он обрушивался на финансовых воротил, красных, марксистов и «систему», которая приносит безработицу, снижает цены на продукцию земледельцев и разоряет средний класс. Он не натравливал класс на класс, а объединял, заставляя немцев испытывать неведомое им доселе чувство – чувство национального единства.

Никогда ранее Германия не подвергалась такой пропагандистской обработке. Геббельс организовал шесть тысяч собраний – в крупных залах, под тентами, на открытом воздухе. Устраивались грандиозные шествия с факелами, города и деревни обклеивались листовками с большими красными буквами. Нацистская

Никогда ранее Германия не подвергалась такой пропагандистской обработке. Геббельс организовал шесть тысяч собраний – в крупных залах, под тентами, на открытом воздухе. Устраивались грандиозные шествия с факелами, города и деревни обклеивались листовками с большими красными буквами. Нацистская машина пропаганды печатала миллионы экземпляров газет, которые часто раздавались бесплатно.

Утром в день выборов Геббельс дал партийным активистам циничный, но практичный совет по ведению кампании: «Делайте это шутя, делайте это серьезно! Ваше обращение с согражданами должно быть таким, к какому они привыкли. Поощряйте их гнев и ярость, направляйте их на должный путь». По всей стране в этот день перед избирательными участками выстроились длинные очереди. В урны было опущено рекордное число бюллетеней – 35 миллионов, на четыре миллиона больше, чем в 1928 году.

Гитлер появился в штабе по выборам сразу после полуночи. Его встретил взволнованный агитатор Адольф Мюллер: «Думаю, мы победили. Мы сможем получить шестьдесят шесть мест!» Гитлер ответил, что если немецкий народ проявит благоразумие, цифра будет больше: «Себе я сказал: если бы это была сотня!» Но на этот раз национал-социалисты получили 107 мест.

В это никак не могли поверить политические соперники Гитлера. Прежде чем объявить окончательный результат, счетчики считали и пересчитывали бюллетени в поисках ошибок, но их не было: нацисты собрали 6 371 000 голосов, более 18 процентов от общего количества. За два года партия Гитлера стала второй после социал-демократов крупнейшей партией рейха. Поспешив объявить Гитлера политическим

В это никак не могли поверить политические соперники Гитлера. Прежде чем объявить окончательный результат, счетчики считали и пересчитывали бюллетени в поисках ошибок, но их не было: нацисты собрали 6 371 000 голосов, более 18 процентов от общего количества. За два года партия Гитлера стала второй после социал-демократов крупнейшей партией рейха. Поспешив объявить Гитлера политическим трупом, социалисты совершили колоссальную ошибку, сосредоточив свои нападки на коммунистах.

Коммунисты тоже получили существенный прирост в 1 326 000 голосов, а социал-демократы потеряли около 60 тысяч. Это означало, что социальную базу нацизма составляют представители среднего класса. Особенно поразительным был рост сторонников Гитлера среди крестьян и лиц с доходами ниже средних в сельских и протестантских районах северных регионов страны, их было много и среди католиков. Начиная с «пивного путча», Гитлер делал ставку на людей разочарованных и отчаявшихся. Теперь он привлек на свою сторону тех, кто ожидал от него улучшения жизни.

13 октября, в день первого заседания нового состава рейхстага, в зал торжественным маршем вошли 107 нацистских депутатов в коричневых рубашках. При поименном представлении они громко отвечали: «Здесь. Хайль Гитлер!» Тони Зендер, депутат от социал-демократической партии, вспоминал: «И это элита арийской расы! Наглая, крикливая банда в мундирах! Я внимательно всматривался в их лица и все больше приходил в ужас: такая масса людей с физиономиями преступников и дегенератов. Какое унижение находиться в одном зале с этой шайкой!»

Речь депутата Грегора Штрассера в рейхстаге внешне выглядела вполне благонамеренной: «Мы будем работать в старой системе, пока еще существует демократия. Мы поддерживаем демократическую Веймарскую республику, пока это нам подходит». Но то, что происходило за стенами рейхстага, бросало зловещую тень на будущее. Сотни штурмовиков рыскали по улицам и били окна еврейских магазинов и кафе.

5

Победа на сентябрьских выборах сделала Гитлера знаменитостью в международном масштабе. Но, как водится, широкая известность доставила лидеру нацистов и немало неприятностей. Это было связано с родственниками фюрера, живущими в Англии. Сбежавший в свое время из дому сводный брат Гитлера, Алоиз-младший, поселился в Дублине и женился на ирландке Бриджит Элизабет Даулинг. Их жизнь не складывалась. Алоиз постоянно менял работу, переезжая из города в город. Он был и официантом, и владельцем ресторанчика в Ливерпуле, и продавцом бритвенных принадлежностей. Ссоры в семье участились после рождения сына Уильяма Патрика. Когда ребенку было три года, Алоиз и Бриджит разошлись, и брат Гитлера вернулся в Германию.

Когда Бриджит и Уильяму Патрику стало известно, какой популярностью пользуется их немецкий родственник, они решили на этом подзаработать, дав серию интервью американским газетам. Тем более, что Алоиз в течение многих лет не оказывал жене и сыну никакой помощи. И вот в начале октября в американской прессе начали появляться беседы с Уильямом Патриком и его фотографии. Пояснительный текст под одним из снимков гласил: «Это... молодой лондонский конторский служащий Уильям Патрик Гитлер – племянник Адольфа Гитлера, нового политического лидера Германии. Он родился в Ливерпуле и почти ничего не может рассказать о жизни и деятельности своего дяди». Тогда Уильям Патрик обратился к отцу с просьбой сообщить ему как можно больше фактов из биографии именитого родственника. Ответ пришел не от Алоиза, а от Адольфа Гитлера. Он потребовал, чтобы племянник с матерью немедленно прибыли в Мюнхен. К письму были приложены билеты. Как вспоминает Уильям Патрик, дядя был вне себя от гнева. На семейном совете, где присутствовали также Ангела и Алоиз, он заявил, что не позволит никому из родственников сесть себе на шею и, более того, зарабатывать популярность и деньги, пользуясь его известностью. Все это, по мнению Гитлера, наносило серьезный ущерб его политической репутации.

Девять лет спустя в интервью газете «Франс суар» Уильям Патрик приводил гневные, почти бессвязные слова Гитлера, сказанные на той мюнхенской встрече. «Эти люди, – кричал фюрер, – не должны знать, кто я. Они не должны знать, откуда я и из какой семьи. Даже в своей книге я ни слова не сказал об этом, ни слова. Проводятся какие-то расследования, посылаются шпионы раскапывать наше прошлое». Лондонским Гитлерам было предложено по возвращении в Англию немедленно сообщить газетчикам о том,

Девять лет спустя в интервью газете «Франс суар» Уильям Патрик приводил гневные, почти бессвязные слова Гитлера, сказанные на той мюнхенской встрече. «Эти люди, – кричал фюрер, – не должны знать, кто я. Они не должны знать, откуда я и из какой семьи. Даже в своей книге я ни слова не сказал об этом, ни слова. Проводятся какие-то расследования, посылаются шпионы раскапывать наше прошлое». Лондонским Гитлерам было предложено по возвращении в Англию немедленно сообщить газетчикам о том, что произошла ошибка и лидер нацистской партии Адольф Гитлер вовсе не их родственник.

После отъезда племянника Гитлер поручил юристу Гансу Франку самым тщательным образом расследовать все обстоятельства, связанные с происхождением его отца – Алоиза Гитлера-старшего, поскольку известные намеки «наглого шантажиста» Уильяма Патрика сделали свое дело: пресса заинтересовалась, не является ли сам фюрер в некоторой степени евреем. Расследование велось в строжайшей тайне, и результаты его не содержали ничего утешительного для Гитлера. Отец его был «незаконнорожденным сыном поварихи по имени Шикльгрубер», которая работала тогда в семье еврея по фамилии Франкенбергер. Более того, глава семейства выплачивал поварихе родительское пособие на ребенка в течение четырнадцати лет, начиная с момента его рождения. Между Франкенбергерами и поварихой (бабушкой Гитлера) велась длительная переписка, «общая тенденция которой заключалась, по мнению Франка, в не выраженном прямо общем понимании заинтересованных лиц, что ребенок женщины Шикльгрубер был зачат в обстоятельствах, налагающих на Франкенбергеров определенные обязательства». Франк в своих выводах не исключал возможности того, что Алоиз Гитлер являлся наполовину евреем, поскольку отцом его мог быть девятнадцатилетний сын Франкенбергера.

Гитлер был потрясен полученными от юриста сведениями и сразу же попытался дать им свое объяснение. Он утверждал, что бабушка попросту шантажировала Франкенбергеров выдумкой об отцовстве и что ему об этом стало известно от самой бабушки и собственного отца. На правду это было мало похоже, поскольку «повариха Шикльгрубер» умерла за сорок лет до рождения внука Адольфа. По воспоминаниям близких к Гитлеру людей, знавших его с 1917 года, «всю свою жизнь он страдал от болезненных сомнений, есть в нем еврейская кровь или нет».

Личные неприятности особо не отразились на популярности фюрера. Неожиданно даже для него самого стала бестселлером «Майн кампф». Уже в 1930 году было продано свыше 54 тысяч экземпляров этой книги, что давало автору приличный доход. Кроме того, 1 января был открыт «Коричневый дом» – новая резиденция партии. Кабинет Гитлера, отделанный в красно-коричневых тонах, располагался на втором этаже. В нем стоял бюст Муссолини, на стене висел портрет Фридриха Великого и картина с изображением первого боя полка, где служил Гитлер в начале войны. Впрочем, как вспоминал Франк, Гитлер там бывал редко. Чаще его можно было найти внизу, в буфете, где он сидел в углу за «фюрерским» столом, под портретом Дитриха Экарта. Но и там ему не сиделось. Спокойная жизнь «Коричневого дома» была не для него. В течение дня фюрера можно было встретить и на собрании, и на митинге, и на встрече с крупными промышленниками и финансистами.

Предметом особого беспокойства для Гитлера с некоторых пор стали СА. Штурмовики всегда гордились своей решительностью и указания фюрера о необходимости действовать только в рамках закона всерьез не принимали. Кроме того, среди них было много идеалистов и социалистов, чья революционная настроенность почти ничем не отличалась от коммунистической. У Гитлера с самого начала возникли трения с лидерами штурмовиков, которые стремились сделать из СА военное подразделение партии. По мнению же Гитлера и других высших партийных чиновников, основная задача штурмовых отрядов заключалась в том, чтобы обеспечить порядок и дисциплину на митингах, собраниях, встречах, а кроме того, взять на себя защиту партии от любых насильственных действий со стороны политических противников. Подобные требования вынудили уйти в отставку признанных лидеров СА – капитана Рема, а за тем и Пфеффера фон Золомона.

Но недовольство своих шефов разделяли и многие рядовые штурмовики. Например, в Берлине коричневорубашечники отказались выполнять функции простых охранников на партийных митингах, и после того, как их требования, прежде всего материальные, были отвергнуты Геббельсом, один из штурмовиков потерял контроль над собой и обстрелял местную штаб-квартиру партии. Потребовалось личное вмешательство Гитлера, чтобы прекратить бунт. Фюрер появился перед штурмовиками в сопровождении вооруженных эсэсовцев и, подобно снисходительному отцу, просил, обещал и призывал к примирению, сводя все дело к личным отношениям. Успокоив штурмовиков обещанием, что отныне командовать СА будет он сам, Гитлер вернулся к предвыборной борьбе.

Конечно, у фюрера не было ни времени, ни желания всерьез взвалить на себя такую обузу, и в начале января 1931 года новым начальником штаба СА был вновь назначен Рем, незадолго до того возвратившийся из Боливии, куда он отправился в добровольную ссылку после ссоры с Гитлером. Капитану была обещана относительная свобода действий в перестройке внутренней структуры этой организации, которая насчитывала к тому времени 60 тысяч человек.

Но берлинские штурмовики не успокаивались. Во-первых, не были удовлетворены их основные претензии, во-вторых, их руководитель капитан Вальтер Штеннес был возмущен действиями Гитлера, который, по его мнению, слишком часто менял свои решения, что приводило к неразберихе и недоразумениям. Последней каплей был приказ Гитлера от 20 февраля 1931 года, в котором СА и СС предписывалось прекратить столкновения с красными и евреями на улицах, и последовавшее за ним заявление о том, что партия будет неукоснительно выполнять постановление правительства о необходимости получать предварительное согласие полиции на проведение митингов и других публичных акций. Разгневанный Штеннес осудил капитуляцию перед властями и 31 марта созвал секретное совещание лидеров СА, на котором было решено выступить против Гитлера. Фюрер, пытаясь решить дело миром, вызвал Штеннеса в Мюнхен, где ему предлагался новый пост. Тот приехать отказался. Тогда Гитлер приказал СС навести порядок, и за двадцать четыре часа «мини-путч» был подавлен.

4 апреля «Ангриф» и «Фелькишер беобахтер» опубликовали статьи Гитлера с осуждением «путча» Штеннеса. Фюрер подтвердил, что социализм всегда был важной частью программы национал-социалистов, но подверг критике пробравшихся в нее «шутов салонного большевизма и салонного социализма». Он утверждал, что Штеннес был одним из этих «шутов» и пытался «протащить в СА коммунистические по своей сути взгляды». Увольнение Штеннеса и горстки его последователей не вызвало открытых протестов. Кстати, эта история показала и двуличие Геббельса, который, публично одобряя распоряжения фюрера, втайне подталкивал штурмовиков к активным действиям на улицах. Но ловкий «пропагандист» вышел сухим из воды.

Чтобы избежать в дальнейшем подобных эксцессов, Гитлер поставил во главе берлинского СА преданного ему лидера эсэсовцев Генриха Гиммлера.

Летом 1931 года серьезно осложнилась личная жизнь Гитлера. Ему стало известно об интимной связи любимой племянницы Гели Раубаль с его шофером Морицем и о тайном их обручении. Узнав об этом, Гитлер рассвирепел и немедленно уволил Морица.

Близкие к фюреру люди по-разному трактовали его отношения с хорошенькой племянницей. Экономка Гитлера Анни Винтер считала, что он относился к Гели как отец. Но девушка, по ее мнению, «была легкомысленной, пыталась соблазнить любого, в том числе Гитлера, а он просто хотел ее защитить». Как бы там ни было, но Гели в определенном смысле стала узницей в просторной квартире дяди. Он никуда не позволял ей выходить одной, и даже на уроки пения ее кто-нибудь всегда сопровождал. Гели часто жаловалась, что такой контроль со стороны именитого родственника не дает ей возможности жить собственной жизнью и встречаться с молодыми людьми ее возраста.

Однажды вечером Ханфштенгли встретили Гитлера с Гели в театре и зашли с ними в ресторан поужинать. Ханфштенгль заметил, что Гели было скучно, она оглядывалась на другие столы, чувствовалось, что ей все надоело. Хелен тоже считала, что девушка тяготится своими отношениями с дядей. Но, по мнению фрау Винтер, инициатива исходила не от Гитлера, а от самой Гели. «Она, естественно, хотела стать фрау Гитлер, он ведь был свободен, но Гели флиртовала со всеми и была несерьезной девушкой».

Несомненно, популярность дяди производила впечатление на Гели. Каждый раз, когда они появлялись в ресторане, их столик сразу же окружали восторженные поклонники и особенно поклонницы, которые целовали фюреру руки и просили дать автограф. В то же время было очевидно, что чувства Гитлера к племяннице были отнюдь не родственными. Как утверждал Мориц, «он любил ее, но это была странная любовь, которая не отваживалась до конца проявить себя».

Были и такие, кто утверждал, что Гитлер и Гели были настоящими любовниками. Отто Штрассер в своем нашумевшем разоблачении утверждал даже, что у них была половая связь в извращенной форме. Но этому мало кто верил даже среди недругов Гитлера. Он, безусловно, глубоко любил племянницу, но маловероятно, что между ними была половая близость. Фюрер был слишком сдержанным, чтобы позволить себе открыто ухаживать за женщиной, и слишком осторожным, чтобы губить свою политическую карьеру, поселив любовницу в своей квартире, тем более, что она была дочерью его сводной сестры.

Осенью 1931 года Гели увлеклась молодым художником из Вены. Разумеется, Гитлер вскоре узнал об их связи и устроил племяннице очередной скандал, вынудив ее порвать с возлюбленным. Обозленная Гели через несколько дней уехала в Берхтесгаден к матери. Гитлер потребовал немедленного ее возвращения в Мюнхен. Гели вынуждена была подчиниться. 17 сентября между ними произошла крупная ссора – девушка была возмущена тем, что дядя запрещает ей съездить в Вену, а сам уезжает в Нюрнберг на какое-то очередное совещание.

Страсти достигли своего накала за обедом, когда Гели выскочила из-за стола и заперлась в своей комнате. Но услышав, что дядя спускается вниз встретить прибывшего за ним Хофмана, она вышла попрощаться.

Гитлер подошел к ней, погладил ее по щеке и что-то тихо прошептал. Позднее Гели, вновь уходя к себе, сказала экономке: «Честное слово, у меня с дядей ничего нет и не было».

«Мерседес» Гитлера мчался по улицам Мюнхена, фюрер сидел молча. Но вдруг он повернулся к Хофману и сказал: «Не знаю почему, но у меня какие-то странные предчувствия». Хофман, желая отвлечь его от мрачных мыслей, стал объяснять это влиянием сезонных альпийских ветров. Гитлер промолчал.

Тем временем в квартире Гитлера происходило следующее. Гели, роясь в карманах куртки дяди, нашла письмо, написанное на листке голубой бумаги. Позднее Анни Винтер заметила, что девушка гневно его разорвала и выбросила в мусорную корзину. Любопытная экономка сложила клочки и прочитала: «Дорогой герр Гитлер. Спасибо еще раз за чудесное приглашение в театр. Это был памятный вечер. Я очень Вам благодарна за доброту и считаю часы до нашей следующей встречи. Ваша Ева». Письмо было от Евы Браун, с которой Гитлер несколько месяцев назад возобновил тайную связь.

Гели заперлась в комнате, приказав не беспокоить ее. Но подавленное настроение девушки не насторожило фрау Винтер, которая, как обычно, вечером ушла домой. Фрау Райхерт с матерью легли спать. Ночью они услышали какой-то глухой хлопок, но не придали этому значения: они тоже привыкли к выходкам капризной девицы.

Но утром кухарка встревожилась, когда Гели не вышла из комнаты, а ее дверь оказалась запертой. Она позвонила Аманну и Шварцу, которые вызвали слесаря. Гели лежала на полу, рядом валялся пистолет. Она выстрелила себе в сердце.

В то утро Гитлер и Хофман выехали из Нюрнберга в Гамбург. Когда «мерседес» уже был на городской окраине, Гитлер заметил, что их преследует какая-то машина. Опасаясь покушения, он уже хотел приказать шоферу увеличить скорость, но увидел, что в поравнявшемся с ними такси рядом с водителем сидит посыльный из отеля и жестами просит остановиться. Посыльный сообщил, что из Мюнхена звонит Гесс и требует немедленного разговора с фюрером. Гитлер приказал повернуть обратно. Вбежав в вестибюль, он бросился к телефону. Дверь в кабину осталась открытой, и Хофман слышал разговор. После короткой паузы Гитлер воскликнул: «О Боже, это ужасно!», а потом истерически завизжал: «Гесс, ответь мне – она еще жива, да или нет?» Но Гесс, вероятно, уже положил трубку.

Гели Раубаль

«Горе Гитлера было невообразимым, – вспоминал Хофман. – На предельной скорости мы мчались в Мюнхен. В зеркало я мог наблюдать лицо фюрера. Он сидел; стиснув зубы, глядя вперед невидящими глазами». Когда они прибыли, тело Гели уже вынесли. Поскольку была суббота, то сообщения о ее смерти появились в газетах только в понедельник. А по городу поползли слухи, что фюрер сам разделался с племянницей. Убитый горем Гитлер сказал своему адвокату Франку, что эта клеветническая кампания убьет его, что он уйдет из политики и больше никогда не появится на людях. Хофман увез его в загородный дом одного из знакомых, где никто в то время не жил. Новый шофер Юлиус Шрек спрятал пистолет фюрера, опасаясь, что тот может застрелиться.

Как только Гитлер оказался в отведенной ему комнате, он со сцепленными за спиной руками начал шагать взад-вперед. Так продолжалось всю ночь. На рассвете Хофман постучал в дверь. Ответа не было. Он вошел. Гитлер продолжал шагать, уставившись в одну точку.

От еды, несмотря на уговоры, Гитлер отказывался в течение двух суток. За это время он один-единственный раз подошел к телефону узнать, какие меры принял Франк для прекращения клеветнической кампании в прессе.

Наконец пришло сообщение, что Гели похоронена в Вене. Хотя Гитлеру из-за его нацистских взглядов въезд в Австрию был запрещен, вечером того же дня «мерседес» фюрера пересек границу. Все обошлось. Не доезжая до Вены, Гитлер с Хофманом пересели в другую машину, чтобы не привлекать внимания, и поехали прямо на кладбище. На мраморной плите были высечены слова: «Здесь покоится наше любимое дитя Гели. Она была для нас лучом солнца. Родилась 4 июня 1908 г., умерла 18 сентября 1931 г. Семья Раубаль». На могилу легли цветы.

На кладбище Гитлера встретил лидер австрийских нацистов Альфред Фрауэнфельд. У него приезжие позавтракали. И здесь Гитлер впервые заговорил, но не о случившейся трагедии, а о будущем Германии. В словах о том, что он придет к власти не позднее чем в 1933 году, звучала жесткая уверенность. Сев в машину, он долго и пристально всматривался вдаль и, наконец, словно думая вслух, произнес: «Итак, борьба начинается, и мы победим».

Через несколько дней фюрер отправился в обычную поездку на очередное совещание. За завтраком в гостинице он неожиданно отказался есть ветчину. «Это то же самое, что есть труп!» – сказал он Герингу. Теперь уже ничто в мире не заставит его снова есть мясо. По словам фрау Гесс, отныне Гитлер действительно перестал употреблять мясо, если не считать запеченной в тесте печенки.

Тот, кто пришел на его выступление, увидел перед собой прежнего фюрера – блестящего оратора, искусного психолога, великолепно владеющего аудиторией. Тяжелую депрессию он переживал дважды – в госпитале, будучи слепым, и в ландсбергской тюрьме. Но, похоже, такого рода состояние было для Гитлера своеобразной формой душевного возрождения, ибо каждый раз он выходил из глубин отчаяния с новой энергией и целеустремленностью. Это было его третье воскрешение.
Ответить с цитированием
  #26  
Старый 13.03.2018, 15:35
Аватар для Русская историческая библиотека
Русская историческая библиотека Русская историческая библиотека вне форума
Местный
 
Регистрация: 19.12.2015
Сообщений: 426
Сказал(а) спасибо: 0
Поблагодарили 0 раз(а) в 0 сообщениях
Вес репутации: 3
Русская историческая библиотека на пути к лучшему
По умолчанию Поход на Рим итальянских фашистов

http://rushist.com/index.php/mussoli...kikh-fashistov
5. ЗАВОЕВАНИЕ ВЛАСТИ

(начало)

Поход на Рим


Муссолини знал, что у него не будет шанса на победу, если против мятежа будет приведена в действие армия, и потому прилагал все усилия, вербуя сторонников среди офицеров и бывших военнослужащих. Три или четыре отставных генерала, с которыми он консультировался о тактике восстания, многие другие офицеры пониже чином симпатизировали ему, однако трудно себе представить, чтобы подавляющее большинство военных поддержало вооруженное восстание против короля. Мощный союз «бывших участников войны» был активно настроен против фашизма. Бывший глава штаба армии генерал Бадольо считал, что фашизм будет сокрушен при первом же выстреле, после какого-нибудь десятка арестов. Так же оценивали создавшееся положение другие старшие офицеры.

Вернувшись из Неаполя в Милан, Муссолини старался не подавать виду, что затевается что-то необычное. В то время как его коллеги спокойно проводили мобилизацию сквадристов для окончательного рывка, он редко появлялся в своем кабинете. У него вошло в привычку на весь день выезжать за город или ходить на вечерние представления в театр. Однако Муссолини вел частные беседы с ведущими выразителями общественного мнения Милана и убедил некоторых из них в том, что экономика только выиграет, если в правительстве будут фашисты. Он повторял, что хочет сбалансированного бюджета, меньшей бюрократии, более стабильного денежного обращения и снижения инфляции. Естественно, он не сделал ни малейшего намека на готовящийся неприятный сюрприз. Наоборот, он гарантировал, что армия его чернорубашечников будет распущена сразу после победы.

Тем временем другие фашисты налаживали контакты с отдельными вождями либералов, давая каждому из них понять особо и секретно, что фашисты удовольствуются скромным представительством в коалиции, которую возглавит один из них. Бывшие премьер-министры верили в эти предложения, хотя и знали, что Муссолини формирует огромную личную армию и в любой момент готов использовать ее в собственных целях. Факта все еще отказывался объявить страну в состоянии опасности или призвать резервистов. Вечером 27 октября, когда нависла явная угроза гражданской войны, он отклонил требование командующего римским гарнизоном генерала Пальезе ввести военное положение. По мере того как проходили часы, Муссолини приобретал все большую уверенность в том, что правящие классы примирились с необходимостью принять почти все, что бы он от них не потребовал.

В ночь с 27 на 28 октября фашистские сквадры начали занимать телефонные станции и правительственные учреждения. После полуночи Факта наконец решился действовать. Поспешно созванные министры единодушно согласились с ним посоветовать королю ввести в действие армию, а Пальезе опять уверил их, что назревающее восстание будет раздавлено в считанные часы. Министрам даже в голову не могло прийти, что король отступит от конституции и отклонит их совет.

Виктор Эммануил был робким человеком. Он не желал идти против конституции, но знал, что у либеральных лидеров нет ответа на возникший вследствие бездействия парламента и растущей в стране анархии тупик. При таком характере его мог перетянуть на свою сторону каждый, кто обладал твердостью н был способен прекратить беспорядки, особенно, если он выступал за расширение империи и мог постоять за интересы итальянцев лучше, чем это сделал Орландо на переговорах в Версале. Король вместе со все возрастающим числом других государственных деятелей уже пришел к решению ввести в кабинет Муссолини на какую-нибудь второстепенную роль и тем самым разрешить политический кризис. Он видел свой основной долг в том, чтобы избежать вспышки вооруженного восстания. Король говорил, что отречется от престола, если начнется гражданская война.

На рассвете 28 октября в два часа ночи королю доложили, что в Милане и других городах начались восстания. Он тут же согласился с официальным предложением кабинета объявить о критической обстановке в государстве и использовать армию для введения военного положения. Был поспешно подготовлен необходимый декрет. Во время завтрака премьер-министр вернулся, чтобы получить формальную королевскую подпись – вооруженные силы были уже приведены в действие для подавления бунта. Фашисты почти не оказывали сопротивления; здания, захваченные накануне ночью, опять перешли в руки властей, а дороги и железнодорожные станции были заблокированы, чтобы пресечь поход в Рим. Не только правое крыло националистической партии, но даже некоторые из фашистских иерархов, включая Чезаре де Векки, одного из четырех назначенных командиров «похода», будучи поставлены перед выбором, заявили, что подчинятся королю – велся даже разговор о том, чтобы в случае необходимости убить Муссолини.

Тем временем в Милане приблизительно в 6 часов утра фашистский лидер прибыл в свой офис и с помощью штата служащих забаррикадировался как бы на случай осады. Не дождавшись официального указа, войска уже развернулись на городских улицах. Был составлен приказ об аресте Муссолини. Однако фашисты дали понять префекту Милана Альфредо Лусиньоли, что он получит место в кабинете, если проигнорирует этот приказ. Отказ Лусиньоли от действий явился решающим фактором в успехе мятежа. Основным мотивом было честолюбивое стремление или, по крайней мере, страх потерять насиженное место, если фашисты победят, и, конечно же, давление со стороны некоторых богатых миланцев.

Еще более существенным было то, что король изменил свое мнение – он вдруг отказался подписать указ, согласно которому были отданы распоряжения несколько часов назад. Отказ от единодушного совета кабинета был нарушением конституции. Но Виктор Эммануил не верил в способность Факты держать ситуацию под контролем; более того, не подписывать указ ему тайком посоветовали сторонники Саландры, надеявшиеся, что это заставит Факту уйти в отставку и даст им шанс сформировать правительство. Король был проинформирован также – тайно и неточно наверняка с намерением ввести его в заблуждение, что фашистские вооруженные отряды численно превосходят армию, которая не сможет защитить Рим от нападения.

Его решение за одну минуту превратило фашистов из организации, объявленной вне закона, в кандидатов на правительственные должности. Как только Факта сложил с себя полномочия, на пост премьер-министра был приглашен Саландра, который попросил Муссолини присоединиться к новой коалиции. Но он отказался, как предполагают,– набивал себе цену. В результате Саландра был вынужден отступиться и, опасаясь, что выбор может пасть на Джолитти, посоветовал королю назначить главой правительства Муссолини – человека, возглавившего вооруженное восстание против государственной власти, чья личная армия была ответственна за бесчисленные зверства. 29 октября король последовал этому совету, и Муссолини, которому было всего тридцать девять лет, стал двадцать седьмым премьер-министром Италии.

Но фашистский лидер не мог быть удовлетворен чем-то столь ненадежным, как королевское назначение. Ему нужно было реализовать миф о походе на Рим 300 000 вооруженных фашистов, чтобы предъявить «ультиматум» королю. В конечном итоге, действительно возникла легенда о Муссолини, переходящем Рубикон во главе своих легионов. В действительности же у него было куда меньше готовых к походу ополченцев, и у большинства из них вообще не было оружия. Они совершенно не были способны противостоять войскам римского гарнизона с их пулеметами и бронемашинами. Фактически 400 полицейских оказалось бы достаточно, чтобы сдержать цепи фашистов задолго до того, как они подошли бы к Риму. Впоследствии Муссолини в частной беседе отмечал это с забавным удовлетворением. Фактически его отряды пришли в Рим лишь спустя двадцать четыре часа после того, как его попросили сформировать правительство, когда генерал Пальезе издал приказ пропустить их в город. На зато теперь их ожидали фотографы, желающие запечатлеть это событие, и вскоре появился миф о фашистах, завоевавших власть путем вооруженного восстания и гражданской войны, в которой они потеряли 3000 человек. Эти вымышленные 3000 «фашистских мучеников» вскоре заняли подобающее место в книгах по истории.

Муссолини не спешил покидать Милан. Ему понадобилось несколько часов, чтобы организовать себе трогательные проводы на железнодорожном вокзале и приказать фиктивному «походу» прекратить действия. Чтобы усилить атмосферу кризиса, он объявил, что готов править с помощью силы – если понадобится, пулеметов, а на деле отдал приказ своим сквадристам вновь разгромить типографии оппозиционных газет. Было важно помешать широкой публике узнавать что бы то ни было, кроме фашистской версии событий. Какое-то время он подумывал о том, чтобы выйти из спального вагона на какой-нибудь станции, не доезжая Рима, и въехать в город верхом на коне в сопровождении эскорта чернорубашечников, но риск показаться смешным был слишком велик. Поэтому Муссолини проделал весь путь на поезде и прибыл в Рим утром 30 октября. В тот же вечер он передал королю список министров, в котором фашисты составляли меньшинство. Редко когда премьер-министр проявлял подобную прыть так стремительно находя кандидатов, готовых примкнуть к его кабинету.

К этому времени в Рим начали прибывать чернорубашечники. Произошло несколько известных эпизодов их открытых нападений. Издателя одной либеральной газеты силой заставили выпить «фашистское лекарство» (то есть касторовое масло); в социалистических газетах и книжных магазинах были произведены обыски, и горы книг сожжены прямо на улице; магазины были разграблены, дома, принадлежащие политическим противникам, разгромлены, а иностранные посольства заставили вывесить итальянские флаги. Тут же, среди всеобщей суматохи, было рассмотрено несколько частных жалоб, в результате чего расправились более чем с десятком человек. Некоторые фашисты были недовольны слишком малым числом трупов, и впоследствии Муссолини замечал, что в те «лучезарные октябрьские дни» ему следовало бы поставить к стенке и расстрелять гораздо больше людей.

"Поход на Рим" 1922. Впереди - Муссолини, Чезаре де Векки и Микеле Бьянки

Цепь насильственных акций прокатилась по всей Италии. Такое чрезмерное «поднятие духа» должно было бы вызывать тревогу. И хотя лира на иностранных фондовых биржах круто падала, итальянский рынок акций отмечал удовлетворительный уровень. Маркони телеграфировал Муссолини свои поздравления; Джолитти и Саландра, два старейших члена либеральной партии, выражали одобрение. Даже крайне левые не пожелали выступить с решительным протестом.

Муссолини боялся, что может быть объявлена всеобщая забастовка, но лидеры социалистов остались пассивными. В то время как в Германии забастовка парализовала путч Каппа, итальянскому железнодорожному служащему было все равно, каким поездом воспользовался Муссолини, чтобы победоносно въехать в Рим.

Отсутствие сопротивления указывает, что у народа не хватало доверия к либеральным лидерам, и он был готов покорно, если не сказать с удовольствием, принять новое правительство. Страх перед коммунизмом был лишь незначительным поводом, так как коммунистической угрозы в действительности не существовало. Гораздо более реальный страх испытывали те из состоятельных людей, кто боялся возвращения к власти Джолитти меньше, чем политики высоких налогов и социальных реформ. Еще более широко было распространено убеждение, что фашизм – альтернатива анархии. Лишь немногие были встревожены тем фактом, что анархия умышленно раздувалась самими фашистами. В Риме проходили народные демонстрации, выражавшие радость, весь город охватило праздничное настроение. Веселые толпы шествовали по улицам, украшенным национальными флагами, аплодируя решению короля не вводить военное положение. Иностранные журналисты писали, что торговцы цветами истощили весь запас товара, так как город был внезапно охвачен «лихорадкой наслаждения».
Ответить с цитированием
  #27  
Старый 13.03.2018, 15:36
Аватар для Русская историческая библиотека
Русская историческая библиотека Русская историческая библиотека вне форума
Местный
 
Регистрация: 19.12.2015
Сообщений: 426
Сказал(а) спасибо: 0
Поблагодарили 0 раз(а) в 0 сообщениях
Вес репутации: 3
Русская историческая библиотека на пути к лучшему
По умолчанию Муссолини у власти

5. ЗАВОЕВАНИЕ ВЛАСТИ

(окончание)

Первые месяцы у власти


Муссолини и Итало Бальбо, 1923

Имея всего тридцать два депутата-фашиста и испытывая крайнюю необходимость закрепиться на достигнутых рубежах, Муссолини видел первостепенную задачу в завоевании большинства голосов в парламенте. Поэтому он сформировал коалиционное правительство, которое включило католических «пополяри», националистическую партию и представителей большинства либеральных фракций. Никто не отказался от его приглашения присоединиться; даже один социалист чуть не стал министром, но новый премьер в последний момент переменил решение. Большинство их видных фашистов были весьма раздражены, так как надеялись на чисто фашистское правительство. Но Муссолини оказался гораздо более проницательным и уже предвидел, что его преданные товарищи могут основательно ему помешать. Он оставил для себя два самых важных поста – министра иностранных и министра внутренних дел.

Чтобы создать видимость нормализации обстановки, Муссолини издал приказ о немедленной демобилизации своих самовольно организовавшихся войск. Однако сначала те отряды, которые находились в других местах, были доставлены в Рим на грузовиках или поездах, и 31 октября им было позволено пройти парадом мимо королевского дворца. Муссолини нужно было сфабриковать больше свидетельств насильственного завоевания власти. Сам он не наблюдал за парадом; согласно одной версии, он провел большую часть дня со знакомой дамой. Но как только демонстрация закончилась, чернорубашечники сразу же были развезены по домам на специальных поездах. Важно было, чтобы каждый, особенно депутаты парламента, поняли, что Муссолини может управлять своими отрядами и что он один в силах возвратить Италии спокойствие.

Не имея достаточного опыта работы в правительстве, Муссолини не устрашился стоящей перед ним задачи, и этот факт свидетельствует о его способностях и самоуверенности. Все его новые министры, за исключением одного, перешедшего из кабинета Факты, были одинаково неопытны. На первом же заседании кабинета премьер уверенно отбросил свою обычную политику – пацифизм, национальную дисциплину и экономию бюджета. Многие фашисты ожидали, что Муссолини откажется от конституции и установит военный режим, но, что бы он ни говорил но этому поводу, он понимал, что находится у власти не благодаря революции, а в результате целой цепи компромиссов с королем и представителями прежнего либерального режима. У него не было предварительно обдуманных решений, которые он мог бы навязать; ему нужно было действовать постепенно, с согласия и желательно с помощью других. Он понимал не только то, что фашистской партии нужны способные люди, но и то, что, пока он не укрепит свою власть, привычная независимость «расов» может оказаться для него опасной – более опасной, чем либералы, на поддержку которых он вынужден был полагаться до тех нор, пока основательно не окопается на новом месте.

Муссолини занял номер в роскошной гостинице, где его охрана из плохо одетых чернорубашечников чувствовала себя не в своей тарелке. Он уделял много времени журналистам, стараясь изо всех сил показать, что относится к другим фашистским лидерам снисходительно и даже с презрением. Одному иностранному репортеру он объяснил секрет своего политического успеха: «Оставьте пыл, не давайте чувствам завладеть вашим сердцем, потому что преданность и дружба должны содействовать одной единственной важной цели – власти». Он утверждал, что ему мучительна необходимость подчинять людей своей воле. В политике не бывает правых и неправых – только сила. Он добавлял, что собирается улучшить условия жизни бедняков, а для буржуазии у него про запас есть кое-какие неприятные сюрпризы и что никому не будет позволено играть в политические игры без его участия. Клара Шеридан, журналистка, пользовавшаяся его особым вниманием, отмечала, что единственными картинами у него в номере были его собственные портреты. Ради нее Муссолини напускал на себя вид сильной личности, но она догадывалась, что он просто слабый человек, находящийся под контролем своего окружения,– гораздо менее впечатляющая фигура, чем Ленин, Кемаль и другие известные ей лидеры.

Среди прочих случайных замечаний – вообще-то он был очень сдержан – Муссолини обронил несколько слов о том, что фашизм готов продержаться у власти двадцать лет, так как старый либеральный порядок разрушен навсегда. Его не интересовали такие oi влеченные понятия, как «свобода»; гораздо лучше звучало слово «дисциплина», и он намеревался заставить итальянцев повиноваться – то есть делать нечто такое, чего они никогда не делали раньше. Если будет необходимо, он готов провозгласить себя «главой реакционеров», у него уже имелись планы по созданию специального министерства полиции. Когда-то Муссолини научился у своего отца, как закалять сталь; теперь перед ним стояла более трудная задача: как «управлять душами».

16 ноября Муссолини предстал перед парламентом, где некоторые представители его партии появились в форме фашистской милиции, зловеще грохоча сапогами и звеня шпорами. Сбросив маску, с хорошо отработанной усмешкой, Муссолини обрушился на депутатов с самой, по его словам, «антипарламентской речью, когда-либо зафиксированной в истории». И хотя он не собирался упразднять конституцию – по крайней мере, сейчас – он насмехался над членами парламента, говоря, что ему ничего не стоит превратить этот унылый зал в бивуак для своих отрядов. Грозя, что может прийти к решению управлять без их помощи, полагаясь лишь на «фашистских революционеров», он потребовал всей полноты власти для внесения в закон необходимых изменений.

Как ни странно, либералы не были особенно задеты этой речью. Им было приятно сознавать, что его презрение направлено на крайне левых, которые, в свою очередь, думали обратное. Социалисты хотя и проголосовали в одиночестве против наглого требования Муссолини, однако приветствовали его с большим энтузиазмом, когда поняли, что эпоха власти либералов действительно закончилась. Один или два депутата осмелились указать на то, что не может заслуживать доверия человек, поддерживавший в свое время дезертирство из армии и цареубийство и провозглашавший в 1919 году программу, мало отличавшуюся от большевистской. Но Муссолини застращал их потоком междометий – он говорил восемьдесят пять минут и ни разу не был призван к порядку.

Фашисты составляли в палате незначительное меньшинство, но неожиданно рядом с ними стали заполнять места крайне правые. Подавляющее большинство депутатов выразило Муссолини вотум доверия. Против выступили лишь социалисты и коммунисты. Зал во время дебатов покинул только Нитти. Амендола оказался одним из семи воздержавшихся депутатов. Пятеро бывших премьер-министров-либералов проголосовали с большинством. Саландра так объяснил свой поступок: хотя ему и стыдно видеть унижение депутатов, но ведь они сами навлекли это на себя. Джолитти, не будучи осведомленным о предательском поведении Муссолини в июне 1921 года, сказал, что он одобряет его речь во всей полноте. Даже социалистический лидер Филиппе Турати заметил, что укрепление Муссолини у власти может принести стране только пользу.

Сенат, где вообще почти не было фашистов, также поддержал Муссолини, даже еще более убедительным большинством, чем палата, несмотря на то, что Муссолини открыто насмехался над ним. Лишь двадцать шесть сенаторов проголосовали против передачи Муссолини всей полноты власти. Незначительное число выступивших от оппозиции были заглушены криками. Либеральный экономист Луиджи Айнауди был среди тех, кто добился особого почета, выразив, как и Луиджи Альбертини, издатель либерально-консервативной газеты «Корьере делла Серра», свой восторг заявлением, что фашизм «спас Италию от угрозы социализма». Другие ораторы умоляли Муссолини идти дальше и установить диктатуру. После этих дебатов сенаторы наперебой ринулись поздравлять нового премьер-министра и жать ему руку. Они предоставили ему полную власть управлять и устанавливать налоги, не спрашивая одобрения у парламента.

Муссолини с самого начала понимал, что его первостепенной заботой должна стать внешняя политика. Говоря о внутреннем порядке, он указывал, что сильная позиция в международных делах укрепит его престиж внутри страны. Он предусмотрительно отказывался от любого намерения, из-за которого мог бы выглядеть опасным для иностранных держав, несмотря на уже выраженную им точку зрения, что мир – это «всего лишь передышка между войнами». Муссолини следовал в иностранной политике принципу: «фашизм не годится на экспорт», хотя и сопровождал это высказывание часто повторяемым и слегка угрожающим междометием, давая понять, что с течением времени выявится истинная фашистская международная политика.

Первыми шагами в иностранных делах стало перемещение министерства из палаццо делла Консульта в гораздо более скромное палаццо Киджи. Первое из этих помещений, находясь рядом с королевским дворцом, не предоставляло возможности для всяких массовых уличных сцен, дирижером которых Муссолини намеревался стать, в то время как палаццо Киджи имело балкон, выходивший на шумную площадь в центре Рима. Муссолини настоял на переезде в течение недели. Это сопровождалось значительным беспорядком в архивах, в результате чего стало трудно находить необходимые для правильного ведения политики документы. Но ему помогало то, что большинство послов приветствовали более властный стиль в дипломатии.

Не пробыв в новой должности и недели, Муссолини решил собрать в Лозанне конгресс для обсуждения мирного договора с турками. И хотя ему нечего было вынести на обсуждение этого вопроса, он воспользовался шансом, чтобы привлечь к себе внимание и без особых осложнений склонить другие страны отнестись к фашизму более серьезно. Сначала, он попытался перенести конгресс на Капри, потом – в Территет, швейцарский город близ итальянской границы, но было уже поздно что-либо менять. Французские и английские делегаты, прибывшие в Лозанну, были крайне удивлены безапелляционными указаниями относительно того, что Муссолини ждет их в Территете для предварительных переговоров. Они удивились еще больше, когда увидели его самого, окруженного фалангой чернорубашечников и оркестром, игравшим новый фашистский гимн «Джиовинеццу». Единственным пунктом этих предварительных переговоров оказалось настойчивое желание Муссолини, чтобы делегаты дали публичное обещание вести переговоры с Италией на равных. Служащие министерства считали это странное требование просто неприличным, однако оно было представлено газетами, как первая дипломатическая победа Италии после 1860 года.

Несмотря на то что конгресс продолжался несколько месяцев, Муссолини пробыл на нем всего два дня, в течение которых «ни разу не вышел из дому без сопровождения дюжих телохранителей». Но за эти два дня он сделал по меньшей мере одиннадцать заявлений для прессы, пуская в ход перед иностранными журналистами тщательно отработанное пренебрежение. Журналисты были рады возможности писать об этой мало известной личности. Они нашли его эгоцентричным, самовлюбленным, просто упивавшимся новизной широкого общественного внимания. Один из этих корреспондентов, Эрнест Хемингуэй, отмечал, что молодой премьер, казалось, был все время озабочен лишь тем, с какими заголовками выйдут на следующий день газеты, и поэтому гораздо больше интересовался журналистами, чем самим конгрессом. Придя на одну из пресс-конференций, Хемингуэй увидел «увлекшегося чтением диктатора»– Муссолини, хмуря брови, смотрел в книгу, притворяясь, будто не замечает, что аудитория уже готова к работе. Хемингуэй приподнялся на цыпочки и увидел, что эта книга была франко-английским словарем, лежавшим вверх ногами. Другой представитель прессы был очарован кажущейся открытостью Муссолини, но заметил, что едва частная беседа переходила на более общие темы, он сразу же принимал высокомерный и пренебрежительный вид, а это делало его чрезвычайно непривлекательным. Общий приговор прессы гласил: Муссолини не по себе с иностранцами, он не может произвести сильного впечатления и оставить по себе интересные воспоминания, если не считать каких-то вымученных и слишком искусственных каламбуров, от которых несло дешевой театральщиной.

С собравшимися на конференции делегатами премьер вел себя точно так же, как и с журналистами. Сначала – и это приводило их в замешательство – каждый должен был ждать специальной торжественной церемонии встречи с ним, а потом, на общих собраниях, он не издавал иных звуков, кроме слова «согласен». По его собственному мнению, он достиг блестящего успеха, склонив англичан принять решение об увеличении территории итальянских колоний, но на самом деле английские делегаты категорически отказались обсуждать этот вопрос. Действительно, знания, способности и манеры Муссолини произвели столь слабое впечатление на дипломатов, что они несколько бесцеремонно называли его в своих письмах «смешным маленьким человечком», киноактеришкой на вторые роли, предрекая, что долго он у власти не удержится. В конце концов Муссолини сам понял, что конгресс не принес ему должного успеха. Тем не менее, чтобы скрыть это, он продолжал разыгрывать взятую на себя роль перед газетами, устроив в день своего отъезда из Лозанны еще одну шумную демонстрацию.

Едва вернувшись домой, Муссолини тут же решил провести международную ассамблею в Лондоне, чтобы обсудить вопрос о германских контрибуциях, и Лондон стал свидетелем повторения его лозаннского спектакля. Сначала он попытался, правда, безуспешно, устроить встречу где-нибудь поближе к Италии. Потом была очередная буффонада в отеле «Клариджес», когда он, услыхав, что французская делегация заняла более роскошные апартаменты, попытался устроить скандал. Официальные представители итальянского посольства в Лондоне, следуя инструкциям, организовали военизированный парад чернорубашечников, приветствуя прибытие Муссолини,– и опять было много показухи и распевания «Джиовинеццы». Но им удалось убедить его не появляться на людях с «манганелло» – тяжелой деревянной дубинкой, ставшей символом «сквадризма». В конце концов Муссолини согласился оставить только свой фашистский значок. Украшенный им, он и явился на официальный визит вежливости к королю Георгу в Бэкингемский дворец.

Согласно словам одного итальянского журналиста, за три дня своего пребывания в Лондоне Муссолини умудрился оскорбить почти каждого. На этот раз он сделал всего шесть заявлений для прессы; во время седьмого английские журналисты не были приняты – им сказали, что премьер, возможно, в постели с девушкой и его нельзя беспокоить. Муссолини опять преувеличил свой личный вклад в политические дискуссии, выставив себя в качестве главной фигуры на конгрессе, который был «решающим для будущего Европы». Итальянские делегаты, поняв, что их главе неведомы основы дипломатического этикета, были встревожены. При переговорах он всегда искал театральных эффектов, не доигрывая или слишком переигрывая. Ему давали советы, он к ним не прислушивался. По словам одного будущего посла, «человек, который при обращении к толпе, становился подобен разъяренному льву, в частной беседе был настоящей овечкой, особенно с иностранцами: он был готов раскрыть всем свои карты, а затем тут же маскировался, принимая позу великого государственного деятеля, который не станет беспокоиться по пустякам». Английские политики составили невысокое мнение о Муссолини после первого же с ним столкновения, и он сам с неохотой уезжал из своей страны, где мог управлять прессой и организовывать уличные сцены. Англия не понравилась Муссолини: «Она была точно такой, как в романах Голсуорси, так как с тех пор там ничего не изменилось».

Признавая силу его характера и искреннее желание возродить Италию, англичане называли дуче «хвастуном и актером», опасным «мошенником» и даже отчасти сумасшедшим.

Господство оппозиции

Когда Муссолини вернулся в Италию, там его уже ожидало несколько серьезных проблем. В то время как группа законоведов-фашистов, по-видимому, по его распоряжению, вошла в контакт с некоторыми умеренными социалистами, в экстремистской части партии преступные элементы подняли бунт, желая уничтожить всю оппозицию целиком и получить монополию на власть. Многие крупные города стали свидетелями чудовищных примеров беззакония, начиная с кровавого выяснения отношений между фашистскими бандами и их лидерами за право получать взятки и кончая тотальным запугиванием политических противников. Самые ужасные сцены разыгрывались в Турине: фашистский отряд полностью вышел из повиновения, и полиция не сделала ни одной попытки пресечь его действия, не говоря уже о расследовании и наказании виновников многочисленных расправ. Так как полиция находилась в непосредственном ведении Муссолини, то становилось ясно, что у него нет ни малейшего намерения ввести в действие силы правопорядка против криминальных элементов внутри его собственной партии. Что бы он ни говорил публично, его настоящим желанием было, чтобы сквадристы убивали еще больше людей. Муссолини не мог допустить, чтобы экстремисты из его партии подумали, что он становится мягче.

Спустя несколько дней была объявлена амнистия для тысяч фашистов, обвиненных или подозреваемых в «политических незаконных действиях», и некоторые магистраты пообещали Муссолини интерпретировать это как извинение перед ними. Профессиональные преступники, такие, как Альбино Вольпи и Америго Дамини, которые были нужны Муссолини для «второй волны» насилия, получили свободу от всяких судебных преследований. С другой стороны, Муссолини приказал, чтобы студентам, получившим ранения от рук фашистов, выдали дипломы без экзаменов, а те, кто пострадал «в результате гражданской войны», получили государственные пенсии как пострадавшие в битве за свое отечество.

Муссолини продолжал утверждать перед лицом общественности, что незаконные действия фашистов должны быть и обязательно будут прекращены, но на деле сквадристы были ему абсолютно необходимы как угроза для оппозиции. Отказаться от своей личной ответственности за их действия было невозможно. В декабре Муссолини придал сквадристам правовой статус, превратив их в «национальную милицию». Это давало им дополнительное право рассчитывать на государственные фонды, а также поставило под непосредственное подчинение Муссолини. Милиции официально предписывалось действовать в качестве политической полицейской силы и «защищать революцию октября 1922 года». Потребность назначить для руководства ею старших офицеров, которых величали «консулами» и «центурионами», дала в руки Муссолини большое число весьма высокооплачиваемых должностей для распределения их между дюжими молодчиками революции.

Несмотря на то, что сквадристы теоретически превратились в регулярную милицию, премьер-министр продолжал стимулировать устрашение и террор. Кое-кто считал, что без них ему не продержаться и полгода. Ратуя за восстановление законности и порядка, Муссолини в то же время тайком субсидировал Дамини, Вольпи и Бонакорси и сделал так, что в течение последующих двух лет за многочисленные зверства перед судом предстали из числа фашистов только единицы. Ни одно доказательство участия Муссолини в этих акциях никогда не попало на судебный процесс, но повсюду были свидетели того, что именно он отдавал приказы избивать и расстреливать. Местным представителям власти и офицерам милиции постоянно пересылались из его кабинета приказы о том, что тот или иной человек «должен быть безжалостно избит», или «ему следует перешибить хребет», или просто «застращать с помощью силы».

Инстинктивно Муссолини понимал, что единственным путем укрепления его положения было создание режима террора. Три члена парламента от оппозиции были убиты фашистами, а на пятьдесят других совершены нападения, причем по большей части публично, при ярком свете дня. Некоторых людей замучили в тюремных застенках. Касторовое масло, иногда смешанное с бензином, применялось в таких количествах, что это приводило к смерти, и даже простые милиционеры могли запросто пускать в ход дубинки и убивать, не опасаясь вмешательства полиции. Немногие жертвы находили в себе мужество, чтобы сделать попытку вести частное судебное расследование: не находилось свидетелей, а последующая амнистия все равно уничтожала любое доказанное обвинение. За первые двенадцать месяцев фашизма в газетах сообщалось в среднем о пяти актах насилия в день. Большинство из них были направлены против политических деятелей левого крыла или были актами личной мести. Но наиболее жестокие нападения совершались на фашистов-диссидентов, выдававших тайны фашистской коррупции и террора, или тек, кто, бежав за границу, рассказывал об истинном положении дел в стране. Муссолини держал специально оплачиваемые группы карателей для выслеживания людей даже за рубежом.

С насилием тесно связана была коррупция. Сразу же после 28 октября в партию хлынул поток новобранцев, среди которых было много людей, желавших погреть руки на происходящих событиях. Большинство фашистских лидеров прибыло в Рим, не имея ничего, и немногие смогли избежать обвинений в том, что воспользовались бессилием закона, чтобы стать богатыми благодаря коррупции,– некоторым сторонним наблюдателям казалось, что основной целью вступления в партию было делать деньги. Муссолини предпринял лишь слабые попытки остановить коррупцию, но предпочел не возбуждать арестами публичного скандала. Наоборот, он иногда вмешивался, чтобы прекратить расследование, прежде чем о нем становилось известно. «Революции,– объяснял он,– делаются не святыми». Пресечь все публичные сообщения о коррупции было легко, после этого о прекращении самой коррупции уже можно было не беспокоиться. Сам Муссолини считал, что большую часть фашистской элиты составляют люди с развращенным или жестоким характером, которые под покровом безответственности могли со временем стать лишь еще хуже. Но он находил их полезными, осведомленность об их проступках давала ему возможность крепко держать их в своих руках.

У Муссолини стало обыкновением натравливать отдельные группы друг на друга с целью усиления своей личной власти. Чтобы ограничить влияние партийного управления, он использовал кабинет министров, а в декабре 1922 года добавил для равновесия еще одну организацию – Большой фашистский Совет, предназначенный для обсуждения общей политики. Так как он сам назначал его членов и сам решал, собирать ли Совет, и когда, и что следует обсудить, то Большой Совет способствовал упрочению его личного первенства. С течением времени Муссолини стал ставить все меньше и меньше вопросов на обсуждение этого органа и все больше пренебрегать его советами, как, впрочем, и чьими бы то ни было вообще.

Следующим действием, которое Муссолини предпринял для ослабления старой партийной гвардии, стало организованное им слияние фашистской и националистической партий в начале 1923 года. Он сам называл это «браком по расчету и чисто тактическим ходом в интересах внутренней политики». Националисты привлекали его, потому что у них было больше одаренных людей, чем у фашистов; у них были идеи и идеалы, и они готовы были твердо отстаивать национальные интересы; они разделяли его враждебность к либерализму, были консервативны, монархически настроены, даже клерикальны, и все это также было преимуществом. Слияние двух партий означало для многих из его коллег сдвиг в политике. Некоторые фашисты предостерегали своего вождя от такого шага, боясь, что националисты перехитрят и оттеснят их, но Муссолини верил в свою способность балансировать между разными элементами в своей коалиции и примирять их друг с другом. Он приветствовал националистов как людей, у которых фашизм уже много позаимствовал с точки зрения политики и которых можно было бы использовать для того, чтобы придать его новому правящему классу больше респектабельности.

Другой, и не менее важный, «брак по расчету» был заключен с консервативным крылом католиков. Муссолини считал это жизненно важным для ублажения Ватикана, во-первых, потому, что итальянцы в подавляющем большинстве своем были католиками; во-вторых, потому, что с помощью Папы он мог устранить – или, по крайней мере, разделить – католических «пополяри», вторую по численности партию в парламенте. Отрекаясь или сделав вид, что отрекается от атеизма, который он исповедовал в молодые годы, и резкой антиклерикальной программы раннего фашизма, Муссолини пытался убедить журналистов в том, что он «глубоко религиозный человек» и что фашизм сам по себе является религиозным явлением. Кардинал Гаспари, секретарь Папы Пия XI, мог, конечно, сомневаться в таких убеждениях, но считал, что для католической церкви легче сотрудничать с фашистами, чем с либералами. Муссолини всячески содействовал этому убеждению, выделив щедрые дотации для повышения жалованья священникам и епископам. Он приказал ввести религиозные предметы в школах и университетах; запретил непристойные публикации и провозгласил, поклявшись публично и через печать, что использование противозачаточных средств будет считаться преступлением против государства. Все это было с радостью принято Ватиканом, который оказал большую помощь фашизму, выслав из Италии указом Папы ведущего активную политическую деятельность католического священника Дона Стурцо. Без этого отважного и непримиримого врага режима «пополяри» ослабли, а «клерикалы-фашисты» еще теснее сплотились вокруг фашистской партии.

Хотя Муссолини временно отказался от разрушения существующих конституционных форм, со временем он намеревался стать диктатором. Он говорил некоторым фашистам, что у них должен быть только один долг – абсолютное повиновение ему, и настойчиво повторял, что рядовые граждане устали от свободы. То, что им требовалось,– это централизация власти в одних руках. Когда его спрашивали, что такое государство, он теперь отвечал, что «это полиция», и испытывал удовлетворение от арестов оппозиционных лидеров за их новое преступление – «клевету на фашистское правительство». Муссолини учредил не только новое правительство, но режим с новым календарем, в котором были отмечены события, начинавшиеся теперь не с Рождества Христова, а с октября 1922 года, получившего название «анно примо» – первый год. Фашистский символ «фасции ликторов» (взятый из Древнего Рима) стал официальной фашистской эмблемой не только партии, но и государства, а приветствие древних римлян простертой вперед рукой – почти принудительным официальным приветствием.

С первого же дня пребывания в новом кабинете Муссолини лично принял под свое покровительство полицию. В следующие несколько месяцев он арестовал несколько тысяч политических противников, в результате чего для фашистских кандидатов высвободилось много мест на выборные должности в местном управлении. Его намерение относительно тех, кто остался в оппозиции, было таково: «ощипать их как кур, перышко за перышком». Предполагалось совершенно отстранить их от общественной жизни, но не сразу, а «выдергивая по одному зубу за раз», так, чтобы народ не заметил размаха происходящего.

Среди прежних премьер-министров, все еще находившихся в парламенте, сенаторы Луццатти и Бозелли не выказывали ни малейшего желания противостоять Муссолини; Нитти уже не возвратился в палату; а Джолитти, Орландо, Саландра и Факта хотя и не очень-то были довольны происходящим, продолжали принимать все это с удивительным спокойствием. Муссолини все еще нуждался в их помощи, так как большинство парламентариев-либералов следило за тем, что скажут их лидеры. Он также пристально следил за хаосом, происходящим в России, где представители старого порядка подверглись массовым репрессиям. В противоположность этому, заявлял Муссолини, фашизм едва ли сможет выжить, если полиция, магистраты и руководство военным и гражданским ведомствами не будут продолжать работать как и раньше. Соучастие этих более опытных политических организаций было необходимо, ибо они помогли сохранить необходимую иллюзию того, что все идет по-старому.

Либералы, обеспечив успех Муссолини, сослужили свою службу. Большинство из них находило в фашизме нечто положительное, видя в нем способ защиты социального порядка, и считало итальянцев слишком интеллигентным и цивилизованным народом, чтобы он позволил установить абсолютную диктатуру. В довершение ко всему губительным аргументом служило то, что единственной альтернативой фашизму было возвращение к анархии и парламентскому тупику, который был при Факте. Муссолини убедительно доказал, что как политик он превосходит всех прочих: он в одиночку потребовал у парламента полноты власти и получил ее. Кроме того, он защитил страну от социализма. Старые парламентарии все еще надеялись с течением времени поглотить фашизм, их оптимизм поддерживал тот факт, что все соратники Муссолини были весьма посредственными политиками.

К счастью для Муссолини, Джолитти и Саландра, два наиболее авторитетных политических деятеля, стоявших вне фашистской партии, демонстративно не разговаривали друг с другом еще с того времени, как Саландра принял решение вступить в первую мировую войну в 1915 году. Кроме того, они оба очень не любили Нитти и терпеть не могли «пополяри». Они смотрели на социализм как на что-то угрожающее основам общества, а в «пополяри» видели проводников клерикального влияния и, следовательно, угрозу религиозной войны. Джолитти, все еще уверенный, что Муссолини долго не продержится, противоречиво заявлял, что в лице фашизма итальянцы получили правительство, которого заслуживали.

Даже тот факт, что Муссолини презирал либерализм Джолитти и смеялся над ним самим, называя «ходячим трупом», не заставил этого либерала-ветерана изменить свое мнение. Одной из первых акций Муссолини была установка подслушивающих устройств в телефонные аппараты руководящих членов парламента – о чем они почти всегда знали.

Новый премьер отличался от прежних желанием создать себе имя как издатель газеты и журналист, что всегда оставалось одной из его страстей. Вероятно, он действительно был самым популярным итальянским журналистом своего времени, способным выхолостить и опошлить любую мысль.

Теперь, когда он пришел к власти, Муссолини решил изменим, правила журналистики, с тем чтобы никто другой не смог так же преуспеть, как он. Находясь в оппозиции, Муссолини порицал газетную цензуру как нечто позорное и опасное, и его обет дать свободу прессе получил единодушную поддержку на первом конгрессе фашистской партии. Но как диктатор он не мог смириться с тем, что любой умеющий обращаться с прессой может к утру изменить установившееся накануне общественное мнение. Поэтому перед походом на Рим он заранее подготовил меры контроля над газетами. В этом и заключалось основное новшество, привнесенное революцией Муссолини, а также одна из главных причин его успеха.

В октябре 1922 года Муссолини повезло в том, что другие не придирались к его словам и не понимали, как далеко он мог зайти во лжи. Теперь владельцам газет предстояло очень быстро обнаружить свою уязвимость. Вначале у него не было необходимости закрывать газеты, так как их типографии могли быть просто сожжены разбушевавшимися сквадристами или секвестированы по его приказу префектами – оба метода приводили издателей к банкротству. Если это не срабатывало, то либо издатели подвергались угрозе физической расправы, либо полиция получала приказ найти списки подписчиков, которых затем запугивали по отдельности. Финансовые трудности привели к тому, что «Секоло» был национализирован фашистами; издателя «Журналь де Италия» преследовали и запугивали до тех пор, пока он не подал в отставку; другие либеральные издатели были брошены в тюрьмы по сфабрикованным обвинениям; а чтобы заручиться поддержкой газеты «Ресто дель Кармино», ей были выделены специальные субсидии. Огромные суммы – несомненно, из денег налогоплательщиков – были потрачены также на создание новых фашистских ежедневных газет, которые практически никто не читал. Это был простой способ обеспечить бывших сквадристов работой – сделать их журналистами, если это так можно назвать.

Но даже «Пололо д'Италия» не смогла завоевать и четверти (некоторые утверждали, десятой доли) читателей «Корьере делла Серра», и это означало, что «молчаливое большинство», одобряя действия Муссолини, едва ли всерьез воспринимало фашизм как источник идей и не надеялось, что он продержится долго. В ноябре 1922 года «Пополо д'Италия» перешла к брату Муссолини Арнольдо. Однако он не смог примирить ее пошлый и полный бахвальства стиль с более респектабельной аудиторией, которую ему хотелось бы завоевать. Бенито поддерживал близкие отношения с братом, постоянно посылая в газету комментарии по отдельным вопросам.

Все ежедневные газеты тщательно контролировались. Издатели получили указание посылать копию каждого номера на личный адрес премьер-министра, а служба цензуры собирала у себя все сообщения мировой прессы. Муссолини часто хвастался, что продолжает прочитывать сотни газет в день; однажды он назвал даже цифру 350. Ему нравилось производить впечатление на журналистов, говоря, что он следит за работой каждого из них по отдельности и ведет учет их грешкам. Он верил, что, просматривая каждый день газеты, может держать палец на пульсе общественного мнения, но это был опасный самообман – Муссолини забывал, что газетные новости и комментарии по большей части стряпались на его собственной издательской кухне.
Ответить с цитированием
  #28  
Старый 13.03.2018, 15:37
Аватар для Русская историческая библиотека
Русская историческая библиотека Русская историческая библиотека вне форума
Местный
 
Регистрация: 19.12.2015
Сообщений: 426
Сказал(а) спасибо: 0
Поблагодарили 0 раз(а) в 0 сообщениях
Вес репутации: 3
Русская историческая библиотека на пути к лучшему
По умолчанию Выборы 1923

http://rushist.com/index.php/mussolini/1368-vybory-1923
6. КРИЗИС МАТТЕОТТИ

Подготовка к выборам. 1923

Муссолини продолжал выражать недовольство парламентским правлением, но не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы подумать о переделке конституции. В любом случае, он мог получить гораздо больше голосов при вотуме доверия, чем любой из его предшественников-либералов. С другой стороны, парламент служил ему для сдерживания и противовеса сторонников «жесткого» курса в собственной партии. Некоторое удивление вызывало то, что он сразу же не провел новые выборы с целью увеличения среди депутатов числа фашистов – не один он надеялся выиграть при новом распределении голосов. Но Муссолини решил, что, прежде чем рисковать, нужно серьезно подготовиться: проиграй он выборы, случилась бы катастрофа. Но плохо было бы также, если бы фашисты выиграли с подавляющим большинством. Это сузило бы поле для маневров их вождя.

Уступчивость и покорность обеих палат парламента – результат того, что один его член назвал коллективным гипнозом, исходившим от этого властного человека. Они с удовольствием предоставили ему всю полноту власти на год, а в июле 1923 года даже согласились на предложение изменить закон о выборах. С этого момента любая партия, получившая четверть голосов, автоматически занимала две трети мест в парламенте. Эта крутая мера эффективно гарантировала постоянство фашистов у власти. Чтобы получить голоса, необходимые для утверждения нового законопроекта – у фашистов после их слияния с националистами в нижней палате было всего 47 членов, – Муссолини пришлось пустить в ход не только хитрость, но и прямую угрозу в случае сопротивления упразднить парламент. Джолитти, Орландо и Саландра посоветовали своим сторонникам принять предложенные условия, другие депутаты благоразумно переменили свои взгляды в том же направлении. Чтобы иметь полную гарантию, Муссолини приказал вооруженным фашистам охранять во время дебатов двери парламента, а на зрительских галереях милиционеры-чернорубашечники вызывающе держали руки на кинжалах и револьверах. В результате нефашистский парламент подавляющим числом голосов положил законный конец парламентарному правлению как таковому.

Наряду с наведением дисциплины среди депутатов Муссолини старался оказывать давление на представителей власти в провинциях через фашистских экстремистов. Он все еще нуждался в «расах» и их бандах для устрашения любой оппозиции и оставался, в сущности, ближе к ним, чем к умеренным, перед которыми часто разыгрывал комедию притворной симпатии. Но он также боялся их, боялся, как бы они не оттолкнули от него общественное мнение.

Роберто Фариначчи (фото 1940)

Наиболее известным и потенциально опасным из «расов» был Роберто Фариначчи, имевший в Кремоне, ставшей его вотчиной, даже большее влияние, чем Муссолини. В течение последующих двадцати лет он оставался досадной помехой, а время от времени даже и некоторой угрозой для центрального правительства. Будучи когда-то революционным социалистом Фариначчи был убежденным сторонником политического насилия. Считая себя высшим арбитром во всех областях, он решил начать свою легальную карьеру с докторской диссертации, списанной у кого-то слово в слово, хотя по фашистскому законодательству такие дела причислялись к преступлению, наказуемому тюремным заключением. Муссолини знал о противозаконных действиях Фариначчи и, когда нужно, пускал в ход свою осведомленность для нейтрализации человека, которого он презирал и боялся, но без которого все-таки не мог обойтись.

Фариначчи и другие экстремисты были полезными участниками игры «разделяй и властвуй», в которой с особой очевидностью проявилась политическая гибкость Муссолини.

Особенно острой ситуация стала в период, предшествовавший выборам 1924 года, когда важно было запугать и, если необходимо, заставить молчать оппозиционную прессу. Систематически проводились кампании насилия, направленные против независимых газет, а их издатели попали в специальные списки кандидатов на расправу. Среди политических деятелей Нитти, державшийся особняком от коммунистов и социалистов, был единственным парламентским лидером, упорно отказывавшимся голосовать за Муссолини. Его дом подвергся обыску и ограблению – указание на то, что ему лучше было бы уехать из Рима. Позже полиции было дано указание во избежание неприятностей убрать Нитти, но этот приказ был отменен или ему просто не подчинились.

Другим политиком, на которого напали наемные бандиты, был социалист Маттеотти. То же с молчаливого согласия полиции произошло и с либерально-консервативным депутатом Джованни Амендолой после того, как в «Пополо д'Италия» прозвучало, что его нужно «ликвидировать». После этого Амендола узнал, что против него должен начаться судебный процесс по обвинению в преступном нападении на пятерых фашистских милиционеров – когда они набросились на него на улице, он подпортил им репутацию, успешно отбившись с помощью зонтика. Среди нападавших были Альбине Вольпи и Америго Думини, возглавлявшие в свое время фашистский поход на Сарцану. Этих профессиональных мафиози Муссолини использовал сначала для устрашения эмигрантов-антифашистов во Франции, после чего их доставили к нему в Рим, чтобы внушить почтение депутатам во время голосования по избирательной реформе. В начале 1924 года он поручил им возглавить специальное «чека», или отряд для устрашения. Теперь, говорил Муссолини, он сможет поставить оппозицию на место.

Смесь угроз и бравады оказалась так эффективна, что Муссолини не пришлось просить парламент о продлении данных ему особых полномочий. Палата депутатов, изменив конституцию, приняв предложенный им избирательный закон, больше не работала – за десять месяцев она собралась только один раз. Муссолини издевательски называл последние парламентские выборы «бумажной игрой», к которой лично он не испытывал ни малейшего интереса, так как власть фашистов уже прочно опиралась на легионы чернорубашечников. Выборы в его планах занимали последнее место; он заявлял, что не очень будет расстраиваться, если результат окажется неблагоприятным, так как в этом случае он прибегнет к открытому применению силы. По выражению Муссолини, «пятьдесят тысяч ружей лучше, чем поддержка пяти миллионов избирателей», и он отнюдь не собирается подавать в отставку, если потерпит неудачу на выборах.

Практически ему нечего было беспокоиться – он тщательно подготовился ко всему. Различные оппозиционные журналы были закрыты полицией под предлогом их опасности для общественного порядка; десятки тысяч экземпляров газет уничтожены фашистами, разгромившими киоски и транспорт по перевозке; а на самую популярную из газет, «Корьере делла Серра», был наложен строжайший указ избегать любых политических комментариев именно в то время, когда они были более всего необходимы. Между тем почти половина избранных провинциальных советов и свыше десяти тысяч городских советов были распущены назначенными Муссолини должностными лицами, из-за чего руководство выборами попало в руки фашистов. Муссолини правильно угадал, что если проделывать такие вещи постепенно, в течение ряда месяцев, то общественный протест будет сведен до минимума.

В то же время он усиливал привлекательность фашизма для прежней политической элиты разговорами о «национальном величии» и о том, чтобы дать Италии возможность снова играть активную роль в международной политике. Муссолини уже сформулировал цель – сделать Италию империей, расширив ее владения за счет других, «пришедших в упадок народов». Уже в 1919 году он говорил о политике «ревизионизма», иными словами – о пересмотре Версальского договора в целях национальной экспансии, и этому типу «ревизионизма» предстояло стать официальной фашистской политикой. Хотя вначале Муссолини приветствовал установление мира, что давало Италии гораздо больше, чем любой другой стране-победительнице, очень скоро он изменил свою точку зрения и начал выражать недовольство тем, что Италии не дали занять Вену и Будапешт. Ее также надули с колониями в Малой Азии и восточной части Средиземноморья.

Скоро возникло подозрение, что Муссолини подыскивает возможности для какого-нибудь международного разбоя, который затмил бы воспоминания о вторжении Д'Аннунцио в Фиуме. Не сумев сыграть значительной роли ни в Лозанне, ни в Лондоне, он боялся обвинений в том, что фашистская иностранная политика нисколько не отличается от политики прежних либеральных правительств. Но в июле 1923 года Муссолини начал подготовку к своей первой авантюре, благодаря которой мир должен был узнать о настоящей сути фашизма: он приказал готовить планы по занятию греческого острова Корфу. Спустя несколько недель, узнав, что на острове нет тяжелой артиллерии, он предложил поднять по тревоге военно-морские силы как бы в ответ на «провокационные действия греков», которые он намеревался вскоре без труда организовать.

Неделю спустя итальянский генерал Теллини, работавший в международной комиссии по определению границ, был убит на греческой территории. Убийцы не были найдены. Почти наверняка они пришли из Албании, и некоторые подозревали, что это преступление было делом рук Муссолини. Во всяком случае, он сразу же начал действовать с удивительной поспешностью, и хотя греческое правительство ни в коей мере не могло нести ответственности за это происшествие, Муссолини, даже не посоветовавшись с собственным ведомством по иностранным делам, послал немедленный ультиматум в Афины, за которым спустя три дня последовала военная оккупация острова. Эта подозрительная поспешность была одной из причин отвратительной организации всего мероприятия. Эскадры прибыли к острову на пять часов позже графика, высадку десанта пришлось производить в спешке до наступления ночи, не дав греческим официальным лицам времени для ответа на требование о капитуляции. Невзирая на приказ, адмирал, возглавлявший эту операцию, без всякой необходимости начал обстрел городской крепости, где, как он знал, находились сотни беженцев. Было убито много детей. Мировое общественное мнение жестко выступило против действий итальянцев.

Оказавшись объектом почти всеобщего возмущения, Муссолини, похоже, был доволен. После международных протестов он приказал руководству своего флота готовиться к возможной войне с Англией. Дуче грозился, что если лондонская пресса не начнет относиться к фашистской Италии более благожелательно, то найдет способ заставить англичан об этом пожалеть. В раздумье он добавлял, что уничтожит Лигу наций, если та попытается вмешаться: малые страны не смеют критиковать большие государства, а особенно Италию.

Спустя месяц после высадки десанта, Муссолини вынужден был отвести войска. Он пытался представить интервенцию как успешную экспедицию, которая еще выше подняла престиж Италии. Было сделано заявление, что это самая важная и удачная инициатива Италии за последние сто лет, которая явится первой ступенью в триумфальном марше фашистских легионов по пути национального величия. Греция выплатила Италии пятьдесят миллионов лир в качестве частичной компенсации за значительный расход в этом опрометчивом предприятии, и Муссолини великодушно выделим из этой суммы какую-то часть денег в помощь беженцам, жилища которых были превращены в руины.

Несмотря на публичные заявления, Муссолини прекрасно знал, что это только хорошая мина при плохой игре, и не мог простить ни грекам, ни англичанам их отказа поддержать его. Он надеялся присоединить остров к Италии: на уже пущенных в продажу почтовых открытках были отпечатаны виды Корфу, а теперь пришлось поспешно изымать их из оборота. Муссолини не смог понять, что вместо усиления его престижа такая акция повредила Италии, вызвав негодование небольших стран и создав ему репутацию авантюриста. Его заклеймили как человека, способного в собственных интересах пренебречь международными нормами и статьями Версальского договора. За границей уже выражали тревогу, что у Муссолини опасная «мания величия» и что будучи загнанным в угол он может вести себя «как бешеная собака» и даже ввергнуть Европу в большую войну.

Такой была международная репутация этого «спасителя». Но подавляющее большинство итальянцев твердо поддерживало Муссолини. Иностранные обозреватели не могли не заметить широкого размаха этой поддержки и соответственно изменили к дуче свое отношение.

Явную общественную поддержку фашизма подтвердили выборы весной 1924 года. В список кандидатов от фашистской партии попало три тысячи человек. Муссолини с отвращением смотрел на этот поток потенциальных карьеристов, готовых присоединиться к презираемому ими до этого движению. Но депутатские должности обеспечивали высокую зарплату, почетное и полезное во многих других отношениях звание, бесплатный проезд по железной дороге и неприкосновенность личности. И хотя Муссолини притворялся, что ему безразлично, кого изберут, на самом деле он просмотрел дело каждого кандидата, большинство из которых прошли только по его указке. Он постарался включить в этот список некоторых либералов и консерваторов-католиков, с тем чтобы иметь более широкую арену для маневра, так что в итоге в списке осталось только двести фашистских имен; сто пятьдесят принадлежали представителям от других партий. Не были обойдены его вниманием даже некоторые сговорчивые социалисты. Против этой широкой коалиции были выдвинуты двадцать коротеньких списков тщательно разделенной оппозиции. Саландра заявил, что с гордостью присоединится к списку Муссолини; Орландо также присоединился – и это обеспечило резкий поворот к фашизму в его родной Сицилии; Джолитти, оставаясь в отдельном списке, все же дал понять, что не будет поднимать кампании против Муссолини, а пойдет бок о бок с ним против общего врага – социализма. А Бендетто Кроче, верховный жрец итальянского либерализма, убедительно советовал народу голосовать за фашистских кандидатов.
Ответить с цитированием
  #29  
Старый 13.03.2018, 15:38
Аватар для Русская историческая библиотека
Русская историческая библиотека Русская историческая библиотека вне форума
Местный
 
Регистрация: 19.12.2015
Сообщений: 426
Сказал(а) спасибо: 0
Поблагодарили 0 раз(а) в 0 сообщениях
Вес репутации: 3
Русская историческая библиотека на пути к лучшему
По умолчанию Убийство Маттеотти

http://rushist.com/index.php/mussoli...stvo-matteotti
Политические убийства

Джакомо Маттеотти

К марту 1924 года избирательная кампания была в полном разгаре. Муссолини отдал префектам указание всячески препятствовать митингам оппозиции и не допускать критических статей в адрес правительства. Был пущен в ход испытанный метод обещания щедрых дотаций местным властям – дотаций, о которых, как всегда, потом никто и не вспомнил. Муссолини притворно говорил, что не хочет насилия, особенно «бессмысленного насилия», хотя число публичных нападений в это же время резко возросло. В некоторых, наиболее жестоких, были повинны такие видные фигуры, как Думини и Вольпи. Во многих областях Италии выборы проходили в обстановке настоящего террора. Амендоле не удалось провести предвыборные встречи, а социалистического лидера Мат-теотти подвергли грубым и ужасным пыткам. Против кандидатов-коммунистов действовали с меньшей жестокостью, возможно, потому, что любой успех коммунистов в дальнейшем еще больше разъединил бы оппозицию и благоприятствовал сохранению удобной иллюзии о все еще существующей большевистской опасности. Один кандидат от социалистов был убит, многиe другие вынуждены были отказаться от участия в выборах. В тех областях, где замечались колебания настроения жителей, проводились акты террора непосредственно в день выборов.

Особенно яркие проявления жестокости были обращены против мятежных фашистов, бросивших вызов партийной дисциплине и выражавших отвращение к происходящему. Несколько подобных диссидентов стали жертвой шайки Думини, жестоко избившей их среди бела дня за миланским вокзалом. Муссолини выразил по этому поводу свое удовлетворение и распорядился, чтобы Думини выплатили специальное денежное вознаграждение. Нападения на двух известных кандидатов – социалиста Гонсалеса и фашистского диссидента Форни – как оказалось потом, были организованы по личному приказу Муссолини.

Полиция почти ничего не предпринимала против террористов. Несколько иностранных журналистов, осмелившихся написать об этом, были избиты или высланы из страны. Официальная версия гласила, что никогда никаких методов устрашения не применялось. Муссолини играл роль невинного, притворяясь, что никогда не пожелал бы «запятнать кровью по существу святое движение, которое я привел к победе».

Даже не принимая в расчет методов устрашения, махинации при проведении этих выборов были самыми бесстыдными из всех когда-либо имевших место. У оппонентов конфисковывали бюллетени для голосования, которые затем многократно использовались фашистами; тайна жеребьевки нарушалась всевозможными способами; неграмотные люди получали избирательные бюллетени на имена умерших; в официальных циркулярах для местных фашистских партийных организаций давались подробные инструкции по уничтожению в урнах избирательных бюллетеней оппозиции... Фашисты могли изымать баллотировочные ящики перед подсчетом голосов и, возможно, именно этим объясняется, почему в некоторых регионах оказалось, что проголосовало более 100 процентов зарегистрированных избирателей.

Конечный результат выборов был таков: фашисты получили 65 процентов голосов – гораздо больше, чем необходимо для занятия большинства мест в парламенте. Теперь они с гордостью заявляли, что никогда ни одна партия не одерживала такой победы. Разные оппозиционные группы получили всего три миллиона голосов и 180 мест.

Победу фашистов следовало подкрепить обстановкой страха в стране. Думини было приказано приблизительно к тому времени, когда соберется новый парламент, опять создать римское «чека». С этой целью для банды преступников были сняты номера в отеле, расположенном рядом с палатой депутатов. Они должны были зарегистрироваться под вымышленными именами. Номера были заранее оплачены, каждый член банды ежедневно получал вознаграждение из издательской конторы Муссолини. Их задачей было использовать против избранных депутатов тактику устрашения.

Один бандит по приказу начальника полиции был даже специально освобожден из тюрьмы для пополнения банды Думини. Ему предстояло заняться Джакомо Маттеотти – наиболее видным оппозиционным лидером в парламенте. После нескольких недель, наполненных разговорами о готовящихся расправах, «чека» убрало Маттеотти. Обстоятельства этого преступления приблизили существующий режим к поражению ближе, чем в любое другое время до 1943 года.

Маттеотти был убит, потому что пытался поставить вопрос о незаконности прошедших выборов. Это был ответ на провокационную речь Муссолини, который 30 мая попросил парламент одобрить блок из нескольких тысяч законов разом. Маттеотти выступил с короткой, но смелой речью, которая многократно прерывалась всякого рода выкриками, чтобы заставить его замолчать. Муссолини не мог сдержать гнева, когда лидер социалистов стал подробно разъяснять, что победа фашистов на выборах была одержана только за счет мошенничества и насилия, в результате чего свободно выразить свое мнение смогло лишь меньшинство избирателей.

Маттеотти уже неоднократно подвергался нападениям фашистских убийц. В личной газете Муссолини проскальзывали предупреждения на случай, если он не будет вести себя тихо. Но лидер социалистов говорил своим друзьям, что хотя он и знает, что его жизнь в опасности, его долг сказать миру, что фашизм держится только на терроре и коррупции. Такие обвинения, сделанные ответственным парламентским лидером, вселяли сомнения в законность режима. Но еще более опасным было подготовленное Маттеотти обширное досье о фашистских преступлениях, основанное на показаниях, взятых исключительно из фашистских же источников. Было известно, что переводы материалов этого досье уже готовятся в Бельгии и Англии.

Муссолини не мог допустить, чтобы хоть еще один кандидат встал на тот же путь и публично призвал своих вооруженных до зубов молодчиков перейти к более решительным действиям. Смысл этого становится ясен из его закулисных замечаний относительно различных оппозиционных лидеров: «избавьтесь от него», «проучите его», «он должен исчезнуть тайно, но безвозвратно» и, наконец, «с такими противниками, как Маттеотти, нужно разговаривать с помощью револьвера». Прошлый опыт научил Муссолини, что, получив лишь один подобный намек, его рьяные легионеры хватались за любую возможность наказать ослушников. Иногда говорят, что в проклятьях Муссолини по адресу Маттеотти на самом деле не было ничего серьезного. Но он должен был в любом случае знать, как опасно высказываться в таком духе перед людьми, которые на протяжении ряда лет уже привыкли пускать в ход оружие и дубинки.

В начале июня, за несколько дней до террористического акта, близ здания парламента были опять совершены нападения на нескольких депутатов – предупреждение, что критические выступления более недопустимы. Дебаты в парламенте потеряли всякую видимость серьезности, и Муссолини лично стращал зал на свой обычный манер, прерывая выступающих по нескольку раз и угрожая применить против оппозиции силу. 7 июня он тщательно контролировал свою речь, чтобы она выглядела умеренным призывом о поддержке, но, возможно, впервые в жизни, говорил так тихо, что его едва было слышно. Видимо, эта речь предназначалась в основном для записи. В частной же беседе Муссолини только и говорил о «карательных отрядах» и о том, что вздернет трупы антифашистских лидеров на площади перед своей резиденцией. 9 июня он услышал, как Думини сказал, что «чека» следует поторопиться и сделать что-нибудь оправдывающее их существование.

10 июня Думини и Вольпи убили Маттеотти, вывезли тело за город и зарыли его там, скрыв следы преступления. Предположительно, они хотели было только похитить жертву, но побоялись, что живой человек однажды может вернуться, чтобы рассказать о случившемся. Прежнее поведение Маттеотти ясно показывало, что ни похищение, ни пытки не смогли бы заставить его замолчать. Убийство произошло якобы по приказу Филиппо Маринелли или Чезаре Росси, двух руководящих фигур в фашистской иерархии, которые постоянно встречались с Муссолини. Очевидно, что ни один из этих типов не совершил бы нападения на руководителя парламентской оппозиции, не будучи уверен, что таково желание их босса. Впоследствии все участники этого преступления заявляли, что Муссолини определенно его желал, и тот факт, что Маринелли (отсидев несколько месяцев в тюрьме), оставался во главе фашистской партии последующие двадцать лет, является подтверждением, что «чека» исполнило в этом случае именно то, чего от него ждали.

Спустя несколько часов после убийства, Думини явился в кабинет Муссолини доложить о случившемся. Он не выказал ни волнения, ни тревоги. Думини принес с собой кусок пропитанного кровью обивочного материала из автомобиля, в котором Маттеотти был заколот насмерть – доказательство, что дело сделано.

На следующий день, 11 июня, Муссолини публично заявил, что ничего не знал о готовящемся преступлении. Конечно же, виновники арестованы не были. Ближайшим помощникам Муссолини цинично советовал распустить слухи, что Маттеотти удрал за границу. Более того, он приказал в связи со случившимся: «создать по возможности больше неразберихи». «Если я выпутаюсь из этого дела, мы все выживем, в противном случае мы все вместе пойдем ко дну».

12 июня в парламенте Муссолини сказал, что у него возникли подозрения, что Маттеотти убит, хотя сам он все еще находится в потемках. Это признание было вызвано тем, что смотритель меблированных комнат сообщил полиции номер автомобиля с подозрительного вида людьми, которые несколько дней околачивались около дома известного политика. Этот автомобиль с обличающими следами крови быстро привел к убийцам.

Муссолини был очень расстроен этой новостью. Преступление, казавшееся безупречным, теперь становилось предметом разбирательства, а Думини находился слишком близко к его собственной персоне. В течение нескольких дней правительство было буквально в шоке. Впоследствии Муссолини признавался, что, найдись в тот момент несколько решительных людей, они без особого труда могли бы поднять на ноги общество и даже организовать восстание, которое бы смело фашизм.

Но ничего не случилось. Даже основные промышленные города – Милан, Турин и Болонья, которые за два года до того были свидетелями бурных народных демонстраций против подобного произвола, молчали. Это говорило о том, что сквадристы прекрасно справились со своей задачей запугать народ. Через несколько дней Муссолини вновь обрел равновесие. Он назначил перерыв в работе парламента, дабы прекратить дальнейшее обсуждение этого вопроса и мобилизовать фашистскую милицию – пока она еще не разбежалась от испуга, а также приказал арестовать Думини и его банду, чтобы было на кого свалить вину.

Начальник полиции генерал Де Боно лично взялся за расследование, хотя согласно итальянским законам это было делом магистрата, а не полиции. Де Боно при участии еще двух генералов фашистской милиции приступил к допросу Думини. Опять-таки это делалось совершенно противозаконно. Можно предположить, что они хотели вместе с обвиняемым состряпать какую-нибудь правдоподобную историю для суда. Де Боно целую неделю отказывался передать дело в нужные инстанции, а за это время большая часть «чека» скрылась. Вместе с ними бесследно исчезли некоторые свидетели. Вряд ли Муссолини стал бы подставлять себя под обвинения в нарушении законов, если бы боялся разоблачения.

Думини был посажен в тюрьму, но через два года освобожден. Он прямо говорил, что Муссолини и есть главный виновник преступления. Тогда его опять бросили в застенок, но уже на гораздо более длительный срок. Свидетеля следовало заставить молчать. Пятнадцать последующих лет этому преступнику выплачивались огромные денежные суммы как со стороны полиции, так и фашистской партии и самого Муссолини. Благодаря этому, доходы Думини значительно превышали доходы члена кабинета министров. Деньги были платой за молчание, – по словам Думини, он имел досье, хранившееся у его адвоката в Техасе. Публикации этого досье дуче боялся как огня.

Как-то так получилось, что в сотнях томов свидетельских показаний, собранных судом по делу Маттеотти, имя Муссолини почти не появлялось. Его никогда не вызывали для дачи показаний, несмотря на обвинения, выдвинутые против него Чезаре Росси и другими. Впоследствии дуче сознавался, что дни после этого убийства были одними из самых ужасных в его жизни.
Ответить с цитированием
  #30  
Старый 13.03.2018, 15:39
Аватар для Русская историческая библиотека
Русская историческая библиотека Русская историческая библиотека вне форума
Местный
 
Регистрация: 19.12.2015
Сообщений: 426
Сказал(а) спасибо: 0
Поблагодарили 0 раз(а) в 0 сообщениях
Вес репутации: 3
Русская историческая библиотека на пути к лучшему
По умолчанию Кризис Маттеотти

http://rushist.com/index.php/mussoli...izis-matteotti

Нормализация. Июнь–декабрь 1924

Восстановление Муссолини своего положения в течение следующих шести месяцев является еще одним свидетельством его политической изворотливости. Общественное мнение было явно настроено против него. Фашистские газеты почти совсем лишились читателей. С фашизма как бы спала маска и стала видна длинная цепь жестоких преступлений, которые не могли быть не преднамеренными, хотя фашистские историки называли впоследствии их «ошибками». Шестеро сотрудников Муссолини находились под арестом по обвинению в политическом убийстве. Его первоначальное обещание восстановить законность, порядок и создать действенное правительство оказались трескучей болтовней. Каждый из его предшественников подал бы в отставку, но он об этом никогда серьезно не задумывался. Отставка означала бы арест за соучастие в преступлении. Вместо этого Муссолини, надеясь утихомирить ропот общественности, заставлял подавать в отставку других. Де Боно был вынужден оставить пост главного начальника полиции и милиции. Два его наиболее преданных лейтенанта, Маринелли и Росси, были арестованы, и Муссолини изо всех сил притворялся, что они вовсе не были близкими к нему. Четверо других членов министерского совета подали в отставку, надеясь, что будет сформировано новое правительство национального примирения. Самого же Муссолини не тронули – за его спиной стояли 300 000 штыков фашистской милиции, подчинявшихся только ему, и никому более.

Следует отметить, что в то время в Италии не было ни одного политического деятеля, который имел бы способности и политическую власть, чтобы занять место Муссолини. Не было никого, кто бы обладал мужеством, которое отличало Маттеотти, чтобы обличить Муссолини перед всей Европой как соучастника совершенного убийства. Препятствуя собранию палаты депутатов, Муссолини лишил оппозицию главного форума протеста. Но в любом случае его оппоненты радикально расходились в своих решениях. Муссолини с некоторой хвастливой иронией замечал, что сейчас против фашизма стоит оппозиция, состоящая из семнадцати различных группировок.

Джованни Амендола

Социалисты и «пополяри» в знак протеста вышли из парламента. К ним присоединилась и либерально-консервативная группа Амендолы. Этот уход был предан анафеме Джолитти и его друзьями как бесполезный. Вместо того чтобы присоединиться к ушедшим, Джолитти предпочел дать фашизму еще один шанс оправдаться. Муссолини как-то признался, что если бы более старые государственные деятели из либералов поддержали уход Амендолы, это стало бы концом фашизма. Раскол же среди либералов убедил его в том, что он все еще может победить.

Ватикан также отмежевался от католических «пополяри», присоединившихся к Амендоле. Папа готов был допустить частичную ответственность Муссолини за смерть Маттеотти, но церковь не желала возвращения к власти либералов и сближения католиков с социалистами.

Что окончательно предопределило победу Муссолини, так это споры в сенате 24 июня: против него был подан лишь 21 голос. Не только зарубежные страны, но и король, вмешательство которого в этот момент почти наверняка было бы решающим, оказались фактически на стороне фашистов. Либеральные сенаторы были напуганы тем, что вотум недоверия означал бы замену Муссолини либо социалистическим правительством, либо еще более крайней группой фашистов, которые могли ввергнуть Италию в гражданскую войну. Философ Бендетто Кроче пошел дальше, оправдывая то, почему он отдал свой голос за Муссолини, длинным перечислением сделанных фашизмом добрых дел. Важнейшим из них было то, что они расстроили планы социалистов ипоэтому должны остаться у власти, пока не минует опасность возрождения социализма. Так как «Муссолини теперь наш «ленник», то его можно будет без всякой спешки снять с должности, когда его миссия будет выполнена. С полного одобрения Кроче трое либералов от фракции Саландры согласились войти в заново созданное Муссолини правительство в качестве министров. Один из этой троицы несколькими днями раньше заявлял, что с фашизмом покончено навсегда; внезапное изменение его мнения показывает, что многим из старых либералов явно не хватало ни понимания ситуации, ни мужества.

Пока либералы сплачивались вокруг Муссолини, большая часть еще уцелевших внутри фашистской партии идеалистов покинула ее. Оставались те, кого Д'Аннунцио назвал «зловонными руинами». Некоторые из фашистов не могли понять, почему тень преступления, достойного разбойничьего характера Муссолини, должна пасть на всю партию. Многие начали намекать Джолитти, что готовы изменить свои взгляды, если он предложит им посты министров или хотя бы их заместителей в новом правительстве. Приемную Муссолини уже не осаждали искатели мест и льстецы. Так что именно либеральные сенаторы, не принадлежавшие к фашистской партии, не понимая, с какого сорта деятелем они имеют дело, обеспечили необходимую Муссолини политическую поддержку.

Кроме них Муссолини поддержали также экстремисты, провинциальные фашистские боссы, у большинства из которых на совести были не менее ужасные преступления, что заставляло их держаться за власть, как за единственную возможность обеспечить себе безнаказанность перед лицом правосудия. Эти «расы» понимали, что теперь Муссолини, укрепив свой кабинет либералами старого толка, мог легко отвернуться от экстремистов, так же как он покинул в беде Маринелли и Росси. И хотя Муссолини говорил, что боится «расов» и не чувствует уверенности, что сможет их контролировать, в обществе этих наиболее жестоких элементов фашизма он чувствовал себя по настоящему свободно.

В ответ на их требование защитить фашистскую революцию от судебной ответственности, Муссолини заявил, что его режим стоит над законом и «не может быть осужден никем, кроме суда истории».

Когда в августе собрался национальный совет фашистской партии, Муссолини решительно перешел на позиции экстремистов. Под аплодисменты он бросил делегатам зловещий лозунг «Живите опасно!», добавив с улыбкой, что народ просил у него не свободы, а сильного правительства! Свобода хороша для пещерных людей, а цивилизация подразумевает прогрессирующее сокращение прав личности, и если оппозиция когда-либо попытается перейти от слов к делу, то он прикажет чернорубашечникам стереть их в порошок. В речи, которую он предусмотрительно не разрешил публиковать, Муссолини повторил, что жестокость совершенно необходима, но надо действовать с хирургической точностью, не вынося свои дела на суд общественности. Рядовые граждане примут насилие, если о нем станут говорить только после того, как оно уже совершилось.

В ноябре Муссолини произнес публичную речь, в которой говорил о том, что теперь он отрекается от экстремизма и готов отмежеваться от «расов». Партия должна попытаться ослабить общественное напряжение путем прекращения публичных провокационных демонстраций и ношения черных рубашек. Однако через несколько часов дуче беспечно сообщил американским журналистам о планах роспуска парламента и установления диктатуры, чтобы поставить Италию «вровень с передовыми нациями мира». Он добавил, что вскоре развяжет руки своим сквадристам, и тогда оппозиция исчезнет «подобно»... – и тут премьер-министр подул на ладони рук, как бы сдувая пыль.

Когда это опрометчивое интервью стало достоянием общественности, пресс-секретарь забил отбой. Но Джолитти уже убедился, что Муссолини больше верить нельзя. Он сказал, что хотя и будет голосовать за Муссолини в вопросах иностранной политики, но внутри страны фашизм лишил Италию свободы слова. Он разрушил систему выборного представительства на местах, подорвал престиж страны за рубежом. Фашизм правит с помощью дубинки, которая стала значить больше, чем голоса избирателей.

К Джолитти присоединились только пятеро депутатов, 315 человек проголосовали за правительство. Большая часть оппозиции по-прежнему бойкотировала парламент. Орландо воздержался, ради него Муссолини опять прикинулся, что собирается возвратиться к конституционным нормам. Орландо обвинил социалистов в том, что в октябре 1922 года они сделали парламент неработоспособным и сказал, что допускает необходимость дальнейшего существования диктаторского режима. Саландра также поддерживал идею сохранения у власти фашистов, так как они «еще не выполнили своей задачи» – несмотря на неконституционность их режима, только он смог обеспечить стране сбалансированный бюджет.

Основной проблемой для Муссолини была не возня с простодушными либералами, а скорее опасность конфликта с необузданными сторонниками насилия. Весь ноябрь контролируемые ими группировки, в основном состоящие из младших офицеров фашистской милиции, становились все более дерзкими в своих действиях. Де Боно, замешанного в убийстве Маттеотти, на посту начальника милиции сменил Итало Бальбо. Вскоре он был публично обвинен в убийстве священника Дона Минцони и во многих других зверских преступлениях в родной Ферраре и ее окрестностях. Общественный протест был столь силен, что по приказу Муссолини Бальбо сняли. Кроме всего прочего, дуче, вероятно, боялся этого человека, как потенциального соперника.

В начале декабря Муссолини обратился к сквадристам с призывом прекратить на несколько дней произвол, пока из Рима не уедут иностранные журналисты, прибывшие на Совет Лиги наций. Он уже не в первый раз призывал их к порядку на время собиравшихся в Риме международных конгрессов. Это свидетельствовало о том, что при желании он всегда мог взять действия террористов под контроль. Про себя Муссолини уже обдумывал новый переворот, направленный против остатков парламентского режима, но публично предпочитал выглядеть сторонником смягчения курса. Он сообщил сенату, что не имеет и мысли о какой бы то ни было диктатуре по той простой причине, что итальянцы никогда не потерпят этого и поднимут против него мятеж. Муссолини говорил, что готов подать в отставку по первому требованию короля, но предостерегал, что конец фашизма может проложить путь к власти коммунистам.

В декабре сенат, в подавляющем большинстве состоявший из нефашистов, выразил Муссолини доверие 208 голосами против 54. Но на следующий день один из членов оппозиции выступил с общественным обвинением против сенатора Де Боно за соучастие в убийстве Маттеотти. Между тем оппозиционная пресса набросилась на Бальбо и Дино Гранди, подозреваемых в серьезных злодеяниях. Выявился даже еще более волнующий документ, написанный спикером палаты депутатов Франческо Джунтой, отдавшим приказ сквадристам действовать против одного из членов парламента на том основании, что таково было желание премьер-министра. Муссолини сначала вмешался, пытаясь защитить Джунту, но потом внезапно заставил его подать заявление об отставке, желая усугубить этим обстановку нервозности в стране. Оба решения не вызвали энтузиазма у фашистов: одни его последователи сочли Муссолини слишком слабым, другие слишком авторитарным, в то время как третьи обвиняли в непостоянстве взглядов. Похоже, что правительство было близко к распаду и «Корьере делла Серра» предрекала, что после этих разоблачений Муссолини должен будет подать в отставку.

В последние две недели года начались бунты фашистской милиции, организованные «расами» и консулами, опасавшимися, что Муссолини под воздействием общественного мнения готов отправить их под суд. Они называли его растяпой и предателем, погубившим все дело из-за того, что побоялся убить несколько тысяч человек. Некоторые начали подозревать, что дуче продался большому бизнесу. Параллельно начались волнения крыла партии, требовавшего возврата к более «конституционному» порядку. Некоторые критики обвиняли Муссолини в установлении режима, уж слишком похожего на большевистский.

Перед лицом всеобщего недовольства Муссолини был вынужден отступить. Джолитти сообщал, что в некоторых провинциях, а именно в Пьемонте и Сицилии, фашизма больше не существует, в остальных он тоже быстро теряет силу. Амендола считал, что результатом провала фашистского крыла в парламенте может оказаться вотум недоверия Муссолини. Тогда из-под его контроля уйдут даже отряды фашистской милиции. Это казалось вполне вероятным: в оппозиционной печати был после опубликован меморандум, приписывавший некоторые из самых чудовищных преступлений, совершенных за последние два года, лично Муссолини. Именно эта публикация, в конечном итоге, подтолкнула его на введение полной диктатуры. В противном случае премьеру оставалось бы опротестовывать подобные обвинения через суд, что скорее всего стало бы концом его карьеры.

Короче, в то время как Муссолини дрейфовал, не имея определенного плана, он продолжал изыскивать пути спасения. Некоторые из его коллег советовали дуче подать в отставку, и он был уже почти готов принять их совет. Другие предлагали мобилизовать милицию и пригрозить гражданской войной. В этот момент Муссолини решили покинуть оставшиеся министры-либералы. Положение сложилось критическое. Оно усложнилось тем, что в Рим спешно прибыло более пятидесяти младших офицеров милиции. Ворвавшись в кабинет Муссолини, они потребовали, чтобы он начал действовать с позиции силы, или будет свергнут.

В одном из воспоминаний об этой драматической сцене говорится, что Муссолини пытался призвать их к порядку; в другом – что он ударился в слезы. В полдень того же дня распространились слухи, что дуче подал в отставку. В некоторых городах и селах Италии люди высыпали на улицы, празднуя конец фашизма. К их ликованию, продолжавшемуся до вечера, присоединились местные власти.

2 января 1925 года Амендола сообщил местному корреспонденту лондонской газеты «Таймс», что с Муссолини «покончено». Он не знал, что в это время дуче уже готовил контрудар. Он должен был действовать быстро, – прояви он нерешительность, милиция могла выступить против него. Оппозиция грозила продолжить разоблачение его преступлений, это сделало бы его дальнейшее пребывание на высоком государственном посту невозможным. Король мог воспользоваться случаем, чтобы отделаться от Муссолини, как от лица морально и политически скомпрометированного и неспособного управлять государством. Группа консервативных либералов Саландры была настроена покинуть коалицию, что произвело бы драматический эффект в парламенте, и в стране в целом.

Первой реакцией Муссолини было распустить парламент. Но 3 января он объявил депутатам, что берет на себя личную ответственность за все случившееся. В своей речи он отрицал существование какого бы то ни было «чека». Действия людей Думини слишком глупы, чтобы на них мог опираться такой интеллигентный человек, как он. Более того, Муссолини выразил восхищение Маттеотти, чье мужество и беспримерную решительность «иногда можно было приравнять к моим». Тем не менее он был готов принять на себя ответственность за все – даже и за убийство Маттеотти. Если фашизм низвергнут не как великое идеалистическое движение национального обновления, а как грубый бунт дубинок и касторки, то в этом его вина. Он один возьмет на себя ответственность за наведение в стране порядка – а это можно сделать только с помощью личной диктатуры.
Ответить с цитированием
Ответ

Метки
вмв


Здесь присутствуют: 1 (пользователей: 0 , гостей: 1)
 
Опции темы
Опции просмотра

Ваши права в разделе
Вы не можете создавать новые темы
Вы не можете отвечать в темах
Вы не можете прикреплять вложения
Вы не можете редактировать свои сообщения

BB коды Вкл.
Смайлы Вкл.
[IMG] код Вкл.
HTML код Выкл.

Быстрый переход


Текущее время: 11:05. Часовой пояс GMT +4.


Powered by vBulletin® Version 3.8.4
Copyright ©2000 - 2018, Jelsoft Enterprises Ltd. Перевод: zCarot
Template-Modifications by TMS