Я уже сказал, что с того дня, как впервые увидел Юрия Карловича (стоптанные ботинки в зеленой лапше травы), прошла жизнь.

Пройти она, может быть, и прошла, но для меня еще не завершилась. Есть еще немного времени, чтобы сказать несколько слов — в сомнительное оправдание себе.

Сосны и елки в Переделкине те же, а про свой горизонт я все уже знаю.

Знаю, что и книжек, где поводом повествования (а то и натурой) для меня становился футбол, сочинил я больше, чем следовало.

Но чтобы вовремя понять про футбол то, что именно мне следовало понять, надо было либо родиться Олешей (что маловероятно: Олеши, по-моему, рождаются раз в столетие, хотя скромный Юрий Карлович называл интервал в четыреста лет), либо прожить его жизнь.

А я прожил свою.

3.

Мы смотрели по телевизору и бокс.

На кухню у Ардовых вели двери из двух коридоров, — и ощущения замкнутого пространства не создавалось.

Всех присутствующих не перечисляю — не помню. Сколько же лет с тех пор прошло? Да больше сорока…

Точно, что смотрел кто-то из мальчиков Ардовых, а то и оба — Миша и Боря — сразу; точно, что смотрел я, поскольку никто, кроме меня, того случая не запомнил, и — главное, из-за чего и вернулся мыслями в квартиру Ардовых, — смотрел с нами тогда матч по боксу (наши дрались с поляками) Иосиф Бродский. Никто из нас не называл его иным, каким-либо уменьшительным именем, даже друживший с ним по Ленинграду и приведший впервые нелегально знаменитого поэта на Ордынку Толя Найман. Но в таком (и только таком) обращении к нему тон всегда оставался домашний. Счел нужным сказать об этом, а то на бумаге слишком уж по-литературоведчески звучит — “Иосиф Бродский”, а до интереса к нему литературоведения было еще очень далеко.

И бокс бы тот наверняка забылся (сколько таких боев видел я на своем веку), если бы не задевшее меня замечание будущего нобелиата, связанное с боем на черно-белом экране.

Не хотелось бы изображать себя ограниченнее, чем на самом деле. А то, когда говоришь о чем-либо для себя неподъемном, невольно (или осознанно все-таки) ищешь для себя подпорок в кокетстве самоуничижения.

Кого хочешь умилить? Чтобы сказали: надо же, был никем, а так смело рассуждает о том, кто стал едва ли не всем. Может быть, и рассказчик сам кем-то — намек понят — стал?

Кем-то стал. Да не тем, кем надеялся.

Кроме хорошей памяти, еще и талант был нужен.

И — меньше тщеславия, чтобы примириться с тем, что кто-то впереди был изначально.

Недавно Миша Ардов мне напомнил мною же когда-то сказанную фразу: “Вот двадцать два года Иосифа — это действительно двадцать два. А чего стоят мои двадцать два?”.



Когда мы смотрели на Ордынке матч — я по энциклопедии бокса проверил дату, — нам обоим приблизилось к двадцати четырем, и мы были уже знакомы, по меркам молодости, порядочно. А я не знал, что им уже написана “Большая элегия Джону Донну” (“Джон Донн уснул…”).

Иосиф давно умер, а я каждый месяц обязательно перечитываю вслух “Элегию” — и каждый раз читаю словно наново.

До премии Иосифу ждать оставалось каких-то четверть века.

Властям еще предстояло сделать ему — “рыжему”, как уточнила Ахматова, в момент бокса отдаленная от нас расстоянием в полтора шага до закрытой в ее шестиметровую келью двери, — биографию.

Но некоторые шаги необъяснимо (что он им сделал, этот целиком погруженный в свою поэтическую стихию парень?) беспощадных к Бродскому властей были уже ими предприняты, — и вряд ли у смотревшего на экран Иосифа мысли целиком были заняты боксом.

При трансляции бокса из Польши я временно чувствовал себя на ардовской кухне главным — с университетской практики в спортивной газете меня позвали туда на штатную (что считалось величайшей удачей) работу, вести бокс постоянно (моя, так получилось, первая названная специальность обернулась присвоением мне на семидесятом году звания “Почетного ветерана бокса России” вместо так и не заслуженных лауреатств).

И для начала я опубликовал в пригревшей меня газете пятистраничный очерк про только-только взошедшую звезду большого ринга Виктора Агеева. Это была первая заметная публикация о человеке, кого и сегодня считают гением бокса.

Спорт — при всем моем увлечении им с детства (и отчасти до моих сегодняшних лет) — занимает не первое место среди главных моих пристрастий.

Тем не менее как-то так получалось, что в желании успеха (с которого я надеялся начаться — и состояться) я остановился, затормозил, можно сказать, свое ремесленное (разлюбил термин “профессиональное”) развитие на связанной со спортом журналистике.

В ней открывалась для меня вакансия, а в молодости не одного меня подводило нетерпение.

У меня были иные, чем работа в спортивной газете, планы. Но мечты об их грандиозности пришлось немного поумерить. Требовалась пауза, а в паузе — хотя бы микроскопический успех. Тираж спортивной газеты переваливал за два миллиона — кто-то же прочел мою заметку.

И я с полгода (вот на что уходила жизнь, вкупе, правда, с прочими прегрешениями) находился в эйфории, не меньшей, чем полагалась (полагалась ли? — думаем мы с ним сейчас) моему герою. Виктор Агеев узнал славу, на некоторую частичку которой я — по глупости — вероятно, претендовал, агитируя за него не слишком увлекавшихся спортом друзей, братьев Ардовых.

И вдруг Бродский сказал, что Агеев ему решительно не нравится: “Дерется, как хулиган на улице”.

Не Бродского, ничего не понимавшего в боксе, мне стало жаль и не Агеева, разумеется, а себя. Вот тоже точно помню, что — себя.

У меня снова что-то отнимали из того, с чем и чем собирался я в ближайшие дни жить.

К двадцати четырем у меня накопилось потерь — и причин все больше появлялось, чтобы в себе засомневаться. Сейчас таких причин в тысячу раз больше, а я все равно продолжаю надеяться на чудо. В молодости я на чудо надеялся тем более, но удар держал хуже, чем сегодня.

Вспоминая бокс на Ордынке, я думаю о том, что Бродский тогда много переводил с польского. Однако не в стихах переведенных им польских поэтов была загвоздка. Польша понималась нами позаграничнее прочих стран, принужденных нашей властью к социалистическому режиму.

Послабление — и в шестьдесят четвертом обольщавшее — разрешило нам (с пионерского детства воспитанным на карикатурах “Крокодила”, сатирически высмеивающих априорно всех буржуазных иностранцев) различать в зарубежной жизни еще не сформулированное что-то, чего не мешало бы и нам перенять.

Мы ведь оказались способны переживать как личную драму убийство американского президента Джона Кеннеди!

Бродский много раньше и точнее нас определил для себя недостающее (каждому, как он, возможно, считал) в советской жизни — и ему не нравилось, что представляющий советскую империю Агеев не оставляет шанса стойкому и задиристому поляку.

Я не был квасным патриотом — и тоже пожалел бы польского (Польше, как и многим другим странам, всегда симпатизировал) боксера, будь на месте Виктора кто-нибудь другой.

Но я в те свои дни поставил на Агеева.



Боре Ардову в начале девяностых пригрезились лавры хранителя пушкинского музея в Михайловском Семена Гейченко — и будущее родительской квартиры на Ордынке виделось ему только музеем. Мне передали Борины слова, кому-то им сказанные, что порог ардовского дома преступали четыре нобелевских лауреата.

Что касается четырех, то, по-моему, плохо учившийся и в школе рабочей молодежи Боря ошибся. Я учился не лучше Бориса, но все же днем, а не вечером — и, по моим подсчетам, их — трое.

Бориса Леонидовича Пастернака я на Ордынке не видел — при мне он туда не заходил. Но с Пастернаком мы жили в одном Переделкине, в одном Лаврушинском переулке, не говоря уж о столетье, которое “не вчера”, а “с лишним” мне, может быть, и не надо. Достаточно общего с ним столетья.

Солженицыну, когда пришел он к Анне Андреевне, мы вместе с Борисом открыли на звонок дверь. Но внимание Александр Исаевич обратил на одного Борю — узнал в нем артиста “Современника”, игравшего в “Голом короле” Свинопаса.

С Бродским было все проще. Он приезжал из Ленинграда — и заворачивал к Ардовым навестить Ахматову. Но в этом доме его привечали — и он не всегда спешил уходить, не всегда, наверное, знал, куда идти ему в Москве дальше. Мог и целый день на Ордынке провести, а случалось — и заночевать. К тому же его питерский друг Толя Найман был на Ордынке совсем своим, хотя и старался выглядеть от ордынского быта независимым.

Бродского не печатали. Слава Иосифа в узком кругу самых строгих ценителей поэзии не покрывала стадионы и дворцы спорта, собираемые Евтушенко. Но нам нравилось, что великий, по мнению знатоков, поэт, неведомый и непонятный миллионам профанов, с нами (куда только девалось отличавшее его — неизвестного массам — высокомерие?) накоротке — и сказал однажды за ардовским столом после третьей рюмки: “Смотрите, Анна Андреевна, сколько красивых людей — и все мои друзья!”.

Мне казалось, что мы можем картой такого приятельства с ним бить, например, очень понравившегося мне в Коктебеле, но ставшего в Москве невыносимо заносчивым Евтушенко. Мы встречались с ним в ресторане Дома актера или в плавательном бассейне, где будущий отец Михаил рекомендовал ему выбрать себе резиновую шапочку красного цвета, согласно убеждениям.

Сегодня я гораздо больше, чем тогда, знаю стихов Бродского наизусть — среди ночи меня разбуди. А тогда только с голоса самого поэта отдельные строчки запоминались. Как ни странным покажется, в списках, ходивших по рукам, я ни одного стихотворения не прочел — зачем же мне их читать, когда живого Иосифа знаю?

В начале семидесятых я снова встретился на Ордынке с Иосифом, вернувшимся из ссылки, — в какой-то раз, когда он звонил оттуда Ардовым по телефону, я тоже на мгновение брал трубку и кричал ему что-то приободряющее, что — не помню (мы какой-то праздник отмечали). У Ардовых куда-то укатили папа с мамой, отсутствовал и Михаил, спальных мест хватало, а идти Бродскому в ту ночь оказалось некуда.

Мы-то и не собирались спать (Борис, Андрей Кучаев и я) — готовили Борю к экзамену на кинематографические курсы.

Вообще-то нашего высокоталантливого Борю должны были принять на эти курсы безо всяких. Но требовалось соблюсти формальности с письменными заданиями — на них у абитуриента не хватило, как всегда, времени. Великолепные рисунки Бориса неплохо было бы сопроводить внятными текстами — экспликация, сценарная разработка и так далее.

Бродский сидел с нами за компанию часов до трех — и расстраивался, по его словам, что ничем не может помочь Борису (в нашем с Андреем лице). И я нашел и для него работу.

Из своих великолепных, как я уже сказал, рисунков Борис сделал раскадровку экранизации какого-то агитационного лубка Маяковского, а я придумал, чтобы текст за кадром не произносился. Чтобы вместо этого стихотворные строчки электрическими буквами бежали по крыше “Известий”, как бежали в те времена (не знаю, как сейчас, живу за городом) новости, когда стемнеет.

И я предположил, что Иосифу как коллеге Маяковского всего сподручнее найти подходящие к случаю строчки.

Но вскоре мне показалось, что Бродский не настолько хорошо знает Маяковского — и вряд ли сможет быть полезен. (Я ошибся — Иосиф позднее говорил, что научился у Маяковского “колоссальному количеству вещей”.)

И чтобы хоть чем-нибудь занять поэта, я попросил Иосифа записать мне стихотворение: “Волхвы забудут адрес твой. Не будет… вот ведь забыл, что значит старость, чего не будет… звезд?.. над головой. / И только ветра сиплый вой / расслышишь ты, как встарь. / Ты сбросишь тень с усталых плеч, / задув свечу, пред тем, как лечь. / Поскольку больше дней, чем свеч, / сулит нам календарь…”.

Мне не так (судя по тому, что листок со стихами при нескольких переездах затерялся) нужен был автограф будущего лауреата. Мне захотелось только знать это стихотворение наизусть. А где еще я мог прочесть его глазами — публикаций на родине и возвращенному из ссылки Бродскому никто даже не обещал, и мы не ждали, что в обозримом времени будем держать в руках изданную книгу Иосифа.

Бродский, мне показалось, с удовольствием выполнил мою просьбу — и еще обвел (по полям листка со стихотворением) четко выведенные строчки надписью: “Сашеньке — в ночь работы (каюсь, запамятовал, как у него точно было сказано про ночь). Не меняйтесь ни в ту, ни в другую сторону”.

Через годы из воспоминаний людей, близко знавших Бродского, я узнал, что надпись с пожеланием “не меняться” он не одному мне сделал (он вообще над такого рода надписями голову не ломал).

Да и не тянул я на эксклюзив. Что же касается “не меняться”, — не меняюсь.

Ни в ту, ни в другую сторону (тем более таки не знаю, какая из сторон была бы для меня лучше).

Нам с Борей легко было считать Иосифа гениальным — мы не сочиняли стихов и в детстве, когда все сочиняют.

Мы ждали для себя славы в чем-то другом — знать бы (хоть сейчас) — в чем?

Другой коленкор — Миша. Миша с детства читал и Ахматову, и других находившихся под запретом великих стихотворцев — и сам, не сомневаюсь, подростком сочинял стихи. И понимал он стихи несравнимо глубже и тоньше, чем мы с Борей, и знал их во множестве наизусть, и декламировал очень хорошо.

Он и сошелся гораздо ближе нас с Иосифом как человек, в стихах по-настоящему разбирающийся.

“Наш Михаил”, как назвал его младший брат (всегда не прочь подшутить над Мишей), и раньше, и разнообразнее нас искал себя — искал с большей тревогой и скрытой за маской весельчака, остроумца и анекдотчика страстью. С более сконцентрированным, чем у нас, честолюбием, выдаваемым страдальческим сдвигом зрачков в смеющихся глазах. Тогда, когда я и самый, мне кажется, талантливый среди нас — Борис (в еще большей мере, чем я) ждали, что все у нас как-то само собой сложится.



Иосиф Бродский — такой, каким знают поэта сегодня все, с его нескрываемо трагическим мироощущением, — и Ордынка.

Бродский — и Ордынка, где всего выше, на первый взгляд, ценится острота, шутка, мастерски исполненный анекдот и обязательно остроумный, но короткий рассказ: хозяину дома, ветерану “Крокодила”, другу-приятелю всех знаменитых юмористов нашей страны, было с кем сравнить тебя-рассказчика.

Такой (и только такой) увидел Бродский Ордынку — поверхностнее, чем я ожидал от него. Занят он был собой, не все и не всех рассмотрел.

Не собираюсь поворачивать сюжет таким макаром, что великий поэт Бродский не захотел в Ордынке разобраться, а Ордынка перед ним, наоборот, безоговорочно стелилась, гением его покоренная.

Чего не было, того не было.

Ордынка в лице своего кормильца — и Толя Найман, и Бродский любили за супом намазывать хлеб маслом — Виктора Ефимовича Ардова, знакомца и Мандельштама, и Пастернака, дававшего в своем доме приют Ахматовой, относилась к Бродскому с известными оговорками.

Виктор Ефимович хлопотал за Бродского — на Ордынку для помощи в этих хлопотах приезжал и Шостакович (может быть, Боря Дмитрия Дмитриевича посчитал за нобелевского лауреата, но из пяти Сталинских премий Нобелевскую не слепишь, да и не бывает ее для музыкантов, была бы, уж Шостаковича, тут Борис прав, ею не обнесли бы) — помогал, чем мог.

Но мне он в приватном разговоре однажды сказал, что сочинять такие сложные стихи, как Иосиф, — гиблое дело.

Если хочешь иметь читателя (и публиковаться, что весьма существенно), не надо писать сложнее, чем Багрицкий или Светлов.

Светлов, между прочим, влюблен был в Нину Антоновну — и ей посвятил стихотворение “Я другом ей не был, я мужем ей не был, / Я только ходил по следам…”.

Но Бродский и дальше писал так же сложно.

Впереди недоступными нам огнями светила все еще огромная жизнь — уже без появлений Иосифа на Ордынке.

Он уехал в Америку — и я больше никогда его не видел.

К нему, теперь принадлежащему всему миру, я мог бы прикоснуться в девяносто первом году, когда прилетел в Нью-Йорк.

Однако у меня и мысли такой не возникло — позвонить ему.

Ордынки, как ориентира из общей прошедшей молодости, за мною к тому времени не стояло — я сделался там редким гостем.

И мог ли помнить он меня через столько лет? Множество людей — и каких людей — прошло за годы через его жизнь — осталось в ней или исчезло.

Позднее переехавший в Америку Георгий Вайнер рассказывал мне, что вроде бы с Иосифом там общался.

Не знаю, читал ли Бродский книги братьев Вайнеров.

Кто же из пишущих мог — за последние десятилетия минувшего века — чувствовать себя с Иосифом совсем уж на равной ноге? Дружеской она могла быть, но вот равной ли? — пусть многие и уверяли себя, что чувствуют.

С другой (лучшей или худшей) стороны — почему неравенство в славе или способностях обязательно должно становиться препятствием в поддержании знакомства или приятельства? Чаще наблюдаю совсем обратные примеры.

И, конечно, валяю дурака, предполагая, что Бродский меня не вспомнил бы. Все он про Ордынку помнил, судя по его эссе, — откуда бы я догадался о том, как видится ему издалека Ордынка?

Когда Миша Ардов был в Нью-Йорке и беседовал с Иосифом, придерживаясь былого московско-ордынского стиля, он спросил, помнит ли тот Гену Галкина.

Гена Галкин, наш с Мишуликом общий друг, трехметровый красавец, стихами мало интересовался и в журналистике, отвлеченный рекордными дозами выпивки, не успел блеснуть, как подобало бы ему.

— А то! — ответил восклицанием Бродский нашему Михаилу.

Нет, совсем не страх быть не узнанным знаменитым Бродским удерживал меня от желания повидать Иосифа в Нью-Йорке.

Какие-то другие опасения-соображения руководили мною.

Я и сейчас, будь Бродский жив, отложил бы встречу с ним на неопределенный срок, — и уже догадываясь, что никакого срока мне не хватит, чтобы оказаться готовым к такой, какой хотелось бы мне, встрече.

А насчет Агеева он оказался прав.

Агеев засмеялся, когда я передал ему впечатление Бродского: “Он прав. Одной классикой не перехитришь — чего-то из жизни тащить надо на ринг!”.

Сам Бродский ввел слова из обыденной жизни (и даже сленг) в сложнейшую систему стихосложения — всей поглощенной им мировой культуре он обязательно находил внезапное заземление на вытоптанном прохожими клочке твердой почвы.

Гениям в гениях — в чем бы гений ни проявлялся — легче увидеть недостатки, чем достоинства.

И эта особенность делает для нас гениев как-то понятнее.

Но не проще.

4.

Жена прервала начатый мной в жарких красках и с предвкушением занятных подробностей рассказ неожиданным (сам никогда за все годы об этом не думал) вопросом: подлинным ли был Модильяни — то есть рисунок Модильяни, который вез я тогда на такси?

И я сбился с накатанного рассказа.

Вопрос о подлинности застал меня врасплох.

Жена доставила на дачу, где мы круглый год теперь живем, толстенный — что значит ездить из города на машине — том летописи жизни Анны Ахматовой — день за днем, уточненная дата за проверенной датой.

Уютно устроился в глубоком кресле — тяжелую книгу поместил на коленях — и листаю страницу за страницей с понятным волнением.

А как мог не взволновать свой промельк в знаменитой жизни? Могли и не заметить.

Итак, давнее — времен ранней молодости — приключение (иначе не хочу случившееся со мною и называть) превратило вдруг меня в строчку на обочине летописи, куда отнесен раздел с перечнем упомянутых в ней имен — список, можно сказать (а можно из скромности и промолчать), действующих лиц данного произведения — жизни поэта.

Итак.

“Мне четырнадцать лет. / ВХУТЕМАС / еще школа ваянья…”

Мне уже не четырнадцать, а стукнет скоро двадцать четыре, но легкомыслен я в тот день хуже, чем в четырнадцать (мне и сейчас иногда приходится слышать дома: “Ты хуже, чем ребенок”). Сегодняшние РИА Новости еще АПН, Агентство печати Новости. Меня обещают принять туда немедленно после окончания университета. И АПН кажется мне в ту минуту лучшей школой. Жизни?

Еще и лета не пройдет, когда будем ехать в машине моего апээновского начальника Авдеенко от Дома журналистов до Пушкинской — в памяти зачем-то задержался этот городской пейзаж, — и Евтушенко спросит меня (почему меня-то?): “Ты все еще служишь в этой разведывательной организации?”. “Еще?” — Я же только принят стажером, месяца не прошло.

Конечно, и стажер не до такой степени был наивен, чтобы не знать, для каких целей создано АПН. Но я в университете, где военное дело преподавалось на иностранном языке — готовили на худой конец хоть переводчиков, ухитрился ничего по-французски не запомнить (кроме команд: “Дебу”, “Фикс” и так далее), и не было у меня ни малейшей уверенности, что попаду я когда-нибудь за границу (до Горбачева я никуда, кроме Фестиваля молодежи в Софии, и не попал). Какая разведка, Евгений Александрович? Какая разведка, Женя? (По молодости, столько мне пообещавшей, я бывал на “ты” со многими историческими в дальнейшем персонажами.)

У Бродского, как и всегда, была иная, чем у Евтушенко, точка зрения. Вспоминая нашу компанию на Ордынке, он пишет, что устроены мы были на работу в замечательные (думаю все же, что ирония отчасти объединяет Иосифа с Евгением в оценке) заведения. С Авдеенко Бродский познакомился не у Ардовых, а в Коктебеле и посвятил ему строчку в шуточном — для домашнего пользования — стихотворении: “Вдали, подтянутый и ловкий, шел апээнщик с монтировкой”. Поэтому шпилька людям, умеющим выгодно устраиваться, относится целиком ко мне. Никто больше из ордынской компании в АПН не служил. Очень рвался туда Жора Вайнер, но ему судьба уготовила — после долгих мытарств в ее поисках — работу в ТАСС (Телеграфном Агентстве Советского Союза), откуда он и шагнул в знаменитые детективщики.

Но ко второму мая шестьдесят четвертого я был — пока — никуда не устроен. (Справка имеет некоторое отношение к моему дальнейшему повествованию.)

Кстати, точную дату — второй, кто забыл, день важного советского праздника — я узнал из летописи (мне-то казалось, что просто было воскресенье). И понял, что к тому времени футболом увлекался меньше — второго мая в Москве открывался футбольный сезон, а я искал иных развлечений. Все мои приятели куда-то разъехались-разбрелись, город без них казался мне опустевшим — и выпить в такой день как гражданин я был обязан.

Я знал, что на Ордынке никого из Ардовых нет, но Анна Андреевна там.

А мне-то она только и была нужна как самый мой надежный кредитор в ту пору.

Здесь отступление сделать все-таки придется.

Не надо только думать, что был у меня большой — и вообще был — выбор.

Мне просить — это всегда что-то внутри себя мучительно переступить; а уж деньги занимать — и вспоминать каждый случай противно.

И Анна Андреевна Ахматова — как ни покажется подобное признание кому-либо шокирующим — единственное в моей жизни исключение.

Ей, несомненно, нравилось говорить (самой, заметьте, иногда предлагавшей устроить у Ардовых застолье в узком кругу, но с выпивкой): “У меня сколько угодно денег”.

Денег у нее никогда не набиралось столько, сколько нужно ей было на безбедную жизнь — и те, что перепадали, зарабатывались нелюбимым трудом (переводами), — но вот ей нравилось говорить про деньги так легко — легко, получается, к ним относиться. Годы и годы лишений и неудобств (матрац почти всегда, по ее же признанию, поставленный на кирпичи, вместо комфортного ложа) ничего не меняли в ее привычках.

Конечно, занимать деньги на публике (особенно публике, заинтересованной в успехе займа) мне бывало легче.

Как-то на ордынской кухне загуляли — хозяин дома Виктор Ефимович отсутствовал, — и требовалось продолжение. И меня делегировали к Анне Андреевне — предстояло форсировать узкий коридорчик, чтобы постучаться в дверь ее комнатки.

Постучался. Дальше — как на изысканном кинокадре (жаль, не снял никто, не осталось для истории). Вход в шестиметровую каютку загорожен, скажем так, спиной гостьи Ахматовой — замечательной женщины Эммы Григорьевны Герштейн (Эммочки), дамы более чем корпулентной. На метр от нее в глубину Анна Андреевна. Эммочке негде повернуться — и она не видит, кто на пороге. Видит только, что Анна Андреевна царственно протягивает толстую руку к ветхой сумочке, размыкает ее. И вопросительно поднимает лицо навстречу моему нетерпеливому взгляду. Я за спиной у Эммы Григорьевны показываю два пальца. Анна Андреевна вынимает две красные бумажки. Герштейн, вероятно, в недоумении — глаз гостьи не вижу. “Спасибо за наше счастливое детство, Анна Андреевна”, — произношу прочувственно (недаром же провел два года в студии при МХАТе). Ахматова смеется. Эммочка все равно ничего не понимает.

Второго мая шестьдесят четвертого года случай иной — я, проситель, пришел в одиночестве, и у Анны Андреевны никого в гостях нет.

В квартире она не одна, кто-то в отсутствие ардовской семьи за ней присматривает. Кто-то же открыл мне дверь — не помню, кто, по-моему, к тому времени домработница Ардовых Ядя ушла в бухгалтеры, кто-то ее заменил. Не сама же Ахматова дверь в квартиру мне открывала.



Правда, был у нас случай. Когда праздновали в ресторане Дома литераторов шестидесятилетие Виктора Ефимовича Ардова, младший сын юбиляра Борис набрался раньше, чем предполагалось, — и мне велено было транспортировать его домой.

Боря слишком уж эмоционально дернул за хвост звонка на двери — и, к некоторому (алкоголь — та же анестезия) нашему удивлению, дверь открыла Анна Андреевна.

Виктор Ефимович пьяного от трезвого обычно не умел отличить, а она отличала. Прокомментировала: “Боря совершенно трезвый”. Боря не потрудился уловить в словах ее юмора и ответил резковато: “Нет, совершенно пьян”. Дальше он прошел в детскую, по пути каким-то образом успел снять брюки, смять их в ком — и, швырнув на подоконник, сломать цветок в горшке. Этого Анна Андреевна, слава Богу, не видела.

Но скрыть от нее промахи по пьяному делу удавалось не всегда.

К Анне Андреевне приехала из Питера дочь ее падчерицы Ирины Пуниной Аня Каминская. И вместе с нами в комнате у мальчиков Ардовых (детская) присутствовала на празднике, куда Боря (Миши не было) пригласил двух наших приятельниц с курса Школы-студии и будущего писателя, а тогда студента Института связи Андрея Кучаева.

В разгар веселья Боря из-за чего-то — не из-за Анечки (за Анечкой ухаживал я) — сцепился с Андреем. Драться они оба не умели — и Кучаев зачем-то разорвал на Борисе рубашку. С Борей от обиды, усугубленной количеством выпитого, сделалась истерика. Но Андрей продолжал бушевать.

Я себя всего лучше проявляю в ситуациях пограничных. Ленинградскую гостью Анечку я послал в аптеку за валерьянкой, а сам с помощью девушек связал Андрея — и мы вылили на него ведро холодной воды.

Все скоро пришли бы в норму — и веселье продолжилось бы. Но выяснилось, что в горячке развлечений мы упустили из внимания важное обстоятельство. В кабинете Виктора Ефимовича работал бывший муж Нины Антоновны Владимир Петрович — он как народный умелец (а не только заслуженный артист) ошкуривал поверхность круглого стола, чтобы затем покрыть лаком.

Владимир Петрович, человек вспыльчивый, — услышав шум в детской, узнав про драку, стал крутить телефонный диск, намереваясь вызвать милицию: “Здесь Ахматова, а вы такое творите!”. Я попытался урезонить его, заметив, что Ахматовой вряд ли будет приятно появление на Ордынке милиции. И пока Алешин папа колебался, я бросился к Анне Андреевне — доложить о происшествии. Анну Андреевну позабавило, что “петербургскую, как она выразилась, барышню” погнали в аптеку за валерьянкой. Про усмирение же Андрея (она к нему благоволила) сказала, что за семьдесят лет (мы, выходит, и без летописи можем приблизительно установить дату) впервые слышит, чтобы гостя связывали.

И Андрея развязали под честное слово, что он не будет больше буянить, когда за стеной Ахматова и артист (и режиссер) Художественного театра.



Анна Андреевна одолжила мне десять рублей без звука.

Но со всей деликатностью поинтересовалась, не очень ли я спешу (что деньги — на водку, не обсуждалось). Я понял, что зачем-то нужен трезвый — и ответил, что никуда не спешу (и душой не сильно кривил, с такой суммой, как десятка, можно и не суетиться, хватало больше, чем на две бутылки, имело смысл подумать о форме отдыха).

Анна Андреевна сказала, что дает мне отдельно пять рублей на такси — с условием, что отвезу Николаю Ивановичу Харджиеву… (фамилия Модильяни не называлась)… рисунок уже завернут в газету (что в газету, я запомнил, наверное, потому, что на Ордынке газет не читали и вряд ли на какую-нибудь подписывались, хотя допускаю подписку на одну из двух литературных газет — появлялся повод посмеяться над официозными писателями и писательским начальством).

По свободному от автомобильного движения городу я катил на такси с удовольствием, о цели поездки вообще ничего не думая, другим была занята голова. Сопроводительное письмо, скорее всего, прилагалось к самой завернутой в газету картинке.

Николая Ивановича Харджиева я видел впервые — и что-то не помню, чтобы встречался с ним потом.

Он любезно поинтересовался: не задерживает ли меня. Я, подражая ему в любезности, сказал, что ничуть. Я любил ездить на такси — и возвращение с выполненным поручением обратно на Ордынку рассматривал как дополнительное (к занятым деньгам) удовольствие.

Николай Иванович долго меня и не задерживал. Он — мне показалось — произвел карандашом какие-то замеры на картинке (развернутую, я сразу ее узнал — она всегда висела над диванчиком Анны Андреевны в каютке, когда она жила у Ардовых). Потом что-то — мне показалось, что схему рисунка, — перерисовал себе на бумажку. И снова завернул в газету работу Модильяни (знал я, разумеется, и про Модильяни в свои двадцать четыре, но это знание ничего в моей тогдашней жизни и не меняло) — и я повез ее обратно. Поручение было выполнено.

Через много лет случайно узнал, что Николай Иванович — не без моей, как вы заметили, помощи, — провел целое исследование об этой работе Модильяни.



Как и все вокруг Анны Андреевны, я подсознательно (и сознательно, наверное, тоже) жаждал если не похвал от нее (понимал, что хвалить было не за что), то одобрения тем ли иным словам, а то и поступкам, решись я на них.

И конечно, любой знак одобрения или пусть намек на него я фиксировал — и вел себя иногда с большей, чем полагалось мне, уверенностью.

И более того, ободренный и тенью одобрения, я начинал ждать похвал.

Не стану преувеличивать, уверяя, что ожидания сбылись, но некоторые основания для эйфории я все же находил тогда — и не раскаиваюсь. Дальнейшая жизнь оказалась ко мне на одобрения и похвалы скупее, зато есть о чем вспомнить, оглядываясь.

Я и сейчас ничего не понимаю в стихах, а тогда и читал их для человека, в такую среду ненароком попавшего, непозволительно мало.

Но сейчас я бы ни за что не решился разговаривать с Ахматовой о ее стихах и поэзии вообще с такой самонадеянной свободой, с какой я разговаривал на Ордынке тогда.

И все это мне мало сказать что сходило с рук.

У Анны Андреевны была простительная слабость преувеличивать достоинства родных и близких ей людей — и попавший в определенный круг ее благоволения смело мог ощущать себя тем, кем при другом к себе отношении не имел бы и малейшего права ощущать.

Про свою падчерицу Ирину Пунину Анна Андреевна говорила, что Ира — молодой профессор. А, насколько я помню, научных заслуг и степеней у Ирины Николаевны не было.

Но Ира была падчерицей, а я-то кем?

В опубликованных теперь записных книжках Анны Андреевны есть листок, где в столбик записан перечень тех, кому она первоочередно собирается разрешить прочесть свою поэму — и я с изумлением увидел свое имя, поставленное вторым вслед за безусловно уважаемым господином, чью фамилию запамятовал, а идти за книжкой — и уточнять — не то чтобы лень, но жаль прерывать рассказ, — обязательно что-нибудь упущу.

Со стыдом припоминаю, как сижу в кабинете у Виктора Ефимовича со страничками перепечатанных на машинке стихов в руке — и вместо внимательного чтения судорожно думаю, что сказать Ахматовой про ее поэму. Время поджимает — Борис ждет меня на Пятницкой возле кинотеатра “Заря” с девушками (год опять легко вычислить, идет картина по аксеновской повести “Звездный билет”), а я в понятной растерянности. Анна Андреевна не у себя в каютке, а в большой комнате под зеркалом на диване. Я выхожу к ней — и говорю нечто такое, что бы сам сегодня — пусть и, повторяю, со стыдом — послушал бы. Самое же смешное, что позднее, обсуждая поэму со знатоком поэзии Мишей Ардовым — он мне этот разговор и передал, — Анна Андреевна отметила, что Саша говорил очень интересно.



Саша продолжал учиться в университете, но занимался без должного прилежания — и однажды за обеденным столом на Ордынке Виктор Ефимович сказал, что Сашу, он слышал, скоро из университета исключат. Анна Андреевна заволновалась — спросила: “А что же Западов?”.

Александр Васильевич Западов — друг Ардовых (жена его Галина Христофоровна много занималась в детстве с Мишей и Борей, содействуя их образованию), профессор, заведующий кафедрой на факультете журналистики. К тому же автор книг — и Ахматова рекомендовала его в Союз писателей. Почему она и спросила: “А что же Западов?”.

Виктор Ефимович объяснил ей, что в балбесничании Саши профессор не виноват — и, справедливо придираясь к Саше, вовсе не думал, что огорчит Анну Андреевну.

Западову и так не нравилось, что есть у него студент, с которым он встречается приватно в ардовском доме. От друга Миши и Бори всего можно ожидать — любой фамильярности. И профессор старался держаться от меня подальше — незнакомые педагоги относились ко мне и то лучше.

Не знаю, дошел ли до Западова слух о недовольстве Анны Андреевны его безучастностью к моей судьбе, но ближе к защите диплома Александр Васильевич смягчился — и в минуту откровенности сказал Виктору Ефимовичу: “До чего снизились требования к высшему образованию. Большего падения и быть не может. Уже такой шалопай, как Саша Нилин, считается одним из лучших студентов нашего факультета”.

Когда в шестьдесят первом году у Ахматовой вышла долгожданная книжка — не та, где на суперобложке оформителем Володей Медведевым воспроизведен все тот же рисунок Модильяни, а досадно купированная и по формату карманная, — она дарила ее, надписывая, знакомым с очевидным удовольствием. И я рассчитывал на такой подарок. И не напрасно — Анна Андреевна предупредила, что очень скоро надпишет книжку и мне. Я предвкушал, что после заочных похвал моему пониманию поэзии и надпись на книжке будет соответствующей.

И был несколько разочарован, когда прочел всего-навсего: “Александру Нилину — Анна Ахматова. На счастие. 1 июля 1961 года. Ордынка”. Правда, мне лет пяти-шести хватило понять, что значит для всей моей жизни эта надпись.



Желая быть на уровне ардовского дома, я тоже старался непрерывно шутить. И вот однажды — точно помню, где произошел разговор: на выходе из большой комнаты ордынской квартиры в коридор, — полуобернувшись в тесноватом для нее дверном проеме, Анна Андреевна сказала: “Саша, я рекламирую в Ленинграде ваши остроты”.

Хотите верьте — хотите нет, но я не слишком обрадовался. Скажи мне такой комплимент Виктор Ефимович, я был бы польщен. А от Ахматовой я, никогда не сочинявший стихов, ждал, уже избалованный ее отношением, одобрения каким-то иным своим качествам.

Но Анна Андреевна всего более ценила во мне качества юмориста, — в еще более комплиментарной для меня форме сообщила это поэту и переводчику Андрею Сергееву, о чем я из его записей бесед с Ахматовой узнал уже в следующем веке.



Нина Антоновна — как-то все мы сидели за столом в большой комнате — сказала: “Как все же Саша похож на свою маму… черный, носатый”. Анна Андреевна ее не поддержала — заметила сухо: “Я все же вижу в нем отца”.



При всем пристрастии моем к Ардовым — и увлечении их жизненными ценностями, для меня тогдашнего неожиданными, — я не ставил (и до сих пор, между прочим, не ставлю) семью свою ниже. В красоте и общеобразовательной подготовке она могла уступать Ордынке, но была в ней и та самостоятельность, которой Ардовым, по-моему, не хватало.

В моей семье не велось таких смелых, как на Ордынке, разговоров.

И выглядел (а в некоторых смыслах и был) мой отец по-советски ортодоксальнее, чем старший Ардов (дети подражали ему, как и я своему отцу) и его гости.

Но повесть, по тем временам смелую, где герой — ни полслова не говорящий против советской власти и готовый защищать ее не на жизнь, а на смерть — кончает жизнь выстрелом в себя, не пожелав мириться с изначальной (действие в двадцатые годы происходит) неправдой власти и строя, сочинил именно он. Пусть и хотелось откровенным в разговорах прогрессистам, чтобы написал такую повесть кто-то из своих (Казакевич, например).

Литературной средой отец прежде не был замечаем — Виктор Ефимович знал его тысячу лет, но вряд ли он был ему интересен до сенсационной публикации повести.

Но теперь оттепельная публика ждала от него каждодневной отваги и в общественной жизни.

И своей осторожностью он многих разочаровал.

И я в свои семнадцать лет, разбуженный громким — сейчас уже мало кто помнит ту громкость — успехом отца, ждал от него такой же баррикадной храбрости в разговорах, как на Ордынке.

Но мой отец предпочел лишний раз не высовываться. И выбранная им форма независимости (насчет независимости отцовской я догадывался) казалась мне скучной. Появились, мол, деньги на жизнь — с долгой послевоенной бедностью покончено — и ладно, незачем дразнить гусей каким-нибудь фрондерским выступлением. Лучше и дальше сидеть на арендованной у Литфонда даче (долгов за аренду больше нет) — сочинять и сочинять (удайся ему снова что-то, столь же заметное, кто бы потом осуждал его?).

Между прочим, гуси, которых поостерегся он дразнить, прекрасно разобрались в хитрости сугубо оборонительного отцовского маневра — и терпеть его не могли за то еще, что не давал он повода к нему придраться.

Виктор Ефимович все про существовавший строй давно понял и ни на что очень уж заметное не претендовал — жить старался весело, смотреть на вещи просто (насколько уж Ардову это удавалось, ему одному и судить).

Мой отец претендовал на гораздо большее (на большее, возможно, что было в его литературных и человеческих силах, я стараюсь быть объективен, но вряд ли свободен от переоценки способностей своего отца) — и заблуждения, помогавшие ему — до поры — в работе, были важнее статичного и, значит, безнадежного понимания ситуации.

Он и в самые успешные для себя годы склонен бывал к долгим депрессиям. А меня совсем недавно Миша Ардов спросил, знаю ли я, что такое депрессия. Мой друг за семьдесят с лишним лет так и не испытал, к счастью, депрессии — вероятно, и дома от родителей Михаил про депрессивные настроения не слышал.

Мой отец отличался крайне неудобным в быту и общении характером — и мало кто бывал к нему надолго расположен. Большинство собеседников, по-моему, просто напрягала, физически утомляла его манера разговора с переходами от чрезмерной насмешливости к непредсказуемому пафосу.

Я, к сожалению, унаследовал, ничуть того не желая, некоторые из неприятных мне в отце черт характера — и людям и со мной бывает нелегко. Сказал я как-то тому же Мише Ардову, что человек я по-своему очень мягкий. Миша тут же отреагировал: “Но очень по-своему”.

И вот с таким фамильным (в зародыше) характером я бежал, теперь можно сказать, от характера отца, определявшего рисунок жизни нашего дома, — к Ардовым.

И принял все правила игры — в лучшем смысле (как играют шипучие вина, как играют на подмостках водевили) ардовского дома.

Что-то общее просматриваю в семье наших — с мальчиками Ардовыми — матерей.

И та, и другая остались без той известности в своих профессиях, что худо-бедно выпала их мужьям.

Но они обе не соглашались ограничиться одним обустройством семейного быта (целиком на них возложенного) и продолжали нести свой крест — Нина Антоновна у себя в театре, маман — за письменным столом, когда выбиралось время за него сесть.

Но с Ниной Антоновной была красота, всеобщее восхищение, красавицы-подруги, приходившие к ней играть в карты, прошлое, связанное с лучшими временами Художественного театра, старший сын — знаменитый на всю страну киноартист, красивые и веселые младшие сыновья, в чьих талантах никто не сомневался, — и еще много, много чего, а моя матушка всегда оставалась в тени мужа и вообще в тени — и дети (мы с братом) ничем ее не успели при долгой ее жизни порадовать.

Актерским умом я понимал, что родители мои выглядят для Ордынки недостаточно эффектно. И подспудно создавал в представлении Ардовых более привлекательный образ своих родителей, особенно отца, чья известность убывала, но все же проходил он по номенклатуре, недоступной Виктору Ефимовичу с его более стойкой известностью юмориста.

Виктор Ефимович — с его открытым домом — бывал для приятелей сына своим человеком. Мой же отец выглядел эдаким переделкинским затворником — и ощутимую дистанцию между собой и бывавшей у меня молодежью удерживал.

И вдруг в один из своих приездов с дачи отец, застав у меня приятелей (всех не помню, но Миша Ардов был точно) сел с ними выпивать, избежав привычных для себя нравоучений. Увлеченный беседой с молодыми людьми, отец выразил желание продолжить — мы обрадовались нежданному-негаданному, как бы теперь сказали, финансированию желаемого, конечно, и нами продолжения — и все отправились на Пятницкую в кафе.

На том бы и остановиться.

Отец, однако, захотел посмотреть дом, где жил он когда-то в квартире, временно выделенной ему “Известиями”, а когда выгнали из газеты, из квартиры автоматически выселили. И выселял управляющий делами Васька (отец зла на него не держал) Медведев — папа художника Володи Медведева, придумавшего воспроизвести на супере ахматовской книжки рисунок Модильяни. Квартира, откуда отца в тридцатые годы выгнали, находилась в другом крыле дома Ардовых.

Спонтанное решение отца — навестить (без телефонного предупреждения) Ардовых меня совсем не обрадовало.

Я чувствовал, что сегодня отец не будет соответствовать образу, сочиненному мной, все-таки отталкиваясь от натуры.

Ардовы никакого неудовольствия приходу незваного гостя не выразили, а гостивший у них преподаватель Гнесинского училища Козлов даже обрадовался возможности побеседовать с известным ему писателем накоротке. И все бы ничего…

Но для полного комплекта Нине Антоновне захотелось обязательно вытащить за стол и Ахматову.

Разумеется, ни на чьи уговоры, кроме “Нининых”, Анна Андреевна не поддалась бы.

Анна Андреевна появилась из своей кельи в сопровождении Толи Наймана.

Толиного насмешливого ума (и языка) я особо опасался.

Успешный советский (подчеркиваю) писатель из Переделкина мог стать для него слишком сильным раздражителем.

Татьяна Бек, дочь Александра Бека, никогда не могла простить Толе испорченной встречи своего отца с Ахматовой в Комарове, когда Анатолий Генрихович своей высокомерной иронией сумел смутить неробкого Александра Альфредовича — ему, не исключаю, показалось, что Найман оттого и осмелел, что чувствует за собой Анну Андреевну, наверняка за него держащую мазу, а не за незнакомого ей Бека.

Отец знал у Пастернака наизусть два стихотворения. Читал мне — в мои как раз четырнадцать: “Напрасно в дни великого совета, / Где высшей страсти отданы места, / Оставлена вакансия поэта: / Она опасна, если не пуста”. И перевод с грузинского: “Если мужества в книгах не будет, / Если искренность слез не зажжет — / Всех на свете потомство забудет / И мацонщиков нам предпочтет”. У Ахматовой — одно: “Вижу выцветший флаг над таможней / И над городом желтую муть…”.

И при появлении Ахматовой он приветствовал ее этими стихами — но начал почему-то не с первой строфы — перескочил: “Стать бы снова портовой девчонкой, / Туфли на босу ногу надеть…”. Но дочитал до конца: “Все глядеть бы на смуглые главы / Херсонесского храма с крыльца / И не знать, что от счастья и славы / Безнадежно дряхлеют сердца”.

(Толя — справедливо претендовавший на право толкования Ахматовой — сказал на следующий день, что Анна Андреевна не любит, когда читают при ней именно это стихотворение.)

А в дальнейшем разговоре отец держался так, словно присутствие за столом Ахматовой для него самое обычное дело. Намеренно ли он так себя вел, я тогда, признаться, не понял. Огорчился — очень огорчился.

Анна Андреевна вообще не произнесла ни одного слова за вечер.

И только сделала недоуменное лицо, когда отец что-то лишнее сказал про Маршака.

Не помню и Толиного участия в разговоре.

Следующей накладкой семья Нилиных обязана нашей матушке. (Она-то относилась к Ахматовой со всем принятым пиететом. И рассказывала мне, как в эвакуации — в Ташкенте — дома у одной ее знакомой читала стихи Анна Андреевна, — и на том чтении присутствовал и я, двухлетний.)

Но пока отец витийствовал на Ордынке, к нам на Лаврушинский пришел детский поэт Валентин Берестов. Матушка помнила, что в Ташкенте с Валей Берестовым носились как с вундеркиндом. И Алексей Толстой ему покровительствовал, и Чуковский — и к Ахматовой, конечно же, его водили.

И мать решила сейчас же, прихватив из дому дополнительную выпивку и закуску, отвести Валю на Ордынку — преподнести Ахматовой сюрприз.

Валю (Валентина Дмитриевича Берестова) к тому времени выбрали в правление то ли московской, то ли российской писательской организации. И Анне Андреевне, и Толе (не состоявшему в Союзе писателей) факт участия Берестова в общественной жизни почему-то казался позорным для поэта, с детства благословленного такими людьми.

Все мы, кроме отца (ничего не хотевшего замечать), почувствовали негодование Ахматовой при виде ничего не подозревавшего Вали — и ее молчаливую санкцию на давно ожидаемые словесные уколы застоявшегося Анатолия косившему под добродушие (а что ему оставалось?) Берестову, — вечер стал многомернее, появлялась дополнительная интрига. И неизвестно, куда бы зашло дело, отдай отец другим площадку. Но он ее так и не отдал… Даже Виктору Ефимовичу, что совсем уж небывалый случай.

Маски и подтексты стали казаться очевиднее через много лет.

И вот мои предположения.

Признанный выразитель странности женского сердца, Анна Андреевна Ахматова предпочитала, мне кажется, мужское общество — женскому, на которое из-за всегда необходимой ей помощи в борьбе с прозой жизни обречена бывала чаще, чем лежала к тому душа.

Во-вторых, стеснение перед новым человеком, как и вообще стеснение на людях, присуще было Анне Андреевне больше, чем представлялось этим людям, естественно робевшим в ее присутствии (во многом, уж открою семейную тайну, и отцовская неудержимость в разговоре вызвана была тем же самым — стеснением перед людьми, не вполне ему близкими, но близкими к Ахматовой).

В-третьих — и наиболее интересных мне для рассмотрения, — литературная подоплека не могла не обнаружиться при такой случайной для обеих сторон встрече.

Конечно, нашумевшую повесть отца Ахматова не читала — и уж точно ничего о нем прежде не слышала (какая разница, что были они фигурантами в соседних идеологических постановлениях — “О журналах “Звезда” и “Ленинград”” и “О кинофильме “Большая жизнь””).

Но уж так устроен литературный мир, что и великим, и самым прославленным любопытно бывает взглянуть на тех, о ком говорят в связи с успехом.

Немаловажной для Ахматовой была и репутация отца — хорошая, что во все времена редкость. Кроме того, она могла слышать про повесть отца от своей подруги — Надежды Яковлевны Мандельштам. С чего я взял? Надежда Яковлевна на ардовской кухне говорила мне добрые слова об отце. Но не помню, чтобы передавал слова ее дома — я тогда не очень и понимал, кто такая Надежда Яковлевна. Про Мандельштама я впервые услышал на Ордынке. Что это тогда значило? Наш профессор в Школе-студии по зарубежной литературе, которому я пересдавал экзамен трижды за зимний семестр второго курса, настолько удивился моему знанию самой фамилии Мандельштама (а имя-отчество я тоже знал), что поставил мне зачет, не усердствуя с вопросами.

Одним словом, соблюдай отец неписаные правила поведения в обществе Ахматовой, не делай он вида, что не вполне понимает, кто перед ним, отец произвел бы на нее вполне хорошее впечатление — дежурное поклонение всех и каждого может и приесться. Про Толю же я думаю, что таких не совсем цивилизованных господ, каким мог показаться ему отец, он слегка побаивался. К тому же на него отец — думаю, что не нарочно — внимания не обратил. Что на Анатолия, уже привыкшего считать себя неотъемлемой частью Ахматовой, могло подействовать отрезвляюще.

Отец лишь делал вид, что присутствие Ахматовой его не приводит в трепет.

Он был совсем не настолько темен или самовлюблен, чтобы не понимать, кто Ахматова (или кто Пастернак). Он уж скорее сдержанно относился к официальным советским знаменитостям — даже к Твардовскому (чтил в нем редактора лучшего журнала, а не поэта). Однако остро чувствовал, что страстные почитатели Ахматовой и Пастернака — не его референтная группа.

Но стиль поведения отца на Ордынке объяснялся прежде всего тем, что ни смолоду, ни в годы оскорбительной безвестности он не искал ни расположения, ни благословения, ни общества классиков (пусть и переоценивая себя, он видел в них соперников), не старался поддержать полезные для самоутверждения знакомства со знаменитостями (что меня и мою матушку иногда огорчало).

Люди с именами — вроде Игоря Моисеева, Райкина или Любови Орловой — случались у нас в Переделкине и на Лаврушинском. Но продолжительных знакомств с известными людьми, кроме Чуковского или Сергея Сергеевича Смирнова, не упомню. В общем, и десятой части тех заслуженных людей, что видел я на Ордынке, в гостях у моих родителей быть не могло.



Я зря сердился на отца за вечер с Ахматовой — сам подобным же образом вел себя при событии, которое смело назову историческим.

Сейчас я попробую рассказать об одном из вечеров на Ордынке, о котором мне совсем не хотелось рассказывать. Но из летописи строку не выкинешь.

Я на этом вечере-сцене меньше всех себе нравлюсь.

И не уверен, что пришедшие позднее соображения меня извиняют.

Мы не должны себя оправдывать задним числом.

Но очень хочется — оправдать.

Перед самым завершением университета произошел со мною неприятный случай, грозивший лишить меня всего — высшего образования, свободы и так далее.

Я подрался с шофером такси — и нанес ему, как он доказал в милиции, физические увечья.

Милиция, само собой, держала сторону шофера перед студентом, к тому же сыном писателя. Причем Альберт Кузьмичев (на всю жизнь запомнил имя его и фамилию) — малый крепкий — вполне мог справиться с пьяным пассажиром. Но Альберт предпочел выжать все из положения потерпевшего.

Ничьи хлопоты мне не помогали. Ардов-старший ходил в милицию с удостоверением “Крокодила” — уж казалось бы, — не помогло. Аркадий Вайнер работал на Петровке — и его связей не хватило. Кузьмичеву хотелось посадить меня в тюрьму.

Выход нашелся неожиданный — у моего друга Гены Галкина был папа Федор Иванович, водитель тяжелых грузовиков, человек исключительной силы, но на редкость обходительный и мягкий в обращении.

Мы купили шесть бутылок водки, Максим Шостакович на своей машине “пежо” отвез нас к черту на кулички, где проживал Альберт. И Федор Иванович потерпевшего уломал — тот согласился забрать из милиции свое заявление.

Федор Иванович торопился на профсоюзное собрание — на нем и литр выпитой водки никак не сказывался. Он попрощался с нами, не удержавшись от сентенции: “Чем скромней, тем умней. А если мы такие сильные, то лучше соберемся дома — и поборемся”. Мы с Геной поехали ко мне на Лаврушинский обсудить случившееся.

И тут позвонил Виктор Ефимович: “Анна Андреевна Горенко (для большего юмора он назвал Анну Андреевну ее настоящей фамилией) приглашает тебя на торжество в честь годовщины выхода ее первого сборника “Четки””.

Я соображал, какая мне оказана честь, но и благодарность Гене, чей папа спас меня от тюрьмы, была велика. К тому же Гена Галкин был Анне Андреевне известен — такого красавца дамское внимание не могло не засечь. Для Галкина она сделала вещь, не вообразимую теми, кто знал Ахматову.

К Борису каким-то образом попала книжка Андрея Вознесенского — всего вероятнее, презентовал все тот же Володя Медведев, и ее оформлявший. И по ходу очередной гулянки Боря стал на полях книжки рисовать — и очень талантливо — различных зверей, целый зоопарк нарисовался. Восхищенный Галкин потребовал подарить улучшенное издание ему. Боря подарил. Но Геннадию и этого показалось мало — он попросил Анну Андреевну дать ему автограф на книге Вознесенского — и своего добился.

Существует теперь и такой раритет.

На этом взаимоотношения Галкина с высокой поэзией не завершились. Однажды к Ахматовой пришел с визитом еврейский поэт Самуил Галкин в точно такой же зимней шапке, как у нашего Геннадия. Галкин-поэт в отличие от Галкина-студента ничего не пил, но все же надел по рассеянности шапку студента. А студент ушел в шапке поэта.

Самуил Галкин очень скоро после визита к Ахматовой умер. Через год ему поставили памятник. Я так уверял всех, что на памятнике он изваян в шапке Гены Галкина, что и сам в такую версию поверил.

Но совсем недавно, когда бродил по Новодевичьему, остановился возле памятника Самуилу Галкину. (Давно уже умер и наш Галкин, но я уже не узнаю, есть ли пристойное надгробье на Митинском кладбище.) Поднял глаза и увидел, что шапки на нем нет. Жизнь скучнее вымысла.

Я пошел на Ордынку — без цветов (деньги ушли на угощение потерпевшего), но с Геной Галкиным.

Надо ли вспоминать, что битый час на торжестве в честь знаменитых “Четок” я в подробностях рассказывал о конфликте своем с Альбертом Кузьмичевым с благополучным (для меня) разрешением — и никто не сумел меня перебить и поставить на место.

Сам спохватился. Подсел к Анне Андреевне и тихо спросил, не переборщил ли со своим рассказом? Она ласково ответила, что немножечко переборщил. И вечер продолжился.



Вечер, где я так стеснялся своего отца, в летописи нашел отражение. Сохранилась запись Анны Андреевны, что были у нее Нилин с Берестовым, — и никакого комментария.

А про годовщину “Четок” я в толстенном томе совсем ничего не нашел — может быть, плохо искал, рассеянность все больше одолевает меня; и единственным свидетельством моего там присутствия стали мемуары Маргариты Алигер.

Но Маргарита Иосифовна застала далеко не все. Выяснилось, что комнатка Анны Андреевны на Ордынке кем-то оказалась занята — и остановилась Ахматова у Алигер в Лаврушинском. (Мастер и Маргарита — Ардовым шутка, пришедшая мне в голову сейчас, могла и понравиться.) Торжества все равно проходили на Ордынке, но почему приютившей Анну Андреевну Алигер не было с начала вечера, не знаю. Она пишет, что пришла поздно, чтобы отвести Ахматову к себе. За столом оставалось трое — Анна Андреевна и мы с Мишей. Про Анну Андреевну Алигер пишет, что была она прекрасна и величественна, а мы с Михаилом “изрядно”, как показалось Маргарите Иосифовне, хлебнувшие.



“Я все же вижу в нем отца”.

Хорошо это или плохо?



Слышал (краем уха, шел мимо, торопился, как всегда, в детскую), как Виталий Яковлевич Виленкин — всеми почитаемый театральный ученый, историк МХАТа и педагог Школы-студии МХАТ — говорил Анне Андреевне, что узнал о Модильяни очень многое и надеется вскоре узнать еще больше. Он сочинял книгу о Модильяни. Интересно, что думала Ахматова в ту минуту про автора будущей книжки (равнодушного к женщинам), никогда не видевшего ее изображений ню.

Книжку Виталия Яковлевича, изданную годы спустя, я все собирался прочесть — и не собрался, ткнусь, бывало, в нее носом, но увлечь себя не смог.

Подсознательно я не хотел, наверное, узнавать у Виталия Яковлевича больше, чем, казалось мне, я уже знал. Моя беда, что довольствуюсь малым.

Если малым, конечно, можно назвать рисунок Модильяни, который имел я честь возить взад-вперед на такси, и несколько страничек воспоминаний Анны Андреевны — для меня высочайший образец прозы, читаемой как стихи (не мыслю без этого настоящей прозы).

Рискну назвать себя одним из первых читателей ее воспоминаний о Модильяни.

В этом никакой моей заслуги. Был у Миши на Ордынке — и вдруг Анна Андреевна вынесла несколько машинописных страничек из своего пенала и предложила нам.

Все никак не привыкну к тому, что любую из строчек, сочиненных Ахматовой, ничего не составляет теперь в любую минуту прочесть на великолепной бумаге. Набранную крупным шрифтом.

Текст про Модильяни я мог бы выучить наизусть — многие фразы оттуда наизусть и помню, но мне нравится сам процесс перечтения вновь и вновь такой прозы.

И всегда сквозь строки, набранные в типографии, проступает для меня машинописный шрифт впервые прочитанного на Ордынке варианта.

Возможно, я фантазирую, но мне не перестает казаться, что в последующих редакциях отдельные фразы переиначены. Вообще-то такого не может быть — в собрании сочинений приведены все редакции. Может быть, самый первый вариант исчез как черновой?

Вспоминаю, что от последней странички воспоминаний была аккуратно оторвана ровно треть. Последнюю страничку она и не сразу нашла. Посетовала: “Я — не литератор”. Мы с Михаилом захихикали, понимая, что присутствуем на сеансе исторического кокетства. Но Анна Андреевна тут же спокойно и пояснила: “Я же не говорю — не поэт. Не литератор”.

Разница (между поэтом и литератором) дошла до меня, как всегда, много позднее.

Никакая не трагедия, когда поэт — не литератор, беда, когда литератор возомнит себя поэтом (да и прозаиком тоже).



Анна Андреевна с трудом обошла обеденный — в полкомнаты — стол и выдвинулась под пробивший стекло окна сноп солнца.

Портрет кисти Баталова (“похожий, как у крепостных художников”) чуть кренился вперед у нее за спиной.

И когда я взглянул на Ахматову, от портрета сходством отслоенную, в ракурсе, достойном сновидения, — понял, что в растиражированном теперь рисунке — где хранится сегодня подлинник? — главное.

Модильяни одной нескончаемой черной линией по белому очертил всю жизнь возлюбленной — и будущую, и вечную, — прошлое осталось на утерянных рисунках, растворившихся в мире с войнами и революциями.

А подробности ее старости — вплоть до нынешнего лилового, фотографической засветкой обесцвеченного халата — может быть, и необязательно запоминать, когда есть всегда сопровождающий Анну Андреевну Модильяни.

Тогда не насторожила — настораживает сейчас ее фраза о “предыстории” их (с Модильяни) будущей жизни: “его — очень короткой, моей — очень длинной”. Ей, когда принялась она за воспоминания о Модильяни, лет было чуть меньше, чем мне сегодня.

В последней редакции воспоминаний она пишет, что никогда не слышала от него ни одной шутки. В первом варианте было категоричнее: “Он никогда не шутил”. Мы с Михаилом виновато переглянулись — почему потом и не обрадовала меня ее похвала моему обыкновению часто шутить.

У нас тогда шел по всем кинотеатрам фильм “Монпарнас, 19” с обожаемым у нас в стране Жераром Филиппом (Фанфан-Тюльпаном), сыгравшим Модильяни.

Тогда, разумеется, более всего увлекал сюжет — история жизни.

Меня и сегодня волнует жизнь художника, которому не то что чего-то недодали при жизни, не то что недооценили, а не дали ничего. Не видели в упор. И прав тем не менее он — во всем, на что надеялся, прав оказался только он — хотя и Ахматова признается, что только из некролога во французском журнале, чудом к ней попавшем в начале нэпа, узнала, что ее парижский друг — великий художник ХХ века и его уже сравнивают с Боттичелли.

Анне Андреевне фильм о Модильяни показался пошлым — и свое впечатление она завершает словами “Это очень горько”.

Мне чудится, что в машинописном варианте получалось эмоциональнее — вернее, мне нравилось больше. Смысл сказанного ею в том, что в следующий раз воочию она увидела Модильяни представленным исполнителем роли Фанфана-Тюльпана. И вместо последней фразы одно слово: “Ужас!”.



Летом две тысячи девятого года отмечали юбилей — Анне Андреевне исполнилось бы сто двадцать лет.

Жена уезжала в Питер по приглашению музея Ахматовой на юбилейную конференцию. Провожал ее с Ленинградского вокзала — и пытался нашпиговать ее смешными историями — и своими, и Мишиными с Толиными (и Мишины, и Толины она, конечно, читала, правда, в ахматовской жизни ее, по-видимому, интересовала иная сторона, но как друг дома Ардовых я считал несколько юмористических изюминок в научном пироге не лишними).

Жена уехала, а я остался. Они там — в музее — говорили разные умные вещи. А я бродил по нашему дачному поселку с не отпускавшей меня стихотворной фразой: ““Онегина” воздушная громада, как облако, стояла надо мной…”.

В день смерти Ахматовой — пятого марта — собирались… хотел сказать — мы, но вспомнил, что и кроме нас (“нас, Алдовых”, как шутили мальчики) много кто собирался в такой день на Ордынке. Сначала — панихида в церкви Всех Скорбящих Радость, — храм стоит наискосок через дорогу от ардовского дома. И дальше — бесконечное застолье у Ардовых.

Панихиду проводил тоже наш хороший знакомый, отец Борис.

Однажды мой друг Авдеенко задал отцу Борису резонный вопрос: что будет, если годовщина Ахматовой совпадет с Великим постом — сможем ли мы помянуть Анну Андреевну рюмкой водки?

Отец Борис ответил ему с амвона на следующей панихиде — Авдеенко, тогда секретарь партийной организации еженедельника “Неделя” (субботнее приложение к печатному органу советского правительства газеты “Известия”), в дубленке и со свечкой в руке, стоял впереди остальных молящихся.

Сказал, что вот прошлый раз интересовались… если молитва ваша была светла, не грех и выпить.

Много чего можно вспомнить про годовщины на Ордынке за столько прошедших лет — и опять же смешного (Галич, например, хотел спеть за столом, но никто не предложил, а до того на улице они со Львом Копелевым — два господина в роскошных, куда Авдеенко, дубленках — истово крестились, завидев издали купола храма), и всякого.

Но в сегодняшнем воспоминании выделяю (для себя) одну лишь из годовщин.

Такого аншлага в квартире Ардовых мы, завсегдатаи всех прочих годовщин, не припомним.

Вечером, когда все уже собрались за столом, позвонила на Ордынку Фаина Григорьевна Раневская, что и она бы поучаствовала, но надо за ней заехать. Солистка балета Большого театра Нина Чистова училась водить машину и вызвалась съездить — я отправился с нею: мало ли что…

Когда вернулся, стало не протолкнуться — еле усадил Раневскую. Толя Найман острил: “Саша, идите покажитесь французам как человек, который видел Ахматову”. Но я ушел в детскую, где сосредоточились незнатные друзья дома и ардовские родственники, — и уселся в единственное там красного дерева кресло. Захотелось от всего увиденного немного отдохнуть — не понимал, что тяготит меня.

К нам в комнату зашел переехавший из Ленинграда в Москву артист Сергей Юрский. Потом я узнал, что привел Юрского на Ордынку Миша Козаков. Но перед нами он появился в одиночестве — и оказался в отчуждении. У бедных родственников — вынужден не отделять себя от них в дурацкой ситуации — взыграла вдруг неуместная гордость. Юрский благоговейно осматривал стены дома, где бывала Ахматова, — ему откуда было знать, что Анна Андреевна никогда сюда, к детям, не заглядывала. А нам захотелось изобразить перед знаменитым человеком, что мы-то свои на Ордынке (а он кто такой?), хотя вряд ли каждого из присутствующих Ахматова бы опознала.

Особенно неестественно выглядел я — в кресле, словно драматург Островский на памятнике возле Малого театра (а Юрский служил у Завадского).

Юрский проявил себя тонким человеком — почувствовал себя чужим в этой мемориальной толчее и ушел. Совсем ушел с годовщины. Третья жена Бори — Ольга — была в отчаянии. Она так мечтала образовать у себя — Виктор Ефимович к тому времени умер — салон со знаменитостями, и вот Юрский потерян безвозвратно. А мне до сих пор неловко перед Юрским.

Но на этом не закончилось. Ближе к завершению вечера, когда часть возрастных и не самых здоровых гостей засобиралась уже восвояси, объявился пьяный господин, которого — в отличие от Сергея Юрского — никто и вправду не знал. Мало того, непрошеный гость позволил себе хамски спросить: “Да какое вы все имеете отношение к Ахматовой?”. Легко представить наше — хозяйское — возмущение. Тотчас же выкинули провокатора вон. И еще долго не могли успокоиться: “Кто этот бестактный нахал?”. Фаина Григорьевна предположила: “Просто бедный человек, зашел покушать…”.

Не скажу, что сразу же перестал ходить на годовщины, но бывал уже реже — я и на Ордынке перестал быть постоянным гостем. Да и сами годовщины стали малолюднее — старики помирали, те, кто считался помоложе, старели, с болезнями тоже все больше приходилось считаться. Контингент отмечающих годовщину Ахматовой расширялся теперь только за счет новых знакомых Бори и новой Бориной жены. Мне ревниво казалось, что они смутно представляют себе Анну Андреевну. Но я мог и ошибаться — чтение стихов Ахматовой дает не меньше, чем личное знакомство, а занятные подробности жизни поэта знать необязательно.

Миша сделался отцом Михаилом, настоятелем храма на Головинском кладбище, и панихиду по Ахматовой стал проводить сам — собирались теперь у него в храме.

На сороковую годовщину смерти Анны Андреевны отец Михаил позвонил мне — напомнить, что я пропустил уже три годовщины подряд, — политически это не совсем верно.

К тому же на нынешнюю годовщину Миша пригласил телевидение — и хорошо бы поэту Рейну и мне дать интервью как людям, знавшим Ахматову.

Я стал думать, какую бы историю смог уложить в полторы от силы минуты стандартного телеинтервью. Но жена посоветовала мне излишне не беспокоиться — интервьюировать будут в любом случае медийное лицо и наверняка предпочтут мне Евгения Рейна.

Когда приехал на Головинское кладбище, увидел, что на панихиде будет и артист Михаил Козаков, — и успокоился окончательно. Тетенька с телевидения зря смотрела нарочно мимо меня — а я ни на что и не претендовал. Занялся Борисом — он прибыл из Абрамцева не в лучшей форме…

Андрею Кучаеву (которого чуть ли не при Анне Андреевне связывали) — он жил с девяностых годов в Германии и в Москве бывал наездами — я пересказывал такого типа эпизоды весело, вроде бы с долей насмешки над теми, кто неизменно бывал в центре внимания. Я чувствовал, что Андрей слегка переживает свое отсутствие в ахматовском мемориале.

Уже после кончины Андрея, весной две тысячи девятого (до стадвадцатилетия Ахматовой он не дожил, едва дожил до своих семидесяти), я внимательнее вчитался в его рассказ о “женщине из зеркала” (первой жене Алексея Баталова, а потом жене самого Андрея — Ирине Ротовой) — и понял, насколько же болезненно пережил он, что в Мишиных (отца Михаила при этом Кучаев по-прежнему называет другом) мемуарах про Ахматову на Ордынке не упоминается, что он, Кучаев, бывал и в доме, бывал и замечен великой женщиной, ради которой писались мемуары…

Среди мемуаристов есть свои генералы, но и неизвестным солдатам оставлена вакансия.



Смерть Анны Андреевны в марте шестьдесят шестого года застала меня все еще в АПН. Одним из руководителей нашей редакции — третьим (или четвертым) заместителем главного редактора работал Николай Александрович Тарасов.

Тарасов всю жизнь служил в редакциях (газеты, агентства, журналов), занимая не самые ответственные посты. Кроме того — это “кроме” он и считал делом своей жизни — Николай Александрович сочинял стихи. И почти всю жизнь прождал их публикации. Но в литературной среде Тарасова многие знали как учителя Евтушенко — ученик рассказал про своего учителя в скандальной “Автобиографии”, вышедшей в Париже, и Николай Александрович при известной фантазии мог бы и себя счесть мировой знаменитостью. Но ума — и осторожности — учителю хватило, и на его служебной карьере “Автобиография” воспитанника всерьез не сказалась, хотя начальство с той поры относилось к Тарасову с опаской.

Уж не знаю, какие поэтические уроки дал он юному Евтушенко, но о наставнической роли Николая Александровича следовало бы говорить без малейшей иронии. Много значило в безнадежное, казалось бы (самое начало пятидесятых годов), время пригреть в редакции (пусть спортивной, но всесоюзной газеты) нищего, оборванного мальчишку, ободрить, дать ему прочесть редкую книжку полузапрещенного Пастернака — и напечатать (чего для самого Тарасова никто еще очень долго не сумел сделать) крайне слабые на тот момент стихи подростка Жени, сочиненные им к очередной советской дате, — и Евтушенко начался…

Николай Александрович и мне покровительствовал — без того, как видите, эффекта, как в случае с Евтушенко, — и это ему принадлежит идея, что я напишу на смерть Ахматовой — для АПН (очень смелая, кто понимает, для зависимого человека инициатива). Что-то наподобие хрестоматийного “Умер Александр Блок”.

В АПН пиши — не пиши, известности не приобретешь.

Но кроме Тарасова работал у нас четвертым (или был он третьим, всегда путал) замом главного Юрий… выскочило из головы отчество… Иващенко — человек, мне казалось, скользкий. Но любил компанию — и это всех критиков Юрия… вспомнил отчество благодетеля — Данилович… с ним примиряло.

Иващенко был в близком известинском (а до того и в “Комсомольской правде”) окружении Аджубея, руководил у него отделом искусств (все-таки учился в ИФЛИ) и погорел вместе с шефом после отставки Хрущева. Вылетел со службы и попал к нам в АПН.

АПН от “Известий” через площадь — Иващенко ежедневно мог навещать бывших сослуживцев. И вот сделал он доброе для меня дело. Заинтересовал моей заметкой про Ахматову сотрудника отдела искусства Михаила Хитрова (он потом был ответственным секретарем у Твардовского в “Новом мире”).

И меня пригласили работать в “Известия”. Пригласил, точнее, ничего в смысле найма и приема не решавший Хитров. А у большого начальства и кадровиков все застопорилось, и я остался в АПН — так не состоялась моя газетная карьера (сотрудник, на чье место хотели меня взять, дошел в дальнейшем до кресла первого заместителя министра культуры СССР).

…Лет примерно через десять, когда я с манкированием нелюбимой профессией журналиста доигрался до того, что все двери штатной работы для меня закрылись и выбирать стало не из чего, — вынужден был сам постучаться в “Известия”. В еженедельном приложении “Неделя” работал теперь заведующим отделом Авдеенко — и он попытался затащить меня к себе. Но противилось, как всегда в случае со мной, более высокое начальство — и влияния Авдеенко было недостаточно.

Я тем не менее уперся (что бывало со мною нечасто) — другого выхода у меня не оставалось, — пришлось укротить (насколько смог) фанаберию — сочинять и сочинять заметки, публиковавшиеся через одну.

И когда мне был предложен отделом Авдеенко верняковый вариант — побеседовать для специальной полосы “Гость какой-то там страницы” с артистом кино Баталовым, я уцепился за этот заказ зубами.

В интервью я задал Баталову вопрос, не поехала ли у него крыша на самой начальной стадии кинославы. Алексей отвечал, что нет, не поехала, он же понимал, что значит его киношная популярность в сопоставлении с величием Ахматовой (Алеша так и сказал: “величием”).

Но в редакции к “величию” придрались — причем не какие-нибудь ретрограды, а уважаемая, весьма либеральная дама, и настолько по-свойски (мы с нею и сегодня друзья) либеральная, что я мог позволить себе с ней заспорить. Она не пожелала “власть употребить” — обратилась за разрешением творческого спора к забредшему к ним из центральной усадьбы (из самих “Известий”) международнику.

К., даром, что международник, считался внутри редакции леваком и революционером. Но и он глубокомысленным басом сказал, что “величие” в приложении к Ахматовой — все-таки чересчур…

И тогда же мне вспомнился “Ионыч” — Ионыч у Чехова подумал: “А хорошо, что я на ней не женился”, а я — что не приняли меня тогда в “Известия”, и не надо.



У меня гораздо меньше, чем у Андрея, — если и вообще они могут быть, — оснований обижаться на отца Михаила.

Во-первых, всегда держу в уме, что и Миша с покойным Борей, и Толя Найман (насчет Рейна не уверен, но могу ошибиться, он же как-никак познакомил с Анной Андреевной Бродского) стояли к Ахматовой ближе, сколько бы ни нравился ей Андрей и ни смешил я ее своими шутками.

Во-вторых, по Мишиной наводке и ко мне обращались раза два-три — и не Мишина вина, что внятного разговора про Ахматову у меня ни с кем не получилось.

Приезжали ко мне в Переделкино две дамы из того же музея Ахматовой, пытались мои байки и суждения записать на пленку. Чтобы скрасить их разочарование нашей беседой, пошел проводить их на электричку — они расписание перепутали, пришлось почти час на морозе ждать следующую — и пока на платформе стояли, могли, кажется, разговориться, но успели надоесть друг другу и тягостно молчали.

Записать на пленку — еще ведь и похоже изобразить голос, интонацию, а копировать других людей я не умею.

Анна Андреевна не жаловала всеми любимого Андроникова, но ей нравилось, как Боря показывает композитора Матвея Блантера. Блантер рассказывал Виктору Ефимовичу на Ордынке, как съездил он туристом в Париж — большой тогда редкостью были такие вояжи — и на автора песен, как теперь говорят, о главном произвело наибольшее впечатление, что в кафе стоят столики, а вокруг стулики (цитирую буквально, а не по Бориной на Блантера пародии).

Блантер, завершив рассказ о кафе, спросил: “Анна Андреевна, а вы были в Париже?” — “Да. В тысяча девятьсот одиннадцатом году”. Самый Модильяни — мы же тогда и не знали, что рисунков, подобных тому, что всегда висел у нее над ложем, было шестнадцать — и среди них ню.

Анна Андреевна считала, что в единственном уцелевшем у нее рисунке меньше, чем в исчезнувших, “предчувствуются его будущие ню…”.

Всего обиднее, что и на бумаге бываешь не при умении изобразить всё с желаемой тобою точностью.



Сидим мы утром в самой большой — Виктора Ефимовича дома нет — комнате на Ордынке — соображаем, чем себя развлечь. Анна Андреевна может и через кухню пройти, куда ей надо, в глубине квартиры. Но не по-царски — и не с ее полнотой — прошмыгнуть. Останавливается в проеме двери. Мы ее приветствуем со всей почтительностью. Она спрашивает: “А вы, Саша, не пошли сегодня в университет?” — “Нет, — говорю, — я себя сегодня плохо чувствую, Анна Андреевна”. — “А что с вами?” — “Похоже, простудился”. — “Есть хороший способ лечить насморк. Нагреть на батарее носовой платок — и приложить к переносице”. — “Спасибо, Анна Андреевна. А чем нагретый платок помогает?” — “Этого, Саша, я вам сказать не могу. Я — не врач. Я — лирический поэт”.

Говно, как сказал бы Виктор Ефимович, история, — если не передать чуть протяжное звуковое единение “о” и “е” в ее произнесении слова “пооээт” — сарказм в оценке ситуации.



Уж не помню, по чьей — Мишиной или еще чьей-либо наводке позвонили мне с телевидения: “Приедем к вам — скажите несколько слов насчет памятника Ахматовой”. Скажу — отчего не сказать?..

Но я пропустил сообщение об открытии памятника в Питере — думал про московский, тот, что во дворе ордынского дома. Приготовился одну коротенькую историю рассказать. Сомневался, правда, подходит ли она к случаю. К открытию памятника в Питере она бы точно не подошла. Но мне повезло — не могли до Переделкина из-за пробок автомобильных доехать — сняли Толю Наймана. И слава Богу. Не все же на продажу. Поэтому хорошо, когда не покупают, когда не соблазняют…

Памятник во дворе на Ордынке получился бездарным — глупее не придумаешь, как просто перевести гениальный рисунок в плоское скульптурное измерение. Немыслимый кич.

Памятник в Питере, скорее всего, никогда не увижу.

А вот что касается Москвы, Ордынки, двора дома номер семнадцать, то не скажу, что каждый гололед наших долгих зим напоминал мне тот давний эпизод, — но чем осторожнее я сам стал по скользкому льду ступать (а я все же чуть моложе тогдашней Ахматовой и льщу себя надеждой, что физически в лучшей форме), тем чаще вижу картину, как идем мы с ней через этот двор.

Мы на такси съездили с Анной Андреевной в ее сберкассу — рядом, на Ордынке, но ей уже и летом пешком не дойти, а на дворе зима в самом морозном разгаре — и теперь я должен проводить ее до дому.

Идем через чудовищный — в замерзших ухабах — двор. Анна Андреевна в тяжелом, старом, еще довоенном, наверное, зимнем пальто (не в шубе), ноги переставляет медленно. Идем — я весь внимание. И вот на том самом месте, где теперь памятник (издевательство и над Модильяни, и над Ахматовой, но все же хорошо, что поставлен он в Москве, лучше, чем ничего), — на самом опасном участке гололеда решаюсь придержать Анну Андреевну под локоть. Она грузно останавливается — и, убрав из-под бережной ладони моей свой локоть, берет меня под руку. Идти становится еще труднее, но преподано мне такое, что, и не встречайся я с Анной Андреевной ни до, ни после, все равно бы говорил всем без сомнения, что кое-что важное про Ахматову понял и знаю.



У нас в Переделкине, в музее Окуджавы (а в чьем надо было? Пастернака? Чуковского?), юбилей Ахматовой проводили на два месяца позже — пришлось отложить из-за Мишиной занятости в церкви.

Я — по некоторым своим соображениям (для других неинтересным) — ни на какие посиделки (не звать же их по-новомодному тусовками?) не хожу.

Но и выступление Михаила считал бы для себя невозможным пропустить.

Выбрали компромиссный вариант — напросились к нашим друзьям Чухонцевым (они живут на соседней с Окуджавой даче) и слушали выступления со ступенек их крыльца (заодно и предложенного по-соседски кофе выпили).



Я-то с годами стал противником бесповоротных ссор с теми, с кем дружил-приятельствовал когда-то, — и не считаю теперь для себя возможным говорить про кого-либо: мой бывший друг, бывший приятель, не лучше ли сказать — мой друг или приятель в такие-то года. Жизнь все равно воспринимаешь в целом — и себя в своем движении по ней вернее понимаешь, не забывая, с кем в какие годы ты считал себя приятелем или даже другом.

Анна Андреевна, по свидетельству многих мемуаристов, любила выражение: “Это не в добрых нравах литературы”.

Но поведение некоторых ее питомцев, любимцев (не без подковырки называемых “ахматовскими сиротами”) заставляет меня как любителя литературы засомневаться в том, что добрые нравы для “сирот”, занявших в текущем процессе заметное (как Ахматова и надеялась) место, так уж существенны.

Мне было интересно, памятуя их былую — и несправедливую — безвестность (точнее, известность в самом уж узком слое читавших самиздат), как поведут себя Рейн и Найман в качестве известных писателей.

Ведь и запрещенность (неопубликованность), и непризнание дают иным не меньше (а вдруг и больше?) независимости, чем слава и успех — другим.

Не заметил, чтобы изменились они в корне.

Просто в Рейне легализовалось фанфаронство (в стиле Евтушенко), а в Наймане — высокомерие (под Бродского).

И не враждуй они на людях, забавляя недоброжелателей, ничего бы, кроме похвал им (справедливость в их лицах восторжествовала, не так-то оно часто и случается), здесь не высказал.



Если предельно огрублять причину ссоры (жестоко лишая ее нюансов), то лежит она в том, что “сироты” не поделили Ахматову, Бродского и, в известной степени, нашего Михаила.



Не знаю, чем там Толя провинился перед Бродским, но к Рейну Иосиф проявил более стойкую симпатию и нашего Михаила похвалил откровенно в пику Найману и его книге про Ахматову.

При том что из вышеназванных меня как литературное явление (а раз — явление, то и сам автор стихов и эссе) занимает по-настоящему только Бродский, я не спешу полностью принять мнение Иосифа Александровича и тем более видеть резон в унижении Толи на радость супругам Рейнам.

Мишины воспоминания об Ахматовой повеселее будут, поживее — и легче читаются. Найман — вообще-то человек завидного остроумия — пишет более вязко, но обстоятельности у его книжки не отнимешь, тем более что выступил он с мемуаром первым.

Мне потому еще неприятно перераспределение Иосифом своего американского покровительства между друзьями молодости, что Бродский — вне прямой зависимости от масштаба его поэтического дара (или тем более Нобелевки) — кажется человеком очень крупным. Чего про вышеназванных, при всех талантах и высоких интеллектуальных достоинствах, им присущих, сказать с полной уверенностью не смогу.

Не обнаруживаю в себе, кстати, никакой корысти — защищать того или другого в потешном их бою. Мне всего легче поставить Рейна с Найманом на одну доску, согласны они поместиться на ней или нет.

Я всегда помню, что они друзья Миши (Толя друг в прошлом — литературная жизнь, лишенная добрых нравов, развела их). Так что они для меня прежде всего гости Ардовых (“сироты” уж потом) — и (внутри моих воспоминаний) почти родня.



Всех лучше (Рейн и Миша были не в ударе) — и по времени дольше (объемнее по концентрации на себе) — выступил Евтушенко. И совершенно прав был наш Михаил, когда после завершения посиделок пошел сначала в гости к нему…

Я, правда, и о том подумал, как меняется общая тенденция — когда Евтушенко было лет двадцать, он себя ассоциировал с Маяковским, а сейчас, когда они с Ахматовой почти ровесники (Анна Андреевна скончалась в семьдесят шесть), Евгений Александрович, выступая в музее Окуджавы, ассоциирует себя с нею.

Счастливый все же дар. И жизнь уникальная — никто такой не прожил.

И всегда способен расположить к себе, как ты ни противься тому, подавленный его эгоцентризмом.

У меня голова уже пошла кругом: Ахматова, Маяковский, Олег Чухонцев (чье крыльцо), Окуджава, музей Окуджавы, вдова Окуджавы, Рейн с женой-организатором, наш священник Миша, мальчик из музея Чуковского с записью голосов знаменитостей…

Вернул меня к себе — к личным воспоминаниям — не кто иной, как Евтушенко.

Он прочел стихи про гражданскую панихиду по Ахматовой в морге Института Склифосовского.

Некоторые из пришедших на панихиду — потом через годы и десятилетия — печатно возмущались глухотой властей, не пожелавших омрачать женский праздник ритуалом прощания с Анной Ахматовой по соответствующему рангу.

Но нам с мальчиками Ардовыми не до возмущения властями было — мы взялись организовать порядок в морге, чтобы все пришедшие сумели проститься в отведенное жалкое время (и в оскорбительной тесноте помещения).

И мы, по-моему, справились с тем, за что взялись. Порядок был. Я даже мать родную не пропустил вне очереди. Со мною сцепился атлетического вида молодой человек, почему-то решивший, что у него особые права (поэт ли, любитель поэзии, почитатель Ахматовой?) — пригрозил со мною расправиться, когда выйду отсюда. Я не очень-то испугался — сам тогда здоровый был, — подумал разве о неуместности драки “у гробового входа”. Но и он, очевидно, подумал о том же — и больше не возникал.

Прощание в зальчике морга с одним (без соседства с другим) гробом — недопустимая у нас тогда роскошь (много бывал на похоронах, но подобного не припоминаю).

И для нашего прощания с Анной Андреевной исключения делать не стали.

Рядом с ее гробом стоял гроб неизвестной нам старушки — родня старушку провожала немногочисленная, и затерялась она в регламентируемой нами давке прощавшихся с Ахматовой.

Такая подробность — второй гроб — одним (из поэтов) Евтушенко была замечена — и очень скоро доведена в стихотворении (в том, что читал он теперь с переделкинской эстрады) до символа.

Анну Андреевну и старушку из соседнего гроба Евгений Александрович позиционировал как две России, невозможные для постижения друг без друга. И строчки там были, мне кажется, выразительные: “Не верилось, когда она жила, / не верилось, когда ее не стало”.

Были при прощании поэты, никак не менее одаренные (Арсений Тарковский, например, сказавший речь на панихиде), и не поэты вовсе, подумавшие то же самое, — но вовремя сформулировал опять же Евтушенко.

Служители морга, никого не предупреждая, а в давке их маневра было не различить, переложили гроб с телом Анны Андреевны на каталку — и по невидимому с панихиды коридорчику повезли к лифту. Я стоял вплотную к столу-постаменту — и пошел за ними…

Лифт снизу — из собственно морга — еще не поднялся. И мы — я в полушаге от гроба (и два служителя в прозодеждах) — стояли возле грубо покрашенной в синий цвет клетки, по которой ходит лифт.

Я смотрел на Анну Андреевну с той близи, с какой никогда не видел ее живой.

Тон, положенный ей на лицо, начинал таять — и слегка размазался возле краешка губ…

Я не ездил на похороны в Ленинград — не проводил, как все изображенные на знаменитой фотографии знакомые, включая, конечно, и Борю с Мишей (он и организовывал с помощью брата Алеши Баталова похороны в Ленинграде), не говоря о Бродском, Наймане, Рейне — но я попрощался с нею у лифта, громко хлопнувшего дверцей.

А незнакомая нам старушка в гробу оставалась — всех сразу в ледяное чрево морга не могли забрать…

Я вернулся — и понял, что публика с нашей стороны, то ли не заметившая, то ли не осознавшая бесцеремонности служителей, то ли не сумевшая поверить в такую, показавшуюся людям нашей генерации невероятной по кощунственности бесцеремонность, не думает расходиться — начиналась мистика, отчасти и переданная потом в стихе Евтушенко, — они продолжали видеть в гробу незнакомой старушки Ахматову. Не успевшая к скоропалительной панихиде Лидия Корнеевна Чуковская сослепу бросилась прямо от двери к этому гробу. И Анечка Каминская схватила ее за рукав, удерживая — и что-то со слезами объясняя.



К юбилею и фильмы показали по телевизору — один документальный с участием Толи (и по его сценарию) и еще игровой, где очень хорошая актриса сумела (по сценарию, предложенному ей режиссером) сыграть, как мне показалось, одну внешнюю полноту Анны Андреевны.

Но я все равно рад, что дожил до таких фильмов, особенно игрового, — и слова плохого (не то что “Ужас”) не скажу о работе актрисы, которую продолжаю любить.

Пока существует линия Модильяни — линия границы (но не запрета) — мы можем смело топтаться перед ней, не переступая.



“Вижу выцветший флаг над таможней…”

А я вижу тот день в опустевшем по случаю праздника городе, когда еду я с Модильяни, очень отчетливо вижу — оттого, наверное, что смотрю туда из опустевшего для меня времени.

Вальдас Иванаускас. Воспитанник клуба «Кожаный мяч»
 

https://cska.in/football/blogs/topic...koganiy-myach/

Поклонники столичных армейцев как-то сразу признали этого, бесспорно, интересного игрока. Центральному полузащитнику Вальдасу Иванаускасу через месяц исполнится лишь 19 лет, а он уже мастер спорта, и его имя известно широкому кругу любителей футбола. По итогам прошлого года газета «Комсомольская правда» признала его лучшим дебютантом сезона. В эти дни он выступает в составе сборной юниоров СССР в традиционном турнире в Тулоне (Франция).

— Как известно, самым популярным видом спорта в Литве является баскетбол. Вальдас, вероятно, и Вы начали занятия спортом с баскетбола?

С этого вопроса началась беседа с молодым армейцем корреспондентов общественного пресс-центра С. Полякова и С. Чуева.

— Представьте себе, не угадали. С детских лет больше всего мне нравился футбол, хотя рос я в самом «баскетбольном» городе Каунасе. Родители сначала не одобряли моего увлечения футболом, но потом привыкли, а в последние годы стали пристально следить за моими шагами в этом виде спорта. А началось все просто. Когда мне было 10 лет, один из друзей привел меня в детский клуб «Вилия», которым руководил тренер-общественник Александрас Онищукас. С ним мы три года подряд — с 1977 по 1979 — становились сильнейшей командой республики в соревнованиях на приз клуба «Кожаный мяч» и участвовали в финалах, проходивших в Рязани, Алма-Ате и Куйбышеве, где, правда, выше 8-го места не поднимались. В 1980 г. из-за травмы я не играл, а вот в 1981 г. в Риге мы не только попали в финал, но и заняли 2-е место, уступив в решающем матче ребятам из кироваканского «Химика» 3:4. На этом турнире забил 6 мячей и получил специальный приз лучшего полузащитника соревнований. Честно говоря, все это было для меня несколько неожиданным, так как из-за травмы я подрастерял свои лучшие качества, прибавив, правда, в росте и весе.

На следующий год меня приняли в каунасский клуб «Кялининкас» (по русски — «Дорожник»), в составе которого стал вторым призером чемпионата Литвы среди мужских команд.

— В Каунасе, к сожалению, нет команды мастеров и, вероятно, это как-то сказалось на росте мастерства?

— Мне нередко удавалось ездить в Вильнюс и воочию наблюдать за действиями футболистов «Жальгириса». Больше всего запомнилась игра Станислава Рамялиса и Беньяминаса Зелькявичуса. Добавьте, что по телевизору не упускал ни одной футбольной трансляции, стал увлекаться различного рода подсчетами и цифровыми выкладками. С тех пор веду строгий учет своих голов и матчей. В это время сложились и мои футбольные вкусы.

— Каковы же они?

— В высшей лиге всегда болею за киевское «Динамо». Моим любимым игроком и по сей день остается Владимир Бессонов. Из зарубежных команд мне импонирует сборная ФРГ, прежде всего профессиональным отношением к делу. Внимательно следил и слежу за лучшими мастерами мирового футбола, особенно за поляком Бонеком, итальянцами Антониони и Тарделли, немцем Шустером. Так что, как видите, я всегда был в курсе всех футбольных событий и мне было у кого учиться.

— Как складывался в дальнейшем Ваш спортивный путь?

— В 1983 г. в составе сборной молодежной Литвы стал победителем футбольного турнира VIII летней Спартакиады народов СССР. Сыграл во всех матчах турнира и за победу вместе с товарищами получил звание мастера спорта. На мой взгляд, сборная Москвы и России превосходила нас по составу, но мы лучше настроились на решающие игры и провели их четко, на высоком волевом и техническом уровнях. После спартакиадного турнира мои дела пошли в гору: был приглашен в юношескую сборную страны и в «Жальгирис», где сыграл свои первые матчи за дубль. В начале прошлого года принял участие в составе сборной страны в I. V. Мемориале В. А. Гранаткина и в традиционном весеннем турнире в Ташкенте. Там получил травму и лишь в последний момент попал на чемпионат Европы среди юношей, который проходил в нашей стране и оставил у меня незабываемое впечатление. Игра у нашей сборной и у меня вроде бы получалась, но в финальном матче чуть-чуть не хватило везения. После того чемпионата месяц лечился — сказывались последствия травмы. А затем был дебют в основном составе «Жальгириса»…

— Уж коли Вы увлекаетесь футбольными цифрами, то, вероятно, вспомните свой дебют и назовете количество проведенных матчей и голов в высшей лиге?

— Вначале я несколько раз выходил на замену, а впервые в стартовом составе сыграл против «Пахтакора», где мы победили 2:0. Всего пока на моем счету 12 игр в высшей лиге и один гол в ворота Р. Дасаева в матче, также принесшем успех «Жальгирису» — 2:1.

— Что Вы скажете о литовском футболе последних лет?

— Благодаря успешной игре «Жальгириса» наблюдается необычайный подъем интереса к футболу в Литве. Можно сказать и так — благодаря повышению заботы о развитии футбола, плодотворной работе большого отряда футбольных специалистов республики главная команда Литвы в последние три года сумела сделать резкий скачок вверх. Скажу смело — победы юных литовских футболистов во всесоюзных турнирах разного масштаба не случайны, а закономерны. В нынешнем сезоне «Жальгирис» стартовал неудачно, но думаю. команда способна прибавить в игре и исправить положение. Ведь последние два года она значительно улучшала свои дела в ходе чемпионата.

— Чувствуете ли разницу между высшей и первой лигами?

— Конечно. Игроки высшей лиги обладают более высоким уровнем мастерства. С другой стороны, в первой лиге играют жестче, в более силовой манере. Из тех команд первой лиги, против которых пришлось играть, отмечу в плане более интересной, технической игры лишь хабаровский СКА, «Локомотив» и «Кузбасс».

— Где было сложнее дебютировать — в «Жальгирисе» или ЦСКА?

— Пожалуй, в «Жальгирисе». Во-первых, я тогда был на год моложе, во-вторых, в ЦСКА быстро удалось найти взаимопонимание с ребятами, с которыми вместе играл в юношеской сборной — А. Мохом, Д. Кузнецовым, В. Шмаровым. В. Савченко и В. Медвидем. В-третьих, в армейском клубе мне доверили место центрального полузащитника, на котором играл с детских лет. Дело в том, что в юношеской сборной и в «Жальгирисе» мне пришлось осваивать роль правого полузащитника.

— Какими Вам представляются перспективы ЦСКА?

— Самыми обнадеживающими. Подготовительный период был использован максимально. Первые неудачи на старте пришли из-за того, что ребята перегорели, может быть кое-кто решил, что в первой лиге можно побеждать только за счет мастерства. Но неудачи нас разозлили и последовала серия побед. Особенно удачными считаю наши действия в первом тайме с «Пахтакором» и во втором тайме — с «Искрой». После того, как мне удаюсь забить гол ташкентской команде, почувствовал себя увереннее. Думаю, что мы способны улучшить свою игру. А с игрой будут накапливаться и очки. ЦСКА по плечу решение самой большой задачи — возвращения в группу сильнейших.

— Вас иногда упрекают в излишнем увлечении индивидуальной игрой…

— Такие упреки слышу и думаю, что в большинстве случаев они справедливы. Все же считаю, что по-настоящему острые индивидуальные действия, применяемые, естественно, в меру, не менее нужны и важны для командной игры, чем коллективные. Тут нужно знать меру. А это чувство, наверное, приходит с годами, опытом. Так что наравне с совершенствованием индивидуальной игры буду учиться гармоничному сочетанию индивидуальных действий с коллективными.

— Каковы ближайшие планы?

— Они определены — закрепиться в основном составе ЦСКА, как можно лучше подготовиться к предстоящему в нашей стране чемпионату мира среди юниоров.

— А есть ли более далекая мечта?

— Конечно есть. Как и любой молодой футболист нашей страны, очень хочу когда-нибудь сыграть за главную команду—сборную СССР.
Программа к матчу ЦСКА — «Крылья Советов» (Куйбышев), 30 мая 1985 года.

Сергей Филиппенков: Я – преданный фанат армейцев
 

https://cska.in/football/news/text/3...nat-armeytsev/

Скоростной хавбек Сергей Филиппенков, известный по выступлениям за ЦСКА, — одно из главных приобретений тульского «Арсенала» в межсезонье. Да вот незадача — уже в самом начале стартовой игры сезона с липецким «Металлургом» Сергей получил травму и был заменен. Правда, за то время, что арсенальский блондин провел на поле, он успел начать комбинацию со своего правого фланга — и будь его тезка Коровушкин порасторопнее — счет в матче наверняка был бы открыт.

После игры Филиппенков, прихрамывая, направлялся к клубному автобусу. Здесь его и застал корреспондент «Советского спорта» Евгений Овсянников.

— Сергей, что случилось на 14-й минуте?

— Бежал и вдруг почувствовал резкую боль в правой ноге. Оказалось, надрыв задней поверхности бедра.

— Надолго выбыли из игры?

— Пока об этом рано говорить. Хотелось бы, конечно, вернуться как можно раньше, но все прояснится после медобследования, которое пройду в понедельник в Москве.

— Обидно вот так выпасть из обоймы на старте сезона.

— Не то слово. Все сборы прошел от звонка до звонка. Как говорится, без единой царапины. Такого казуса в моей карьере еще не было. Жаль, не смог сегодня помочь «Арсеналу» добиться победы.

— За матчем вы продолжали наблюдать со скамейки запасных. Какой показалась игра?

— Равная была игра. Мы стремились выиграть, Липецк действовал на контратаках. А в итоге получилось 0:0. Еще скажу о болельщиках. Они здорово поддерживали «Арсенал», гнали «живую волну». Честно говоря, такая классная атмосфера мне напомнила годы, проведенные в ЦСКА. Когда вышел на поле, даже почувствовал себя по-другому. Если бы не эта травма…

— Армейское прошлое часто вспоминаете?

— Не только вспоминаю, но и внимательно слежу за игрой красно-синих. ЦСКА, где я играл в 1998—2001 годах, для меня родная команда. Можно сказать, я — преданный фанат армейцев.

— Среди игроков в «Арсенале» есть фанаты и других клубов элиты. Как вы с ними ладите?

— Да у нас с защитником Виктором Букиевским порой до словесных перепалок доходит. Он же ярый поклонник «Спартака». Впрочем, это не мешает нам сохранять нормальные рабочие отношения.

— Как оказались в «Арсенале»?

— Поначалу мне предложили контракт в питерском «Динамо». Но там ситуация с финансами оказалась просто плачевной. Затем возникла перспектива поехать в Томск или в Тулу. Выбрал ваш город — понравился стадион, великолепная база. А теперь сам убедился, что туляки любят футбол не меньше, чем томичи.

— Пока живете на клубной базе?

— Да, но планирую вскоре снять в Туле квартиру. Тогда ко мне смогут приезжать жена и оба сынишки. Но первым делом надо все-таки вернуться на поле.

Сергей Филиппенков: «Не называйте меня „электричкой“»
 

https://cska.in/football/news/text/3...-elektrichkoy/

В Израиле первым моим собеседником стал один из самых многообещающих новичков ЦСКА Сергей Филиппенков из смоленского ЦСК ВВС — «Кристалл”. Главный тренер армейцев Павел Садырин имеет полное представление о всех своих восьми новобранцах, а в основной состав регулярно ставит пока только трех из них — экс-ярославцев Герасимова и Корнаухова, а также Филиппенкова. После контрольного матча армейцев в Москве против «Уралана” (3:3) поклонники ЦСКА живо обсуждали игру и скоростные качества 26-летнего новичка. На следующий день страничка армейских болельщиков в сети Internet была полна восхищенных отзывов: «Вот это игрок! Его наверняка назовут одним из открытий чемпионата”, «Филиппенков, без сомнения, главное приобретение клуба”, «Ответьте. пожалуйста, кто у нас играл под 11-м номером (номер Филиппенкова. — Д. Д.), у него потрясающая скорость”. И это при том, что сам Филиппенков сказал по поводу этой игры следующее: «Мне за этот матч было просто стыдно. Сыграл слабо и больше пробегал без мяча. Здесь дело скорее всего в сыгранности с партнерами. Когда найду с партнерами общий язык, думаю, дело пойдет лучше”.

— Откуда у вас такие великолепные скоростные данные?

— Наверное, от природы. Еще в детстве во всех командах я считался одним из самых быстрых, и беговые упражнения для меня никогда не были проблемой.

— Сейчас в команде вы можете назвать себя самым быстрым?

— Это как понимать — «самый быстрый”. Стартовая скорость у некоторых игроков ЦСКА выше, чем у меня. На недавних тестах лучшими были Семак и Герасимов. Но они невысокого роста, и им проще разогнаться. А вот дистанционная скорость у меня действительно лучшая.

— За сколько вы пробегаете стометровку?

— В последнее время я не бегал эту дистанцию на время, но лет пять назад, когда учился в Смоленском институте физкультуры, имел результат 10,95.

— Получается, что вы бежите быстрее Черышева, считавшегося лучшим спринтером в российском чемпионате?

— Прошу вас, не проводите параллелей и не называйте меня «второй электричкой”, как кое-кто уже делает. Я в высшей лиге новичок, еще не знаю всех ее тонкостей и чувствую себя неловко, когда меня награждают высокопарными эпитетами.

— Как я понял, в Смоленске после окончания школы вы оказались в институте, а не в местной футбольной команде мастеров. Почему?

— В то время пробиться в нее было очень трудно, а наша студенческая команда показывала довольно неплохой уровень игры в чемпионате вузов. Не случайно после окончания института многие из нас стали профессиональными футболистами. Меня пригласили в смоленский «Кристалл”, в котором я отыграл пять лет.

— С вашими скоростными данными чаще всего становятся линейными хавбеками. Однако, как я знаю, одно время в ЦСК ВВС- «Кристалл” вы играли в центре поля.

— Не совсем так. Дело было в 95-м году когда наш тренер Беланович, который вывел команду во вторую лигу перевел меня на позицию левого инсайда. Мы играли по схеме «пирамида” - с двумя крайними полузащитниками и двумя инсайдами.

— Почему тренер решил перевести вас на эту позицию?

— В команду пригласили игрока, который был именитее меня, — Рева, игравшего в свое время в Тюмени. Его взяли как раз на место левого полузащитника, а потому меня пришлось «подвинуть”. Вернулся же я на прежнее место лишь с приходом нового тренера — Платонова, которого позже сменил Нененко.

— В ЦСК ВВС -" Кристалл» вы отличались результативностью?

— Не особенно, за сезон забивал по семь-восемь голов.

— Для крайнего полузащитника это неплохой результат.

— Но я не реализовывал и 50 процентов своих возможностей. Нененко говорил, что если бы я забивал все, то уже давно попал бы в клуб Григория Федотова.

— Однако задача крайних полузащитников обычно другая -проход по флангу и подача в штрафную.

— У нас была другая схема. С фланга я должен был смещаться в центр и выходить на ударную позицию. Нападающие в это время уводили за собой защитников.

— Такая игра строилась с у том вашей индивидуальности или это был общий принцип игры ЦСК ВВС — «Кристалл”?

— Думаю, многое зависело именно от меня, поскольку у игрока, действовавшего на левом краю полузащиты, были совсем другие задачи.

— Каким образом вы оказались в ЦСКА?

— Меня пригласили на просмотр еще летом. После двух тренировок Садырин сказал, что берет в команду Условия меня устраивали, и армейсий клуб собирался меня дозаявить на второй круг. Однако в Смоленске решили, что я не должен уезжать до конца сезона. Словом, клубы между с бой не договорились, но Садырин предупредил, что рассчитывает на меня в следующем сезоне.

— Значит, в декабре ваш пере ход прошел уже гладко?

— Как раз нет. Во-первых, появилось еще несколько предложений от команд высшей лиги, причем одно из них — тоже из Москвы. Ездил даже на переговоры с президентом этого клубе Были варианты и в первой лиге.

— Неужели ЦСКА — команда, от приглашения которой можно от казаться?

— Как раз наоборот. И рассматривал я другие приглашения только потому что боялся здесь не заиграть. Я ведь в конце сезона получил травму и недоброжелатели говорили мне, что я ЦСКА в таком состоянии мог оказаться никому не нужным. Эти разговоры и породили некоторую неуверенность. Я думал, что после травмы мне необходимо начать сезон в какой-нибудь другой команде, попроще, где легче было бы о себе заявить. Но все решил телефонный разговор с Садыриным. Павел Федорович нашел нужные слова, после чего я уже не раздумывал.

— Как, по вашему мнению, ЦСКА выступит в этом году?

— Мне кажется, команде по силам выполнить ту задачу, которую перед ней поставили- бороться за медали.

Дмитрий ДЮБО

Сергей Филиппенков: Липецк ждал возвращения
 

https://cska.in/football/news/text/3...zvrashcheniya/

Год назад Сергей Филипенков, известный по выступлениям за ЦСКА, объявил о завершении карьеры футболиста и поступлении в высшую школу тренеров. Но весной полузащитник-ветеран откликнулся на приглашение Софербия Ешугова помочь липецкому «Металлургу» вернуться в первый дивизион. Благодаря своему новому капитану и самому опытному футболисту задачу сезона липчане успешно решили. И в беседе с корреспондентом «Футбола» Филиппенков дал понять, что готов продолжать карьеру.

— Сергей, после победы в зоне «Центр» «Металлург» едва не стал обладателем Кубка ПФЛ, в игре с «Волгой» пропустив решающий мяч на 89-й минуте. Насколько важна была для вашей команды победа в этом турнире?

— Конечно, главной задачей сезона для нас было возвращение в первый дивизион. На Кубке ПФЛ мы играли в свое удовольствие, за поражения нас никто бы не упрекнул. Тем не менее «Металлург» показал хороший футбол, не проиграл ни одного матча и едва не занял первое место. Немного обидно, что не удержали победу в матче с «Волгой». Ведь успех в любом соревновании по-своему приятен и почетен.

— На ваш взгляд, есть необходимость в таких турнирах? Все-таки позади 34 официальных матча первенства России…

— Как футболисту идея турнира мне очень нравится — интересно проверить силы своей команды во встречах с другими победителями зон, выявить сильнейшего. Плюс бескомпромиссная борьба, ровное судейство. Но есть и некоторые минусы. Не все руководители клубов серьезно относятся к Кубку ПФЛ: у кого-то это соревнование просто не предусмотрено в бюджете, кто-то не может выставить оптимальный состав, кто-то уже завершил сезон и ждал, когда закончатся игры в других зонах.

— А как в целом вам показался уровень второго дивизиона, в котором вы когда-то начинали играть в Смоленске и в который вернулись после 11-летнего отсутствия?

— В зоне «Центр» футбол неплохой, я не разочарован его уровнем. Конечно, «Металлург» и курский «Авангард» были основными претендентами на первое место, но еще 3--4 клуба составляли нам конкуренцию и при должном желании и финансировании были способны также побороться за выход в первый дивизион. Скажу больше — уровень футбола в нашей зоне рос по ходу турнира.

— «Металлург» только в 2000-е годы успел дважды покинуть первый дивизион и дважды в него вернуться. Каков футбольный потенциал Липецка, способен ли этот город создать крепкую команду на долгие годы вперед?

— Не знаю причин, по которым «Металлург» вылетал в прошлые годы, но то, что я видел в Липецке — инфраструктура, материально-техническая база, традиции, — вполне позволяет городу не просто играть, а стабильно занимать место в десятке лучших команд первого дивизиона. А при желании руководства города и области ставить еще более высокие задачи. Но если говорить о следующем сезоне, то полгода назад ближайшее будущее клуба представлялось мне чуть более оптимистичным. Сейчас из-за всемирного финансового кризиса появились некоторые опасения и сомнения.

— То есть теоретически нельзя исключать такого развития событий, что «Металлург» вдруг откажется от первого дивизиона в пользу того же «Авангарда»?

— Нет, такого, думаю, точно не произойдет — Липецк ждал возвращения в первый дивизион. Другой вопрос, какие задачи клуб будет ставить на следующий сезон: либо это борьба за выживание, либо команда будет бороться за места в верхней половине таблицы. Естественно, будущие задачи зависят в первую очередь от финансирования.

— Как вам работалось с Ешуговым? О профессиональных качествах и особенностях характера этого специалиста в футбольном мире ходят противоречивые отзывы…

— У каждого человека может быть свое мнение. На мой взгляд, он хороший специалист. Да, в «Кубани» в свое время у него не очень удачно получилось, но там была Премьер-лига. В первом дивизионе он доказал свою квалификацию. А разве выход в полуфинал Кубка России с ограниченным в возможностях брянским «Динамо» не показатель его тренерских способностей?

— Сергей, поклонники ЦСКА не простят, если не спрошу про четыре сезона, когда вы выступали в красно-синей футболке. Это были ваши лучшие годы в футболе?

— Однозначно. Это был пик карьеры и лучшие воспоминания. Все-таки ЦСКА — это совершенно другой уровень, чем команды, в которых я играл. Даже в те времена постановку дела в клубе можно было назвать образцовой. Сейчас, думаю, там просто заоблачный уровень. Счастлив, что мне выпала честь играть в этой команде. Приятно, что бывшие армейцы сохранили дружеские отношения. Например, каждый год мы встречаемся 1 декабря на могиле Садырина.

— Ваши планы на будущее?

— В ВШТ поступил, но пока пришлось прервать обучение. Не жалею — сезон в Липецке получился удачным. Надеюсь, мое будущее в любом случае будет связано с футболом. А что касается планов на следующий сезон, то контракт с «Металлургом» заканчивается в конце года. Будут интересные предложения — рассмотрим.

Дейвидас Шемберас: «Из футболиста ЦСКА превратился в его ярого болельщика»
 

https://cska.in/football/news/text/2...-bolelshchika/
- Как настроение? - первым делом поинтересовался у защитника сборной Литвы корреспондент "СЭ".

- Расставание с великим клубом, с друзьями, которых приобрел там за десять лет выступлений, конечно, грустная история. ЦСКА дал мне очень многое, в составе армейцев я трижды становился чемпионом России, выигрывал Кубок страны и Кубок УЕФА. В моральном плане мне сейчас непросто. Но я далеко уже не мальчик, а для профессионала переход из клуба в клуб нормальное явление. С эмоциями справлюсь.

- Насколько неожиданными оказались нынешние перемены в вашей спортивной биографии?

- Я все реже и реже проходил в основной состав ЦСКА и прекрасно понимал, к чему все идет. А играть по-прежнему хочется, и сейчас доволен тем, что руководство двух клубов пришло к решению, устроившему все стороны.

- Не смущает, что в "Алании" придется работать с тренером Владимиром Газзаевым, который на год моложе вас?

- Тренер есть тренер, его возраст не имеет никакого значения, не должен влиять на взаимоотношения с футболистами.

- Сыграло ли роль в вашем переходе то, что президентом "Алании" является ваш бывший тренер в ЦСКА Валерий Газзаев?

- Я бы даже подчеркнул: основную роль. Газзаев - это целеустремленность, максимальные турнирные задачи, исходя, естественно, из реального положения вещей, это прогресс, движение вперед. Признаюсь: если бы президентом клуба был кто-то другой, я во Владикавказ вряд ли поехал бы.

- Вы универсальный игрок, успешно действовали в центре и на фланге обороны, в центре полузащиты. На какой позиции вас видят в "Алании"?

- Поговорить об этом с главным тренером пока не успел, но, надеюсь, своего универсализма еще не растерял: куда поставят, там и сыграю.

- Знакомые в новом клубе у вас есть?

- Сколько угодно, прежде всего по ЦСКА - тренеры Николай Латыш и Владимир Шевчук, врач Андрей Агапов, защитник Антон Григорьев, да и некоторых других ребят знаю.

- Уровень своей новой команды представляете?

- Видел пару ее матчей в первом дивизионе, но, понятно, серьезно не анализировал. Лучшей характеристикой команды является выполнение турнирной задачи - выход в премьер-лигу. Зная амбиции руководства клуба, уверен, что и здесь "Алания" не останется на вторых ролях, со временем будет бороться за призовые места.

- Контрольный матч ЦСКА с "ПСЖ" видели?

- Нет, в это время как раз переезжал из одного клуба в другой. А как складывалась игра?

Выслушав рассказ о перипетиях матча, теперь уже экс-армеец продолжил:

- Жаль, что наши не выиграли. Любой успех ЦСКА всегда будет радовать меня, из футболиста клуба превратился теперь в его ярого болельщика.

- А в вашем контракте есть условие не играть против ЦСКА?

- Есть.

- Не скажется ли переход в "Аланию" на частоте ваших вызовов в сборную Литвы?

- Скажется только в лучшую сторону. Я говорил на эту тему с главным тренером литовской сборной Ласло Чабой, и он доволен, что теперь у меня будет гораздо больше игровой практики. Контракт с "Аланией" заключен на два года, и хочу столько же времени быть полезен и своей сборной. А дальше будет видно.

Наигрался
 

https://cska.in/football/news/text/33371/naigralsya/

Едва определившись с решением завершить карьеру футболиста, Игорь Яновский приехал в редакцию «СЭ». Припарковал красный «форд» у парадного подъезда.

-А где тот «мерседес», который за победу в чемпионате всем игрокам «Алании» давали?

— Продал сразу же, — улыбнулся Яновский. — В жизни не угадаете кому. Анатолию Канищеву. А одна машина была желтого цвета, так ее отдали Ревишвили, который мало в тот год сыграл.

-А кто-то до сих пор на «мерседесе» той поры ездит. Как Назим Сулейманов.

— Не может быть! — Яновский поразился.

…В тот момент, когда мы отыскивали в жужжащей редакции тихий уголок, я еще понятия не имел о том, что говорю с бывшим футболистом. Казалось, Игорь взял паузу после французского «Шатору». Вот-вот отыщет команду в российской премьер-лиге, и все будет здорово, как раньше. Даже лучше.

* * *

-Вернулись в Москву надолго?

— Да. Пока что мой дом в Москве.

-Что не сложилось во Франции? Казалось, вы уезжаете не на сезон.

— Поначалу все устраивало — так обычно и бывает. А потом понятно стало, что задачу наш «Шатору» не выполнит, в высший дивизион не войдет. В итоге сделали, как пишут в газетах, «ставку на молодежь» — а попросту говоря, доигрывали сезон.

-Зачем вам вообще понадобилась эта команда?

— Во-первых, меня с Францией после «ПСЖ» многое связывает, в том же «Шатору» были знакомые. Напишите так — жизнь заставила. Надо было в тот момент уехать. Контракт подписал на два сезона, а отыграл, получается, чуть меньше года.

-Но этот год вы считались главной звездой «Шатору»?

— Там собралось под задачу выхода достаточно опытных ребят. Кого-то пригласили из того же «Пари Сен-Жермен», 36-летнего Бертена, поигравшего в свое время в «Марселе», вратарь Фернандес в «ПСЖ» и «Страсбург» играл. Но прошло не слишком много времени, и я понял: несмотря на лозунги, никуда мы не выйдем. Само руководство не заинтересовано, чтобы команда поднялась. Им надо было воспитать молодежь и устроить распродажу. Может, попутно «выстрелить» в Кубке Франции.

Что «Шатору» ничего не надо, я уяснил еще до Нового года. Начали-то мы прилично, после первых пяти игр шли на первом месте, а потом — резкий спад. Правда, я к первым успехам отношения не имел: приехал с опозданием, пока подписывал контракт, пока набирал форму. Тура с седьмого начал играть постоянно.

-Ваш приезд был обставлен торжественно?

— Как приезд всякого иностранца. Местные журналисты, президент при телекамерах майку вручил, небольшая заметка во «France Football» появилась.

* * *

-Шатору — настоящая деревня. Ближайший город — Осер, да и тот скорее поселок.

— Все правильно, в Шатору тысяч пятьдесят жителей. В Осере, кстати, Ги Ру так и продолжает жить, все его дом знают. Говорят, чуть ли не сильнее мэра. Еще Тур рядом, до Парижа часа два езды. Не такая уж деревня, если дома не сидеть. Самый центр Франции. Хотя я спокойный человек, мне не 22 года — и обстановку люблю соответствующую. Особых развлечений не надо. Книг много с собой привез из России, в интернете на сайте «Спорт-Экспресса» был постоянно. Я даже российское радио ухитрялся слушать. Скучать времени не было: с утра тренировка, потом в ресторан сходишь, совсем недалеко замки Луары — это вообще фантастика.

В Париж ездил не каждую неделю, но очень часто. У любого человека, который там бывал, свой Париж, туда постоянно хочется вернуться. Я даже из Шатору ездил в тот пригород, где когда-то жил, выступая за «ПСЖ», Сен-Жермен-ан-Ле… Красивейшее место, ни с чем не сравнить. И база команды совсем рядышком, и Версаль в десяти минутах езды. Многие футболисты там поначалу снимали жилье, а потом насовсем перебирались, выкупали дома.

Купил маленькую машинку — Mazda-3. Я с самого начала не планировал надолго оставаться, поэтому большую брать не стал. Пока у меня в Шатору и съемный дом остался, и автомобиль. Хоть сейчас возвращайся. Только виза закончилась. Зато до сих пор включены оба французских мобильника.

-До сих пор узнают на парижских улицах?

— Самое поразительное — да! Я несколько раз ходил на футбол — болельщики узнавали. Хотел даже в лагерь «ПСЖ» заглянуть, а потом бросил эту идею. С моих времен один-два игрока остались — что мне там делать? Но после матча зашел к этим, оставшимся, в раздевалку, тепло пообщались. Хорошо охранники меня узнали, а то могли бы не пустить. Я же как простой зритель ходил, по билету — это не Россия.

— Смотрели на нынешний «ПСЖ» — и вспоминали ту команду, в которой играли сами?

— Да. И 2000 год, для меня замечательный. Клуб второе место занял, а я играл постоянно, даже в Лиге чемпионов. В чемпионате, помню, многое решал матч на выезде с «Бастией». Сам от себя такого подвига не ждал — дал по воротам метров с сорока, мяч через вратаря перелетел и в сетке оказался. Победный гол, во многом благодаря ему второе место заняли.

Кстати, бывший президент «ПСЖ» поспособствовал моему контракту с «Шатору». Это к вопросу помнят ли меня во Франции.

-Уехав из «Пари Сен-Жермен», чувствовали к себе внимание из Франции?

— Никакого. Это и удивительно — когда приехал туда снова, выяснилось, что никто меня не забыл. Даже наоборот, интерес к себе почувствовал.

* * *

-Обстановка в проигрывающих командах вроде вашего «Шатору» обычно та еще.

— И у нас оставляла желать лучшего, если честно. Пока держались на плаву все было более или менее, а как посыпались… Хотя взять каждого игрока в отдельности — приятные люди. Я старался с одним сербом заодно держаться, Предрагом Оциколичем.

А тренировал нас бывший наставник «Нима», клуба третьего дивизиона, с которым однажды вышел в полуфинал Кубка. Самое большое достижение в жизни этого Дидье Олле-Николя. На этой волне его и пригласили «Шатору» поднимать. Но человек откровенно не справлялся — кто поиграл в серьезных клубах, сразу это понимал. Ни физическую подготовку дать не мог, ни составом управлять. Позволял президенту состав определять. Авторитета никакого.

-С первого дня?

— Нет, на первых порах президента слышно не было. Это когда к критической черте подошли, он в себе тренера разглядел. При этом мы заняли 14-е место, сезон страшно неудачный, а четверо наших подписали контракты с клубами высшего дивизиона. Сейчас думаю: может, наш президент в самом деле оказался неплохим тренером? Умел разглядеть молодежь? Внакладе по части финансов точно не остался.

* * *

-Посмотрите, сколько наших осело в той же Испании. А вас с Францией сегодня что-то связывает?

— Связывает настолько, что я даже сейчас не перестаю думать: может, вернуться в Париж и остаться насовсем? В свое время не стал покупать недвижимость, — хоть, конечно, стоило. Придется покупать сейчас, а это уже сложнее.

-Склоняетесь к отъезду?

— Да, склоняюсь. Скорее всего, уеду из России.

-Во Франции лучше?

— Во Франции спокойнее. Хоть работу найти, наверное, не проще. Но я достаточно хорошо знаю язык, чтобы не потеряться во французской жизни. В Шатору конечно, жить не буду.

-Только в Париже?

— Не факт. Мне юг Франции очень нравится.

* * *

-За прошедший сезон могли перебраться в какой-то другой клуб?

— По ходу сезона ничего подходящего не было, а после появились варианты. Не высший дивизион, первый, но сразу несколько команд приглашали. Я не захотел, контракты небольшие. Хоть, может, к предложению «Либурна» стоило присмотреться. Симпатичная команда, только вышла в первый дивизион, отличный городок возле Бордо — мне эти места очень симпатичны.

-Сейчас вернуться мыслями к этим предложениям возможно?

— Нет. У меня никакой мотивации играть в первом дивизионе. Знаете, чего мне сейчас больше всего хочется? Взять паузу, пожить беззаботной жизнью. И хорошенько подумать, чем буду заниматься дальше.

-Есть идея заканчивать?

— Это не идея, я уже определился. Можете писать смело — Яновский закончил играть в футбол.

-Наигрались?

— Вот именно, хорошее слово подобрали — наигрался. Психологическое состояние такое, что продолжать не стоит. Физически-то я могу играть и играть. У меня была такая карьера, два чемпионства — с «Аланией» и ЦСКА. После этого биться во втором французском дивизионе морально тяжело.

-В бизнесе себя найти сможете?

— Думаю, да, меня финансовые дела интересуют. Теперь важно определиться, каким именно бизнесом буду заниматься. Но я еще размышляю над тем, не начать ли мне во Франции тренерское образование. Вариант сложный, но именно к нему пока склоняюсь. Сейчас на распутье, словом.

-Дали себе какое-то время на сомнения?

— Да, до Нового года. Потом заставлю себя определиться.

* * *

-Французский паспорт у вас есть?

— Получить паспорт почти невозможно. Вот обзаведусь жильем, будут какие-то вложения в бизнес — получу вид на жительство. Это решаемо. У меня во Франции и друзья, и адвокат остались, помогут. Есть человек, который и прежде меня наедине с проблемами не оставлял, большой болельщик «Пари Сен-Жермен». Когда я только приехал в Париж, этот парень, Филипп, уберег от многих неприятностей. Остался защитник. Джимми Альжерино, с которым вместе играли. С годами дружба только крепче стала.

-Сайт «Экип» говорит, что провели вы за «Шатору» 14 матчей.

— Это в чемпионате, с двумя Кубками больше. Около двадцати. Вот по части игры мне краснеть не за что, уровень держал. В большинстве матчей играл центрального защитника. Если быть совсем честным, я во второй французской лиге до сорока мог бы играть. Но в прошедшем сезоне не было ни одного матча, запись которого мне потом хотелось бы посмотреть. Разве что игру с «Седаном», который вышел в высший дивизион. На выезде до последней минуты вели 1:0, но дело ничьей завершилось. Пропустили обидный гол.

С куда большим удовольствием просматриваю старые кассеты с играми за «Аланию». Это такой кайф — смотреть, как мы чуть «Боруссию» не грохнули! А матчи против московского «Спартака»? Я даже проигранную тому же «Спартаку» переигровку за золото смотрю с радостью. Прекрасный матч.

-Зато проигрыш на семь мячей «Рейнджерс» смотреть наверняка не хочется?

— Мы после того позорища слова в раздевалке не проронили. Потом на выезде играли, так во всех городах нам кричали: «Глазго, Глазго!» Интереснее было бы первый матч с «Рейнджерс» посмотреть, который 1:3 проиграли. Я гол забил, а потом пенальти смазал. Беру мяч, верчу в руках, ставлю — на стадионе тишина. И вдруг такой шум нарастает — в жизни такого не слышал. Ни до, ни после. Когда брал мяч, абсолютно был уверен, что забью, — но от этого шума перепонки лопались. Меня непросто смутить, но тогда дрогнуло что-то внутри.

Посмотрел бы игру за сборную против французов. Я тогда гол забил Лама, одноклубнику. Мы после матча с ним даже майками обменялись. Теперь висит в моей московской квартире. Рядом с майкой Дель Пьеро, Заммера… Знаете, сейчас подумал: где у бывшего футболиста хранятся трофеи — там и дом. Мой пока в Москве.

* * *

-Закончился роман с «Шатору» тем, что вас перестали ставить в состав, — чтобы не выплачивать бонусы?

— Да, обычная для Запада история. Было записано в контракте: отыграю двадцать матчей — получаю бонусы. Я отыграл 19 и сел в запас. Никто даже причины не придумывал, просто усадили на скамейку и все. Можно было закатить скандал, но я все на тормозах спустил. Бог с ним, с этим «Шатору».

-Спокойный вы человек.

— Скорее посмеялся в той ситуации. Не люблю выяснять отношения. Когда контракт прерывал, что-то высказал президенту, но расстались по большому счету нормально. Даже услышал на прощание, что дверь в клуб мне всегда открыта, всегда примут и будут рады.

-Такое ощущение, будто вы по поводу этих приключений даже не переживали.

— Переживал. Особенно поначалу, когда организм еще просил активности. Пытался что-то доказать на тренировках, убивался в двусторонних играх. Во Франции двусторонки оформляют достаточно торжественно, играются они раз в неделю. Меня выпускали за второй состав — и мы постоянно выигрывали, представляете? Первый состав нам ни единого гола забить не мог!

* * *

-И в ЦСКА вас когда-то отправили со вторым составом на Кубок Содружества, а основа тем временем работала за границей.

— Но на ту ситуацию ни малейшей обиды не было, там было все просто и понятно. Гинер все объяснил, попросил помочь молодым игрокам на «Содружестве». Мы с ЦСКА хорошо расстались. А с «Шатору» я сам, сидя в московском отпуске, решил расстаться. Ни о каких неустойках речи не шло, взаимное согласие.

-Во Владикавказ не звали, прочитав в «СЭ», что Яновский свободен?

— Меня Такоев звал еще зимой. И недавно тоже было приглашение, вы угадали. Но потом решилось, что вместо первого дивизиона «Алания» будет играть во втором, — и тема была закрыта. Сейчас я, конечно, такой вариант не рассматривал. Не хватало еще карьеру заканчивать играми против какого-нибудь «Дагдизеля».

-У вас сейчас то, что называют «тяжелым периодом»?

— Нет. Я понимаю, что он должен быть именно тяжелым, — но не чувствую я никакой тяжести. Рядом близкие люди — они скверные мысли отгоняют. Да и я прекрасно знаю, что нервы не восстановить. Назад смотреть не стоит. В чем вы правы — в 32 года карьеру завершать рано. Но в жизни футболиста нет ничего отвратительнее неопределенности — вот я и решил определиться.

-После славной карьеры к 32 годам футболист зарабатывает достаточно, чтоб не работать всю оставшуюся жизнь?

— Зависит от того, как распоряжался деньгами. Я встречал достаточно футболистов, которые много зарабатывали, но к концу карьеры оставались нищими.

-Вы не такой?

— Не такой. И если будет у меня блажь всю оставшуюся жизнь не работать — могу себе позволить. Может быть, еще и поэтому никакого беспокойства от изменений в судьбе нет. Но это неинтересно, не работать, — я так не смогу.

-Любой сезон в профессиональном футболе, даже неудачный, чему-то учит. Чему вас научил этот?

— Терпению. Научил не волноваться по пустякам. Теперь я умею отметать все плохое.

-Сегодня вы больше созваниваетесь с французскими друзьями или?..

— Пожалуй, все-таки с российскими. Но я помню, как Виктор Онопко сказал в интервью «СЭ», что он наполовину испанец. Так вот я, наверное, наполовину француз. Сейчас вспоминаю, что в какой-то момент поступило два приглашения: в «ПСЖ» и «Сарагосу». Я выбрал Францию — и сегодня счастлив.

Юрий Жирков
 

http://www.footballplayers.ru/players/Zhirkov_Yuri.html


Юрий Жирков / Yuri Zhirkov (Юрий Валентинович Жирков/Yuriy Valentinovich Zhirkov)

РоссияРоссия - Полузащитник, защитник.

Родился 20 августа 1983 года.

Один из лучших российских футболистов нашего времени. Жирков стал настоящим открытием 2005 года, когда ЦСКА стал победителем Кубка УЕФА, а Юрий одним из героев сезона. Гол забитый Жирковым в ворота «Гамбурга» был признан самым красивым мячом на групповом этапе Лиги Чемпионов сезона 2006/07. На ЕВРО-2008 Жирков был назван лучшим левым защитником турнира. В составе лондонского «Челси» стал чемпионом Англии. Сейчас игрок «Анжи».
Yuri Zhirkov
© Официальный сайт "Челси"

СТАТЬИ:

«Наглец» из робкого десятка (Дмитрий Александров) (2005-12-22)

В ГАИ сказали, что я родился в рубашке (Александр Кружков) (2005-02-06)

КОМАНДНЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ:

В составе сборной:

Полуфиналист чемпионата Европы 2008 года



ЦСКА Москва, Россия:
Победитель Кубка УЕФА 2005 года
Чемпион России 2005, 2006 годов.
Обладатель Кубка России 2005, 2006, 2008, 2009 годов.
Обладатель Суперкубка России 2006, 2007,2009 годов.



«Челси» Лондон, Англия:

Чемпион Англии 2010 года

Обладатель Кубка Англии 2010 года



ЛИЧНЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ:

Призы игрока:

Лучший футболист России 2008 года (приз еженедельника «Футбол», по опросу журналистов)

Лучший футболист России 2008 года (по версии РФС)



Символические сборные:

Входит в список 11 лучших футболистов чемпионата России 2005, 2006, 2007, 2008 годов (Список 11 лучших 2000 - 2009 гг)



ТОЛЬКО ЦИФРЫ:
В составе сборной сыграл 41 матч.

Первый матч: 09.02.2005 с Италией 0:2

(на 09.09.2011 года)


СЕЗОН КЛУБ МАТЧИ ГОЛЫ
2001-03 «Спартак» (Тамбов, Россия) (D-3)70 (D-3)26
2004 ЦСКА (Москва, Россия) 25 6
2005 ЦСКА (Москва, Россия) 20 2
2006 ЦСКА (Москва, Россия) 27 1
2007 ЦСКА (Москва, Россия) 29 2
2008 ЦСКА (Москва, Россия) 28 3
2009 ЦСКА (Москва, Россия) 10 1
2009/10 «Челси» (Лондон, Англия) 17 0
2010/11 «Челси» (Лондон, Англия) 12 0
2011/12 «Анжи» (Махачкала, Россия) . .
ИТОГО в D-1 168 15

ДОПОЛНИТЕЛЬНО:

Звездный момент

18.05.2005 года.
Финал Кубка УЕФА.
«Спортинг» - ЦСКА 1:3
Голы: Рожерио 29, А. Березуцкий 56, ЖИРКОВ 66, Вагнер Лав 75.

ССЫЛКИ:

Прочитать про игрока на сайте Wikipedia
Прочитать про игрока на сайте Википедия
Прочитать про игрока на сайте Сборной России по футболу

Подробности печальной истории
 

http://cska-games.ru/1999/1999-08-04.Molde-CSKA.html
http://cska-games.ru/1999/1999-08-04.Molde-CSKA.7.jpg

Киножурнал "Советский спорт" 1955 13
 

https://www.youtube.com/watch?v=yR6gdt3ZZEQ
ЦДСА переиграл московское «Динамо» со счётом 2:1 и стал обладателем Кубка СССР. Московский ЦДСА в четвёртый раз стал обладателем Кубка СССР по футболу.

С рекордным счетом
 

http://cska-games.ru/1989/1989-08-07.Kuban-CSKA.html
http://cska-games.ru/1989/1989-08-07.Kuban-CSKA.jpg
http://cska-games.ru/1989/1989-08-07.Kuban-CSKA.1.jpg
10 августа 1989 года

Газзаев Валерий Георгиевич
 

https://cska.in/football/news/text/7...y-georgievich/

Газзаев Валерий Георгиевич. Нападающий. Мастер спорта международного класса. Заслуженный тренер России.

Родился 7 августа 1954 г. в г. Орджоникидзе (ныне - г. Владикавказ).

Воспитанник орджоникидзевской футбольной школы "Спартак". Первый тренер - Муса Данилович Цаликов.

Играл в командах "Спартак" Орджоникидзе (1970 - 1973, 1975), СКА Ростов-на-Дону (1974), "Локомотив" Москва (1976 - 1978), "Динамо" Москва (1979 - 1985), "Динамо" Тбилиси (1986).

Обладатель Кубка СССР 1984 г.

В сборной СССР провел 8 матчей, забил 4 гола. Сыграл за олимпийскую сборную СССР 11 матчей, забил 2 гола. Также сыграл за сборную СССР в 1 (забил 1 гол) неофициальном матче.

Бронзовый призер Олимпийских игр 1980 г. Победитель молодежного чемпионата Европы 1976 г. Победитель молодежного чемпионата Европы 1980 г.

Тренер в футбольной школе "Динамо" Москва (1986 - 1987). Главный тренер клуба "Спартак / Алания" Орджоникидзе / Владикавказ (1989 - 1991 / 1994 - 1999). Главный тренер клуба "Динамо" Москва (1991 - 1993, 1999 - 2001). Главный тренер молодежной сборной России (2001 - 2002). Главный тренер сборной России (2002 - 2003). Главный тренер ЦСКА (2001 - 2003, с 2004-го).

Награжден орденами Почета, "Дружбы", "Трудовая доблесть", "Спортивная слава России" I степени.

ВСЕГДА С ПРИСТРАСТИЕМ
 

Мастер спорта международного класса В. Газзаев в особом представлении не нуждается. В высшей лиге он провел 290 матчей и забил 113 мячей. Быстрый, техничный, хитрый, с хорошо поставленным ударом, В. Газзаев был одним из самых ярких советских форвардов конца 70-х начала 80-х годов. Он член Клуба Г. И. Федотова, бронзовый призер Олимпийских игр, двукратный чемпион Европы среди молодежи, обладатель Кубка СССР в составе московского "Динамо". Закончив выступления на зеленых полях, В. Газзаев не расстался с футболом.

В настоящее время работает в школе московского "Динамо", передает свой богатый опыт молодежи.

Сегодня В. Газзаев гость нашего еженедельника.

До обидного короток век футболиста. Видимо, поэтому, когда расстался с московским "Динамо", ставшим мне родным клубом, в душе теплилась мысль: еще пригожусь, а вдруг еще сыграю...

Приглашений хватало. И я, несмотря на хроническое заболевание верхних дыхательных путей (в последние три года по два-три раза ложился на лечение в клинику), в 33 года решил еще раз доказать, что остался у меня дух соревнования.

Речь, конечно, шла о динамовской команде высшей лиги, ибо ни за какие блага не согласился бы доигрывать в клубах другого общества или быть играющим тренером, - такие предложения тоже были, - да еще в командах других лиг. Мне всегда претило, когда слышал, как мастера из лучших клубов страны в погоне за призрачными благами все ниже и ниже опускались в своем мастерстве - в атмосфере нетребовательности к вчерашним звездам со стороны тренеров, живущих лишь одним днем, пытающихся за счет бывших больших игроков удержаться в серединке таблицы одной из зон второй лиги. Нет, я не против передачи опыта молодежи. Сегодня говорю об этом потому, что, "покатившись" по низшим лигам, хороший мастер в большинстве случаев, расслабившись и не следя за собой, деградирует не только как. игрок, но и как личность, как человек... За примерами, и не только в футболе, ходить далеко не надо.

Итак, пройдя очередной курс лечения в ЦИТО у врача Е.В. Багуцкой, после долгих сомнений решился принять приглашение в тбилисское "Динамо". Честно скажу, моего запала хватило на десять туров. Вновь обострилась болезнь, и я не стал искушать судьбу. Сейчас меня часто спрашивают, верно ли, что тбилисцы холодно отнеслись ко мне, что тренеры неохотно доверяли место в атакующих рядах? Ничего подобного. Несмотря на то, что в прошлом году у динамовцев в составе были такие нападающие, как Шенгелия, Месхи, Гуцаев, Челебадзе, тренер Н. Ахалкаци постоянно давал мне шанс проявить себя. Другое дело, что новая обстановка и необычные партнеры со своей манерой игры, и это можно понять, влияли на мою акклиматизацию в коллективе. Приходилось осторожничать, что никак не соответствовало моему характеру. А тут еще обострилась болезнь. Так последовало заявление об уходе…

Многим спортсменам свойственно оглядываться назад и вспоминать весь прошлый путь, расцвечивая его лишь приятными вехами из своей биографии. Думаю, эти слабости в конце трудной спортивной жизни простительны. Впрочем, и тут все зависит от характера. Футбольный характер у меня был ершистый. Я всегда, с любым соперником выходил играть и бороться за мяч до финального свистка. Никогда ни в одном матче, ни под кого не подстраивался. Сам не был равнодушным на поле и не терпел равнодушных и инертных рядом с собой. Меня часто упрекали в излишней придирчивости к партнерам, к соперникам, к арбитрам. Что поделаешь, до сих пор, даже сидя на трибуне, прокручивая в памяти тот или иной момент, не могу простить любому футболисту плохой пас партнеру, грубое нападение сзади, удары по ногам исподтишка, промах по воротам из выгодной позиции. Ярость, другого слова и не подберу, у меня вызывала и вызывает умышленная грубость, которую не всегда замечают судьи. Сколько же наш футбол потерял из-за этого великолепных мастеров?! Будь моя воля, я бы любого арбитра, "стыдливо" отводящего свой взгляд в сторону от грубиянов, немедленно отстранял от судейства пожизненно! Им нечего делать на футбольном поле! Они для футбола враги, они друзья костоломов! Такие, с позволения сказать, арбитры на корню уничтожают на стадионах не только дух победы, который привносят в великую игру разум и техника, но и убивают футбол как зрелище. В связи с этим вспоминаю, как меня поразили удивительные по своему пронзительному звучанию слова одного из любимых моих писателей А. Фадеева, опубликованные несколько лет назад в "Литературной газете", написанные им в послевоенное время после матча с участием ЦДКА. Выдающийся писатель сравнил любимого народом футболиста Г. Федотова, которого грубо сбили сзади с ног защитники, с "подбитым лебедем, испытывающим глубокие страдания"...

Впрочем, на черствые души и сердца "подбитый Лебедь, испытывающий глубокие страдания", вряд ли окажет воздействие.

В Орджоникидзе, где я начинал играть в футбол, моим первым тренером был Муса Данилович Цаликов. В этом человеке поразительно сочетались любовь и требовательность к нам, мальчишкам, умение не только обучать азам футбола, но и ненавязчиво, в ежедневных беседах, исподволь внушать нам чувство прекрасного и доброго. "Соперника нужно уметь обыгрывать за счет техники", - неустанно повторял тренер. Это были для меня новые, но очень важные уроки жизни, уроки футбола. В нашем учителе на любом занятии горел огонь души, ни разу мы не видели его равнодушным. Муса Данилович настойчиво подчеркивал мысль о том, что "подлинное футбольное искусство немыслимо вне работы, как правило, изнурительной и мучительной". Энергии юным южанам было не занимать, и мы часами, не расставаясь с мячом, шлифовали технику, выполняли любое задание любимого учителя, будь то в обводке или в ударах по воротам…

Оглядываясь назад, сегодня полностью убежден, что те уроки, которые преподал первый тренер, были самыми важными в становлении моего трудного спортивного пути. И где бы позже ни играл - в орджоникидзевском "Спартаке", московском "Локомотиве" или в "Динамо", где провел лучшие года, всегда с благодарностью вспоминал школу Цаликова.

Мой с детских лет задиристый футбольной характер, скорость и техника, хорошая школа, безусловно, помогли по праву войти в 1971 году в главную команду Северной Осетии. Тогда спартаковцы выступали в первой лиге, но, тем не менее, внимательное отношение со стороны признанных лидеров команды Папелишвили, Кайшаури и Худиева помогло мне в росте мастерства, и, получив приглашение в высшею лигу к московским железнодорожникам, я уже не чувствовал себя робким новичком в компании с Г. Нодия, Семиным, Эштрековым и другими известными мастерами. Так большой футбол стал моей жизнью.

В "Локомотиве" под руководством Игоря Семеновича Волчка мне пришлось продолжать непрерывную учебу, чтобы уже на практике в единоборствах с сильнейшими футболистами страны лучше проследить законы развития "тотального футбола", правильнее их понять и затем уже следовать им в своих действиях. На весенних учебно-тренировочных сборах или в сезоне перед матчами чемпионата страны часами изучал и анализировал действия в атаке киевлян, московских спартаковцев и тбилисцев, открывая для себя неизведанное в тактике. Все чаще и чаще высказывал на предыгровых установках и послематчевых разборах свое мнение. И Волчок с присущим ему тактом одобрял такое поведение, считая, что все футболисты, должны активно участвовать в подготовке команды к играм. Конечно же, не всегда бывал прав в оценке собственных действий и действий партнеров, но тем не менее стремился до конца вникнуть во все новинки игры на передней линии без ярко выраженных фланговых форвардов, без постоянных позиций у обоих нападающих, одним из которых пришлось быть мне самому на протяжении многих лет выступлений в высшей лиге.

Лучшие страницы моей спортивной биографии связаны с московским "Динамо", хотя они совпали отнюдь с небезоблачными днями в истории популярного клуба. Команду лихорадило, Началась смена поколений. К великому сожалению, почти каждый год менялись и тренеры. Уходили из клуба такие отличные мастера, как Пильгуй, Максименков, Якубик, Гонтарь, Долматов, Маховиков, а на смену им приходила необстрелянная молодежь, без хорошей школы. Вполне пристойные матчи чередовались с провалами. "Динамо" выиграло Кубок СССР, но плохо выступало в чемпионате. Затем дошли до полуфинала Кубка кубков европейских стран, но еле-еле остались в высшей лиге.

Мы. ветераны, конечно, понимали, что такая, нестабильность вполне закономерна, но без ложной скромности скажу, что даже в те трудные дни никогда не переставал, выходя на поле, бороться за любой мяч до конца, чтобы хоть как-то увлечь за собой молодежь. И самыми счастливыми бывали для меня минуты, когда побеждало "Динамо", когда мне удавалось быть вожаком в игре! Ох, как нужен был нам в те дни хороший тренер...

"Футболистам необходимы не только универсальное мастерство, но и определенная универсальность в понимании игры", - эти слова неоднократно слышал от В. Лобановского, когда приглашался в сборную СССР. Общение с ведущими футболистами страны, советы В. Лобановского и К. Бескова оказывали мне неоценимую помощь и в игре за свой клуб. Приезжая со сборов на динамовскую базу в Новогорск, невольно заводил с молодежью разговоры о тактике современного футбола, о принципах гармоничной игры в атаке и обороне. Лев Иванович Яшин, будучи невольным свидетелем одной из таких бесед, как-то отозвал меня в сторонку и сказал: "Валерий, вот это в нашем, динамовском духе. Мы всегда помогали молодым. Быть тебе тренером!..". Увидев, что я смутился, великий вратарь продолжал: "Не век же тебе играть...". Признаюсь, что тогда как-то не воспринял эти доброжелательные слова, хотелось играть и играть...

Любой призыв в сборную СССР был для меня праздником. Мне страстно хотелось играть в основном составе главной команды. Не всегда, правда, это удавалось. Слишком большая ответственность ложится на твои плечи. Особенно, когда ты приходишь в сборную, костяк которой состоит из 8-9 игроков одного базового клуба. Поэтому любая, даже едва заметная оплошность в матче чемпионата Европы или мира, на которую в своей команде не обратили бы внимания, в сборной не проходила даром. Бывало, и в мой адрес звучали резкие критические замечания на страницах прессы, порой и меня освистывали на трибунах. Но, сжав зубы до боли в губах, все терпел, шел в атаку, лишь бы помочь команде.

Еще в детские годы запомнил на всю жизнь фамилии советских футболистов, которые выиграли золотые олимпийские медали в Мельбурне в 1956 году и звание чемпионов Европы в Париже в 1960 году. Верю, что нынешнему составу сборной страны, успешно выступающей в отборочных матчах очередного европейского чемпионата, по силам повторить успех блистательной команды 60-х годов. В связи с этим, вспоминаю, как приехал в 1981 году в аэропорт Шереметьево поздравить своих друзей из тбилисского "Динамо" с выигрышем Кубка кубков, с которым они прилетели из Дюссельдорфа. После многочисленных приветствий ответное слово от имени команды произнес один из самых техничных игроков советского футбола Д. Кипиани. Поблагодарив присутствующих за теплые слова, Давид в заключение сказал: "...Как бы я желал" получить золотую медаль и в составе сборной СССР. Вот это бы был громадный успех!". Не правда ли, слова, достойные большого мастера?!

Думаю, что читатель поймет меня и не осудит за то, что, выступая сегодня на такой большой зрительской аудитории, я не всегда последователен в своих рассуждениях и выводах. Волнение мое понятно еще и потому, что всему миру известен тезис "о футболе все все знают". Я говорю об этом без иронии, тем более без желания заигрывать с любителями футбола.

Болельщики привыкли лучших футболистов и хоккеистов идеализировать как крепких парней с железными нервами. Увы, они, как и все люди, и даже, как утверждают врачи, более чем другие, подвержены чувствительности, зависимости от настроения. В этом не раз убеждался и на своем опыте, и на примере тех, кто преждевременно покидал футбол, особенно в последние годы выступлений, когда решил для себя - после долгих размышлений - стать тренером. Почему "после долгих размышлений"? Да потому, что, когда был моложе, мечтал стать юристом, перечитал гору специальной литературы. Да и среди родных и близких редко кто советовал стать тренером. И все-таки, когда вернулся из Тбилиси, и пришло время решать, колебаний не было. Наверняка и в этом выборе сказался мой характер: надо попробовать, надо рискнуть! Прирос, прикипел к футболу. Обязательно поработаю с детьми и подростками в школе. Да и знание основ юриспруденции еще никому и никогда в жизни и, думаю, в тренерской работе не мешало. И пусть не покажется кому-нибудь надуманным мое невольное сравнение тренера и юриста в каких-то аспектах деятельности: тот и другой всегда ищут истину.

А футболу истина сейчас, в период перестройки всего общества, нужна, как никогда. Не секрет, что организационные рамки нашего футбола устарели. Все отношения между игроками, тренерами и клубами регулируются всевозможными ведомственными инструкциями, не имеющими юридического характера. Да и эти инструкции на поверку оказываются липовыми. Отсутствие правовой основы приводит к тому, что у футболистов и тренеров есть только обязанности, причем весьма серьезные, связанные с настроением миллионов, но нет прав. Полностью поддерживаю Н. Старостина, К. Бескова и В. Лобановского в том, что нам необходимы футбольные клубы, имеющие юридический статут. С их созданием процесс организации футбольного дела станет более совершенным. Не надо бояться брюзжащих обывателей и "мнения" некомпетентных людей, выдающих себя за доброжелателей, но, тем не менее, пытающихся очернить наш футбол статейками "о беспорядках во второй лиге". Нужно говорить со всей партийной ответственностью, и я, как коммунист, это делаю, о серьезных и конструктивных переменах в футболе, а не о том-де, в случае создания клуба, "отделять или не отделять команду "Торпедо" от коллектива "ЗИЛа", хотя и ребенку ясно, что клубы в условиях нашего социалистического общества должны быть на крупных предприятиях.

Сегодня футболист или хоккеист команды высшей лиги работает с колоссальной нагрузкой три раза в день, полностью отдаваясь нелегкому тренировочному труду, результаты которого оценивают в матчах еженедельно миллионы зрителей. А прибавьте к этому повседневный риск. Едва начался сезон, а наш футбол уже потерял тяжело травмированного армейца Березина. На чемпионате мира по хоккею в Вене перелом челюсти, получил горьковский торпедовец Варнаков. А сколько месяцев после перелома ноги не играет киевлянин Яремчук? Называю только известные широкой публике фамилии... Вот и посудите сами, что такое большой, футбол и хоккей, и надо ли бояться слова "профессионал"?

Время летит безостановочно. Вот уже скоро год как работаю с детьми (1970 года рождения) в школе "Динамо" и, помимо этого, помогаю заслуженному мастеру спорта Ю. Кузнецову, который ведет группы юношей. У меня два сына - Владимир и Аслан. Наконец-то их отец стал ежедневно появляться дома и имеет возможность не только влиять на воспитание, а попросту повозиться с ними, ведь они должны чувствовать в семье мужскую руку.

И все-таки мои мысли даже дома витают вокруг школы. Как подготовиться к завтрашнему футбольному уроку, как сделать его интересным для мальчишек? Вновь вспоминаю М.Д. Цаликова. Его всегда отличало истинное участие в судьбе каждого из учеников, потребность донести разумное до сердца ребенка, научить нас любить книгу, знать историю своего края. Стараюсь на каждой тренировке походить на своего первого тренера-учителя, видимо, это и есть подлинная педагогика. И вот уже, узнав возможности своих ребят, размышляю о том, что нет в группе Плохих или хороших. Главное, мальчишки хотят стать настоящими мастерами. В этом вся суть, в этом искомое зернышко. Нам, тренерам, надо суметь найти, схватить, поднять это, пока еще совсем зеленое, зернышко. И только тогда можно вытянуть за ним все самое лучшее в маленьком человеке, мечтающем стать большим футболистом, а все плохое в характере, во взаимоотношениях с другими ребятами отлетит в сторону, как шелуха. Трудно работать с детьми? Здесь двух мнений не существует. Трудно! Ведь ребенок беззащитно открыт всему - и доброму, и злому.

У поэта Ю. Воронова написаны прекрасные стихи о войне и о блокаде Ленинграда. В них есть удивительные строки, которые стали созвучны нашим дням.

Что стоит жизнь
В довольстве и покое,
Когда ее пытаются лепить,
Фальшивя перед делом и строкою?
Легко казаться,
Очень трудно - 6ыть!

Такие строки вряд ли кого оставят равнодушными, особенно тех, кто работает с детьми, воспитывает молодежь.

Каждое утро спешу на стадион "Динамо" к своим ребятам, чтобы еще и еще раз донести до них хотя бы маленькую частичку разумного, передать свой футбольный опыт. Чувствую, как и сам обогащаюсь от общения с юными. Наверняка даже этот небольшой период работы в школе пригодится мне и в дальнейшей, нелегкой тренерской деятельности. Действительно: "Легко казаться, очень трудно - быть!".

Сергей Игнашевич
 

http://www.footballplayers.ru/player...ch_Sergei.html


Сергей Игнашевич / Sergei Ignashevich (Сергей Николаевич Игнашевич/Sergei Nikolaevich Ignashevich)

РоссияРоссия - Защитник.

Родился 14 июля 1979 года.

Призер чемпионата Европы 2008 года. Обладатель Кубка УЕФА, трижды становился чемпионом России – в составе армейского клуба и московского «Локомотива». Без него невозможно представить современную сборную России.
Sergei Ignashevich
© Сборная России по футболу

СТАТЬИ:

Лучший снайпер сборной молчит и делает свое дело (Юрий Бутнев) (2003-09-08)

КОМАНДНЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ:

В составе сборной:

Бронзовый призер чемпионата Европы 2008 года.



«Локомотив» Москва, Россия:

Чемпион России 2002 года
Обладатель Кубка России 2001 года.
Обладатель Суперкубка России 2003 года.


ЦСКА Москва, Россия:

Обладатель Кубка УЕФА 2005 года.

Чемпион России 2005, 2006 годов.

Обладатель Кубка России 2005, 2006, 2008, 2009 годов.

Обладатель Суперкубка России 2004, 2006, 2007, 2009 годов.



ЛИЧНЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ:

Символические сборные:

Входит в список 11 лучших футболистов чемпионата России 2001, 2002, 2003, 2004, 2005, 2006, 2007, 2008, 2009 годов (Список 11 лучших 2000 - 2009 гг)

ТОЛЬКО ЦИФРЫ:
В составе сборной сыграл 62 матча, забил 4 гола.

Первый матч: 21.08.2002 с Швецией 1:1

(на 06.12.2010 года)


СЕЗОН КЛУБ МАТЧИ ГОЛЫ
1999 «Спартак» (Орехово-Зуево, Россия) (D-2)17 (D-2)0
«Крылья Советов» (Самара, Россия) 6 1
2000 «Крылья Советов» (Самара, Россия) 25 1
2001 «Локомотив» (Москва, Россия) 23 0
2002 «Локомотив» (Москва, Россия) 29 1
2003 «Локомотив» (Москва, Россия) 25 3
2004 ЦСКА (Москва, Россия) 22 1
2005 ЦСКА (Москва, Россия) 22 5
2006 ЦСКА (Москва, Россия) 26 2
2007 ЦСКА (Москва, Россия) 26 3
2008 ЦСКА (Москва, Россия) 28 4
2009 ЦСКА (Москва, Россия) 29 3
2010 ЦСКА (Москва, Россия) 28 2
ИТОГО в D-1 289 26



ССЫЛКИ:

Прочитать про игрока на сайте Wikipedia
Прочитать про игрока на сайте Википедия
Прочитать про игрока на сайте сборной России по футболу

Вторая часть интервью с Шахруди Дадахановым
 

https://www.sports.ru/tribuna/blogs/...v/2728018.html
Блог Red Blue Blog
14 февраля 2020, 22:22
Вы подписаны на этот блог

Отписаться
Подписаться
Вторая часть интервью с Шахруди Дадахановым
Теги ЦСКА Футбол






Первая часть интервью тут



Гинер
— Когда на вас пошел накат, пытались выяснить, кто за этим стоит?

— Разумеется. Нельзя сказать, что был конкретный человек, который управлял бы процессом. Наслоилось стечение обстоятельств, в том числе чеченская война. Возможно, повлияло и то, что я всегда выступал против Колоскова, активно поддерживал Толстых. На мой взгляд, клубам были ближе его идеи, а не Вячеслава Ивановича.

— По слухам, первым претендентом на покупку ЦСКА был «Аэрофлот».

— Нет-нет, Гинер изначально заявился, и все. Переговоры шли только с ним. Но без моего участия.

— Это почему же?

— Я был маленьким акционером. Кроме того, нужно было заниматься повседневной работой в клубе. А за переговоры отвечали Хусаинов и Трубицын.

— Где-то вычитали, что у вас было 49 процентов акций футбольного клуба.

— Гораздо меньше. Остальное — у Хусаинова и Трубицына.

— А у Шевалье Нусуева — весьма колоритной фигуры тех времен?

— Он не был ни акционером, ни спонсором клуба. Все, что связывало его с ЦСКА — рынок, на котором торговал парфюмерией. Мы дружили. Шевалье тоже дзюдоист, когда-то вместе тренировались. Очень хороший парень с трагичной судьбой.

— В 2005-м расстреляли на выходе из собственного ресторана.

— Да. Ни убийц, ни заказчиков не нашли. За пару лет до этого пережил покушение. В подъезде подложили бомбу то ли в почтовый ящик, то ли в электрощиток. Повезло — взрыв прогремел раньше, Шевалье не пострадал. В газетах писали, что это наши разборки. Но в бизнесе у нас не было точек соприкосновения! Я не мешал Шевалье, он — мне.

РЕКЛАМА
Реклама 18+
— Сам-то Нусуев это понимал?

— Конечно. На следующий день приехал в мой офис: «Знаешь, меня хотели убить. Говорят, что ты». И захохотал.

— Была у Шевалье слабость — поддерживал финансово молодых спортсменов, если те указывали его своим тренером. В итоге среди воспитанников Нусуева более 60 чемпионов мира и 25 призеров Олимпийских игр по дзюдо, вольной борьбе, греко-римской, самбо, боксу.

— Уже в 20 лет получил звание заслуженного тренера! Как-то после очередного чемпионата мира провозгласил с пафосом: «Выиграли мои ученики...» Я не сдержался: «Шевалье, да какие ученики? Кого ты тренируешь? Не смеши». Он обиделся страшно, месяца три со мной не разговаривал. Больше я так не шутил. Шевалье действительно помогал спортсменам. Покупал квартиры, машины, оплачивал сборы, поездки на соревнования. Государство-то в 90-е на спорт махнуло рукой.

— Так когда же вы с Гинером познакомились?

— К концу переговоров о смене владельца. В тот момент мне казалось, человек просто купил дорогую игрушку. Изменилось отношение к Гинеру, когда увидел, что он живет футболом, развивает клуб, построил замечательный стадион. Меня как болельщика ЦСКА это не может не радовать.

— Гинер въехал в ваш кабинет?

— Да, в армейском манеже на втором этаже. Там сидел, пока стадион не достроили.

— Когда вещи из кабинета забирали, в горле стоял комок?

— Я даже прослезился. Аккуратно сложил в коробку подарки, фотографии, плакаты, погрузил в машину, отвез домой. Один снимок до сих пор висит. Наша «серебряная» команда образца 1998-го. Там все — игроки, тренерский штаб и руководство.

— К разговору о подарках. Как-то болельщики ЦСКА вручили Гинеру пулемет «Максим», тот в кабинете поставил. Чем вас фанаты удивляли?

— Необычных подарков не припоминаю. Пулемет точно не дарили — и слава богу! А то бы меня сразу в подвалы Лефортова упекли. Был бы бутафорский пулемет, все равно бы приобщили к делу.

— Вы говорили, Русланбеку Хусаинову подкинули пистолет. Как это было?

— «Место встречи изменить нельзя» смотрели? Эпизод с Жегловым и Кирпичом помните? Здесь то же самое. Только не кошелек, а пистолет.

— Где Хусаинова повязали?

— На улице, когда вышел из дома. Охранника, который с ним был, оттерли. К Русланбеку подошли двое. Один взял за руки, второй засунул в карман пистолет. Отвели домой, провели обыск, зафиксировали изъятие оружия, возбудили уголовное дело. Но вскоре закрыли, когда выяснилось, что этот пистолет в других уголовных делах фигурирует. Хусаинов понял — пора валить. И транзитом через Украину отбыл во Францию. А я написал рапорт министру обороны Сергееву. Предупредил и Павла Грачева: «Наркотики не употребляю, оружия у меня нет. Если что-то из этого обнаружат в моих карманах, знайте — подбросили». Когда возникали острые моменты, Грачев всегда был рядом.

— Что за моменты?

— В разгар чеченской войны как было? Тормозит гаишник, рядом вторая машина. Оперативное сопровождение. Вот этих людей я и опасался. Когда проверкой документов не ограничивалось, начинался досмотр автомобиля, придирки, тут же набирал Грачеву. Либо Сергееву. Чтобы были в курсе, если у меня «случайно» найдут наркоту или пистолет.

— Ходили с охраной?

— Около года. Понятно, она не спасет, если за тобой охотится профессиональный киллер. А вот на улице от дураков защитить может. Обо мне ведь в газетах сочиняли такое, что волосы становились дыбом. Дескать, мы и войну в Чечне развязали, и боевиков финансируем...

— Были ситуации, когда благодарили судьбу за то, что у вас появилась охрана?

— Ни разу. А избавился от нее, как только продали клуб.

Схема
— О том, что вы спонсируете террористов, писала газета «Версия».

— А еще, что я убил Зию Бажаева и Артема Боровика, расстрелял в Чечне Сергиево-Посадский ОМОН... Никто не задумывался, что с тем же Бажаевым мы в бизнесе вообще не пересекались. Он не лез в наши дела, мы — в его. Ну и какой «конфликт интересов»? Те, кто заказывал эти статьи, действовали по принципу Геббельса: «Чтобы в ложь поверили, она должна быть чудовищной». Я тогда прямо заявил: «Если хоть в чем-то виноват — сажайте в тюрьму. Если нет — оставьте в покое». Уверяю, и меня, и наш бизнес разглядывали через микроскоп. Могли бы к чему-то прицепиться — посадили бы.

— Выступил против вас и бывший министр МВД Анатолий Куликов. Обвинил в том, что каждую неделю вы посылали деньги чеченским боевикам. Это уже другой уровень, не газета «Версия».

— Почему же он не привел конкретных доказательств? Почему не задержал самолет с деньгами? Не знаю, чем Куликов руководствовался... (После паузы.) Я вам расскажу, какая схема была 20 лет назад. В Чечне человек докладывает — мол, взяли вчера боевика, он сообщил: «Нашему движению помогал Шах из Москвы. Владелец ЦСКА». Создается оперативная группа, которая для выяснения обстоятельств направляется в Москву. Дальше многое зависит от того, куда эта группа попадет, под чье влияние. Если есть заинтересованные лица, они говорят: «Берем его в разработку». Устанавливают прослушку, отслеживают твои перемещения. Фиксируется все-все-все...

— Сколько вы пережили уголовных дел?

— Одно-единственное. Обвиняли в том, что финансируем боевиков. Понимаете... В те времена в стране была такая политика, что к чеченцу приходил оперуполномоченный уголовного розыска и говорил: «Ваха, ассалам-алейкум. Есть приказ тебя посадить. Вот патроны, наркотики и оружие. Выбирай. Мы знаем, что ты не виноват. Но мой совет — возьми патроны, будет легче отмазаться». Ваха брал патроны, попадал за решетку. А тот писал рапорт: «Прошу поощрить мою группу, которая задержала Ваху с патронами...»

— Поощряли?

— Обязательно! Премией или очередной звездочкой. А Ваха поступал к следователю, который говорил: «Посадить тебя в любом случае надо. Я напишу, что из трех патронов один испорченный, остальные — настоящие. Возьми на себя. Дадут два года». Ваха соглашался.

— И?

— Следователь направлял дело в суд, тоже получал звездочку. Но! И его, и оперуполномоченного уже не волновало, что теперь будет с этим делом. Оба свою работу выполнили, дальше не их зона ответственности. А суда. Который мог закрыть Ваху на два года. А мог оправдать, вернуть на доследование. От нюансов зависело.

— Так что с вашим уголовным делом?

— Рассыпалось. Когда суд на доследование вернул.

— Как жена и дети все это выдержали?

— Когда наезды усилились, семью отправил в Германию. А то жена каждое утро провожала на работу со слезами на глазах: «Ты на войну идешь...» Жили мы тогда в Ватутинках. Квартира была в двухэтажном кирпичном домике, где раньше при воинской части располагался отдел кадров. Потом перегородки сломали, сделали ремонт — получились квартиры. В двух шагах от армейской базы. Так ее директор в какой-то момент повадился ко мне омоновцев вызывать. Едва я за порог, он к телефону: «Приезжайте срочно! В доме возле базы ЦСКА засели чеченские боевики...» Бойцы тут как тут.

— Устраивали шмон?

— Естественно. Хотя в квартире никого, кроме жены, няни и маленьких детей. Ситуация сама по себе неприятная. Но больше всего я боялся, что кто-то из ребятни залезет под кровать, шевельнется — и омоновец не задумываясь откроет огонь. Узнав, что это происки директора базы, зашел к нему и сказал: «Еще раз вызовешь ОМОН, заикнешься про боевиков — башку сверну». Звонки прекратились.

— Хусаинов после истории с пистолетом сбежал за границу. Что мешало вам поступить так же?

— Этот вариант даже не рассматривал. Бросить родственников, которых из Грозного перевез, я не мог. 76 человек! Понимал — кроме меня их никто не защитит. Была и другая причина.

— Какая?

— Побег означал бы, что я виноват. А я хотел доказать, что совесть моя чиста. Для этого должен был находиться на родине.

— Где сейчас родственники?

— Давно вернулись в Чечню. Периодически навещаю, захожу на кладбище, где похоронены отец и мать.

— Среди клубов, которые вас приглашали, был «Ахмат»?

— Нет.

— С Рамзаном Кадыровым знакомы?

— Нет. Вот его отца хорошо знал. Ахмат-Хаджи приезжал ко мне домой, приглашал на работу.

— Кем?

— Должность со спортом не связана. Я отказался. Потому что пацифист. Последователь учения Кунта-Хаджи Кишиева, который отрицал любую войну, убеждал не отвечать злом на зло. Даже кинжал запрещал носить!

— Как интересно.

— Когда министр обороны Сергеев уговаривал меня принять предложение Кадырова-старшего, ответил так же, как вам сейчас: «Не могу. Я пацифист». Игорь Дмитриевич приобнял: «Был бы ты другим, я бы никогда тебя не назвал сыном...»

Компаньоны
— Сколько вы вложили в футбол?

— Много. Очень! Точную цифру называть хочу.

— Речь, надо думать, о десятках миллионов долларов?

— Ну да.

— При продаже клуба затраты отбили?

— Процентов на 50. Но когда вкладывал в ЦСКА, я и не рассчитывал, что деньги вернутся. В те времена это было нереально.

— За сколько продали клуб?

— Без комментариев.

— Сформулируем иначе — есть ощущение, что ваши компаньоны продешевили?

— Нет. По крайней мере я как один из акционеров получил то, что мне причиталось, и остался доволен.

— Еще вы были вице-президентом федерации дзюдо России.

— И советником у Леонида Тягачева в Олимпийском комитете. В 2004 году закончил свой путь в спорте. Наелся им вот так! Решил — надо нам друг от друга отдохнуть. Но теперь могу вернуться.

— Куда?

— В спорт.

— А точнее?

— В футбол. Зовет один клуб. Скоро все узнаете. Я люблю футбол, меня тянет! Так что на распутье: то ли заниматься бизнесом в Берлине, то ли еще раз зайти в футбол.

— Ваше финансовое состояние позволяет стать инвестором клуба?

— Сегодня таких возможностей у меня уже нет.

— Когда-то мы Сергея Юрана спросили: «Есть у вас миллион долларов?» Он усмехнулся: «Присутствует». Как ответите вы?

— Отсутствует!

— Куда делся?

— Как в анекдоте: «Где деньги?» — «В мешках» — «А где мешки?» — «Под глазами...»

— Вы обнулились?!

— Был и такой момент. Сейчас не бедствую, но ситуация непростая.

— Объясните, что произошло?

— В 2007-м уехал в Алма-Ату, вкладывался в недвижимость, строительство, накупил земли. А дальше кризис, цены упали в семь раз. С тех пор все стоит. Не знаю, когда Всевышний дорогу откроет...

— Что в Казахстан-то понесло?

— После ухода из ЦСКА лет шесть жил в свое удовольствие. Проводил время с детьми, путешествовал по Европе, о бизнесе даже не помышлял. Какой-то период был в Берлине.

— А там что?

— Друзья.

— Немцы?

— Нет, русские эмигранты. Встречались, пили пиво... Но потом отдыхать надоело. Захотелось что-то поменять, заняться бизнесом. Алма-Ату выбрал, поскольку там тоже много друзей. Когда-то служил в тех краях, боролся за Казахстан. В общем, не на пустое место ехал. Ну а в 2012-м вернулся в Москву.

— Как сложилась судьба владельцев того ЦСКА?

— Трубицын, Хусаинов и я ровесники, все родились в 1965-м. Хусаинов после Франции перебрался в Казахстан. Как-то отправился отдыхать в Эмираты, там остановилось сердце. Сделал бы кто-то рядом искусственное дыхание — пришел бы в себя! А все перепугались, ждали «Скорую». Та ехала десять минут — за это время умерло серое вещество мозга. Впал в кому, уже не вытащили.

— Трубицын?

— Жив-здоров. В Москве у него сеть магазинов. Жизнь нас развела, но отношения нормальные. Можно через газету его поздравить?

— С сетью магазинов?

— С днем рождения — в конце января исполнилось 55! От души поздравляю!

— Вам 55 в июле.

— Для мужчины — отличный возраст. Ты уже знаешь, что можно, а что — нельзя. Живешь в гармонии с душой и телом. У меня все хорошо. Видите, друзья не забывают, телефон разрывается... Это прекрасно!

Его мобильник действительно гудел не переставая. Дадаханов взглянул на часы, поднялся:

— Извините, мне пора. Мулла ждет, уже несколько раз звонил. А мулле отказывать нельзя. Было приятно встретиться, пообщаться, вспомнить молодость. Славные были времена!

«Спартак» выиграл дублем
 

https://www.kommersant.ru/doc/4066066
Два гола Самуэля Жиго обеспечили ему победу над ЦСКА

Газета "Коммерсантъ" №148 от 20.08.2019, стр. 12
Шестой тур чемпионата России завершился самым принципиальным и востребованным в отечественном футболе противостоянием. «Спартак» на своем стадионе обыграл — 2:1 — ЦСКА в щедром на неожиданные сюжетные повороты матче благодаря дублю защитника Самуэля Жиго.

Главное отечественное дерби очень долго не давало явных намеков на чей-то перевес. В первые четверть часа мог возникнуть соблазн поставить на «Спартак». Тонус, на котором он за четыре дня до матча с ЦСКА одолел в квалификации к Лиге Европы «Тун», никуда не делся, и спартаковцы смотрелись живо. Андре Шюррле, вообще, кажется, был везде — справа, слева, в центре.

Впрочем, злой соседкой этой живости была суета. Незадачливости в спартаковских атаках было ровно столько же, сколько скорости. А самым запоминающимся эпизодом в эти четверть часа с участием Шюррле был тот, в котором он, в очередной раз разрезая рывком поперек штрафную и уже собираясь бить, воткнулся в своего партнера Гуса Тила и был вынужден уступить тому удар, получившийся неопасным.


Тил, в чьи обязанности вроде бы входит контролировать опорную зону, вскоре очутился напротив ворот в куда более удобной ситуации. И снова с по-настоящему опасным ударом не сложилось. Как не сложилось с ним у форварда ЦСКА Федора Чалова, упершегося в голкипера «Спартака» Александра Максименко.

Вскоре у того же Чалова был уже абсолютно грандиозный момент.

Почти все хорошее, что ЦСКА создавал на чужой половине, он создавал, подключая, как это часто бывает, правый фланг, Марио Фернандеса.
И новое подключение обеспечило Чалову возможность пальнуть с расстрельной дистанции, на убой. Палил он даже дважды, но оба раза на пути мяча барьером вставали спартаковцы — защитник Андрей Ещенко и Максименко.

Поводом пересмотреть расклад в пользу ЦСКА был не только этот момент, а то, что за ним последовало. После него армейцы очень недурно пожимали «Спартак», прессинговали. С переходом центральной линии у хозяев возникали колоссальные проблемы. И несчастье с Дмитрием Ефремовым, которому после столкновения с Самуэлем Жиго пришлось покидать поле, армейский рисунок не испортило. ЦСКА производил впечатление команды, которой удалось нащупать способы доставлять соперникам постоянный дискомфорт.

Однако перед перерывом «Спартак» голову все-таки поднял. И Шюррле опять рассек армейскую защиту, направляясь в сторону Тила. Голландец, несмотря на то что, подстраиваясь под пас немца, едва не упал, нанес неприятный для голкипера ЦСКА Игоря Акинфеева удар — сильный, такой, что, угоди он в угол, скорее всего, означал бы взятие ворот. Но в угол Тил не попал.

Дальше было еще веселее. ЦСКА, отдохнув, казалось, добавил в злости, плотности.

Это было уже похоже не на поддавливание, как в середине первого тайма, а на полноценное давление: вот-вот — и спартаковская защита затрещит. Но треснула защита армейская.
Гол родился из армейской атаки, из потери Николы Влашича, после которой «Спартак» развернул удивительно резкий выпад. Его финал исполнили Андре Шюррле и каким-то образом успевший примчаться вперед центральный защитник Самуэль Жиго. Шюррле вырезал классную мягкую передачу чуть назад, а Жиго, нырнув, классно переправил ее головой в ворота впритык к стойке.

А следующая пятиминутка была пятиминуткой натуральной армейской паники. ЦСКА переваривал ЧП с трудом, и то, что не пропустил еще,— заслуга исключительно Игоря Акинфеева. Голкипер взял два не просто сложных, а «мертвых» удара — от того же Жиго и Зелимхана Бакаева.

А придя в себя, ЦСКА отыгрался. Его наскок смотрелся захлебнувшимся — спартаковцы, попотев, вынесли мяч подальше от штрафной. Однако там, в двух с половиной десятках метров от ворот, его подобрал Марио Фернандес, а его мощный выстрел, слегка задев Жиго, ввинтился в дальний нижний угол.

Без обязательного, какие бы нормы, регламенты и законы ни принимались, элемента любого дерби с участием «Спартака» и ЦСКА — файеров на трибунах — в понедельник, конечно, не обошлось. Дым от них был густым и не рассеялся за те несколько минут, на которые арбитр Сергей Карасев прервал матч. А телеоператоры с удовольствием наводили камеры на Жиго: ему на бровке капали чем-то в слезящиеся глаза… Дым еще висел над спартаковским стадионом, когда его хозяева подавали угловой, и мяч через отскоки пробрался к вратарской, где его караулил все тот же Жиго. Дубль он все-таки оформил.


Дым продолжал висеть над стадионом и во время штурма, устроенного в ответ на французский дубль армейцами. Ярости, страсти в нем было в изобилии. Хладнокровия, расчета — немного меньше. «Спартак» удержал победу и благодаря ей опередил в турнирной таблице ЦСКА, поднявшись из ее серединки в лидирующую группу.

Алексей Доспехов
Шестой тур
«Спартак»—ЦСКА 2:1

Жиго, 59, 79 — Фернандес, 68

Турнирная таблица

В Н П М О
1. «Зенит» 4 2 0 9:2 14
2. «Локомотив» 4 1 1 11:5 13
3. «Краснодар» 4 1 1 10:4 13
4. «Спартак» 3 2 1 8:6 11
5. «Ростов» 3 2 1 10:9 11
6. ЦСКА 3 1 2 5:5 10
7. «Рубин» 3 1 2 4:3 10
8. «Арсенал» 3 1 2 8:7 10
9. «Урал» 2 1 3 9:13 7
10. «Уфа» 2 1 3 8:8 7
11. «Ахмат» 2 1 3 4:8 7
12. «Крылья Советов» 2 0 4 9:9 6
13. «Динамо» 1 2 3 4:6 5
14. «Тамбов» 1 1 4 6:9 4
15. «Сочи» 0 3 3 1:7 3
16. «Оренбург» 0 2 4 6:11 2
Столичное дерби
Два гола Самуэля Жиго обеспечили ему победу над ЦСКА
19 августа московский «Спартак» на своем стадионе обыграл ЦСКА в матче шестого тура чемпионата России по футболу. Встреча завершилась со счетом 2:1. Кадры самого принципиального в отечественном футболе противостояния — в фотогалерее “Ъ”.
https://www.kommersant.ru/gallery/40...foto#id1785706

ВАЛЕРИЙ ГАЗЗАЕВ: БЕЗ ЭМОЦИЙ ЖИЗНЬ МЕРТВА. ФУТБОЛ ТОЖЕ
 

https://cska.in/football/news/text/7...y-georgievich/
Еженедельник "Футбол-Хоккей" №18, 1987 г.

"Не успел я задать первый вопрос, как хозяин кабинета на втором этаже футбольной базы ЦСКА закурил сигарету..."
С этого предложения, придуманного мною по дороге в Ватутинки, и должен был начинаться материал. Однако едва я приоткрыл дверь, как Валерий Газзаев с гордостью произнес:

- Не поверите, но я уже неделю не курю.

- Что, врачи запретили?

- Бросил сам. Без чьих-либо советов и рекомендаций. Решил, что пора избавляться от дурных привычек.

- Вы мне сейчас напомнили Никиту Михалкова, который однажды, когда я предложил ему сигарету, артистично поднял руки вверх со словами: "Спасибо, но должен же я в этой жизни хотя бы что-нибудь не делать!"

- А я вот 30 лет назад совершил, наверное, свою самую большую ошибку, когда первый раз затянулся.

- Но от тренеров вы это, полагаю, тщательно скрывали. Зато когда сами стали тренером...

- Пачка за игру уходила. А за день - две с половиной, а то и три.

- И как себя чувствуете без никотина?

- Да вроде бы нормально. Но в любом случае обратного пути нет - я же слово дал. А мужчина, бросающий слова на ветер, сразу же теряет уважение.

- А каким образом его можно завоевать?

- Правильными поступками: по отношению к семье, друзьям и на работе. Нельзя терять достоинства и своего лица ни при каких обстоятельствах. Разошлись пути с человеком, которого ты считал близким, - не говори о нем за спиной ничего дурного. Никогда никого не предавай и не подставляй. Ни в каких ситуациях не опускай руки - борись до конца.

- Вы начали с семьи...

- И это не случайно. Помню, только женился, и мой друг с нелегкой судьбой как-то сказал: "Самое сложное и тяжелое в жизни - содержать семью". Помните, как у Экзюпери: "Вы в ответе за тех, кого приручили". Так и ты - в ответственности за жену, детей, которых должен поставить на ноги и воспитать на собственном примере.

- А кому обязаны тем, что стали именно таким, каким вас знают родные и друзья?

- Прежде всего родителям. Да и влияние двора и улицы тоже сыграло роль.

- Каким вам видится детство с расстояния прожитых лет?

- У меня было счастливое детство. И все благодаря родителям. Не знал, что такое выйти из-за стола голодным. Но чтобы на этом столе с утра лежала буханка хлеба и стояла бутылка молока, мама поднималась в четыре утра и шла в магазин. А у прилавка нужно было еще длиннющую отстоять очередь. А еще родители делали, по-моему, невозможное, чтобы дать нам, детям, полноценное образование. Они - великие труженики, хотели, чтобы мы приносили пользу людям, с уважением относились к старшим, заботились о стариках. Прошли годы, и я, уже будучи отцом, не раз повторял эти на первый взгляд прописные истины своим детям.

- Вы родились и выросли на Северном Кавказе. Как бы в нескольких словах сформулировали самый важный закон гор?

- Никогда не урони честь и достоинство. Настоящий джигит лучше умрет стоя, чем будет жить на коленях.

- Вы упомянули о своем дворе. Каким он был?

- Очень спортивным. Нас не баловали игрушками. Зато во дворе был футбольный мяч. Один на всех. После школы мы забрасывали портфели домой и - гурьбой на улицу. За учебники садились тогда, когда уже мяча в сумерках не видно было.

- Под влиянием учителей, в том числе и футбольных, тоже формировался ваш характер? А вашим первым тренером был Цаликов, я не ошибаюсь?

- Да, Муса Данилович был моим первым тренером в футбольной школе и в команде мастеров "Спартака" из Орджоникидзе (ныне - Владикавказ. - Прим. Л.Т.).

- Всегда играли в нападении?

- Никогда на поле амплуа не менял. Как и в жизни не изменял своим принципам.

- Однако многие считают, что за последнее время вы заметно изменились.

- Мне об этом уже приходилось слышать. Но разве может человек стать другим за считаные месяцы?! Другое дело, что с годами ты мудреешь. Но это ведь естественный процесс. Так вот, не Газзаев изменился, а отношение к нему. Взять ваших коллег, журналистов. Им же надо как-то объяснить, почему тренер, в чье сердце они еще вчера выпускали одну ядовитую стрелу за другой, сегодня, неожиданно для них, добился успеха.

- А ваше отношение к журналистам также "дало крен" в лучшую сторону?

- Да я всегда доброжелательно и с пониманием относился к представителям вашей профессии. Но при этом не стеснялся высказывать свое мнение - независимо от того, нравится оно кому-то или нет. Да, другой человек на моем месте, вероятно, промолчал бы. Но я такой, какой есть, и меня уже не переделать.

- В свое время я позволял себе неодобрительно высказываться в адрес Валерия Лобановского по поводу его "выездных моделей" и "гроссмейстерских ничьих". И он совершенно не обижался. Больше того, при встрече каждый из нас аргументированно доказывал свою правоту.

- Что ж, каждый журналист имеет право на свою точку зрения. Но давать категорические оценки, рассуждать об игре, а при этом лишь поверхностно знать, что происходит с командой или с игроком, - разве это профессионально? К примеру, не вы, а я каждый день работаю с братьями Березуцкими с тех пор, как они пришли в ЦСКА. И после первых же занятий увидел в них одаренность. А вскоре обратил внимание, как они быстро прогрессируют. Но на этих двух молодых парней обрушился водопад критики, причем связанной не только с игрой. Журналисты позволяли себе унижать их человеческое достоинство. Вы можете быть не согласны с методами моей работы и вправе говорить об этом. А рассудить нас может только результат. И вот мы становимся чемпионами. Но, оказывается, "без чемпионской игры". Возникает вопрос: а какую же игру тогда показывали остальные? На самом же деле в 2003 году (как, впрочем, и в нынешнем) я строил игру, исходя из возможностей футболистов. А возможности Попова и Вагнера совершенно разные. Так же, как Шершуна и Игнашевича или Соломатина и Жиркова. Или Яновского и Карвалью. И, наконец, возможности вчерашних и сегодняшних Березуцких опять-таки разнятся.

- Что там говорить, братьям доставалось от нас, журналистов, больше, чем кому бы то ни было. И, естественно, тренеру, который упорно продолжал ставить их в состав да еще привлек в сборную. Что это - вера в игроков, тренерское чутье или дух противоречия?

- А как вы считаете - появится дух противоречия после того, как прочитаешь: дескать, Березуцких можно ставить только тогда, когда все остальные защитники в ЦСКА умрут... Но вовсе не в эмоциональном порыве я продолжал доверять братьям. Видел их перспективу и, указывая на ошибки, которые они совершали, старался помочь их устранить.

- Как раз недавно и Алексей, и Василий говорили мне, что поддержка Газзаева в тот период имела для них особенно большое значение. А в чем она еще проявлялась?

- Я часто и подолгу беседовал с ними. "Самое главное, что тренер в вас верит" - вот основной лейтмотив наших разговоров. И еще процитировал как-то булгаковского профессора Преображенского, который рекомендовал для лучшего самочувствия не читать с утра советских газет.

- Словом, вы выполняли функции психотерапевта.

- В какой-то степени. По крайней мере неоднократно повторял им: "Сегодня я страдаю так же, как и вы. Но вы талантливые молодые люди. Только надо работать на тренировках до седьмого пота. И мы со временем докажем нашу правоту". Посудите сами: прежде чем ребенок появляется на свет, плод развивается в чреве матери девять месяцев. Это закон природы. И в футболе есть свои законы. Уметь ждать - едва ли не самый важный из них. По крайней мере для тренера.

- А если бы Березуцкие не заиграли? В конце концов футбол знает немало примеров, когда тот или иной футболист с незаурядными данными неожиданно останавливается в росте. Что тогда?

- Конечно, это был бы удар по моей тренерской репутации. Как и в истории с 17-летним Акинфеевым, ошибись я в нем. Ведь никакой гарантии в подобных случаях тебе никто не даст. И тренер, даже видя перспективу в игроке, конечно, рискует, предоставляя ему место в составе. Но разумный риск лично у меня всегда берет верх над инстинктом самосохранения. И когда ко мне в руки попадают такие талантливые игроки, как Березуцкие, Акинфеев, Жирков, Карвалью, Красич, моя задача - развить их сильные качества. А без доверия это невозможно.
- Великий Тарасов, доверив ворота 17-летнему Третьяку, обратился к своим титулованным игрокам: "За Владиком надо ухаживать, как за девушкой. Вас много, а он один". По словам Акинфеева, вы тоже его оберегали.

- Я дозировал его нагрузки. Психологические в первую очередь. Да, дебют в Самаре получился блестящим. Но вскоре была ничья в Элисте - 2:2, которую не занесешь Акинфееву в актив. Как, впрочем, и всей команде. Но я ему дал отдохнуть не потому, что пропустил два мяча, а потому, что видел, что он устал. Нечто подобное на первых порах происходило и с Березуцкими. И по этой причине они далеко не всегда появлялись на поле вместе. А иной раз оба пропускали игры. Но время все равно работало на них и на меня - они ведь росли.

- Но кто знает, какой лимит отпущен тренеру. Сроки его контракта, как показывает практика, носят весьма условный характер. И вы вполне могли передать открытых вами одаренных игроков в руки своего коллеги.

- Безусловно. Нечто подобное произошло в национальной сборной. Кто сегодня защищает ее цвета? Братья Березуцкие, Акинфеев, Игнашевич, Алдонин, Аршавин, Кержаков... Это я открыл для них зеленый свет в свою заметно омоложенную команду, ибо понимал: настал черед этой плеяды, которая в ближайшем будущем должна заявить о себе всерьез. И надо было, сказав спасибо многим игрокам сборной предыдущего поколения, делать ставку на молодежь.

- Но Валерий Карпин мог бы вам помочь на этом революционном этапе, как помог, к примеру, Виктор Онопко.

- Мог. Хотя бы потому, что Карпин настоящий профессионал и лидер по духу. Кстати, я иногда ему звоню в Испанию и консультируюсь по вопросам, которые меня интересуют. Но тогда при встрече на Кипре он честно признался: "Валерий Георгиевич, хочу все усилия сосредоточить на работе в клубе". И я по-человечески его понял.

- Ну а вы, на мой взгляд, наоборот, если бы могли целиком и полностью сконцентрироваться на работе в сборной, то, возможно, трудились бы в ней по сей день.

- Возможно. И сегодня, после того как на собственной шкуре испытал все "прелести" совмещения, могу твердо заявить: тренер сборной не должен работать в клубе. Впрочем, к этому выводу пришел еще до матча с Израилем, после которого и подал в отставку. Поскольку начал понимать: разрываясь на два фронта, добиться положительного результата на обоих очень тяжело. Больше того, при этом существует шанс не выполнить задачу ни там, ни здесь. Ведь неудача в клубе отражается на твоей деятельности в сборной, и наоборот. Словом, на твои плечи ложится непосильная психологическая ноша.

- И вы приняли решение в пользу клуба?

- Да. И, как видите, не зря. Хотя, как известно, нет правил без исключений. Помните, как Лобановский переезжал вместе с десятью игроками киевского "Динамо" из Конча-Заспе в Новогорск? При таком варианте совмещение возможно. При всех остальных - нет.

- В августе 2003-го вы приняли действительно верное решение. Но это выяснилось позже. А в тот момент могли просто психологически сломаться, и вам уже трудно было бы повести за собой клубную команду.

- К тому времени я прошел уже через многие испытания и отчетливо понимал: все гладко в жизни не бывает. Да и за саму жизнь человеку приходится бороться не только тогда, когда он находится на больничной койке в критическом состоянии. Борьбу эту ведешь ежедневно, ежечасно, ежеминутно. А заключается она в том, чтобы отстаивать свои позиции и свою линию. Конечно, при первой же серьезной неудаче или при проявлении несправедливости по отношению к тебе можно махнуть на все рукой. Но тогда и все твои мечты моментально рушатся. А это самое страшное.

- Так кто же сильнее - человек или обстоятельства?

- В идеале человек должен быть сильнее любых обстоятельств. Или как минимум стремиться к этому.

- Восемь лет назад в Валенсии я спросил у Хорхе Вальдано: "Благодаря чему сборная Аргентины выиграла чемпионат мира 1986 года?" "Дело в том, что у нас в команде было 20 нормальных людей и один ненормальный. Он и выиграл нам чемпионат" - услышал я в ответ. Понятно, что Вальдано имел в виду своего друга Марадону с его непредсказуемыми действиями не только на поле, но и за его пределами.

- Марадона - личность. В политике, истории, бизнесе, спорте все определяют исключительно личности. Да, у них сложнейший, а порой и невыносимый характер. Но без этих уникумов жизнь была бы серой. Она вообще остановилась бы в своем развитии.

- Но как находить тренеру общий язык с такими неординарными людьми?

- Надо не только беседовать с ними, но и прислушиваться к ним. Однако грести мы должны в одном направлении, которое определяет все-таки тренер. Но прежде или постепенно необходимо обратить игроков в свою веру. Только

Столичное дерби
 

https://www.kommersant.ru/gallery/40...foto#id1785706
Два гола Самуэля Жиго обеспечили ему победу над ЦСКА
19 августа московский «Спартак» на своем стадионе обыграл ЦСКА в матче шестого тура чемпионата России по футболу. Встреча завершилась со счетом 2:1. Кадры самого принципиального в отечественном футболе противостояния — в фотогалерее “Ъ”.

Минько: мне всегда было комфортно в ЦСКА
 

https://cska.in/football/news/text/3...ortno-v-tsska/

Экс-защитник, а ныне тренер молодёжной команды ЦСКА Валерий Минько — о своей карьере и нынешних молодых «армейцах».

Валерий Минько для ЦСКА человек знаковый. В «армейскую» команду попал в 17 лет и отыграл в ней 13 сезонов. Стал чемпионом СССР, а позже серебряным и бронзовым призёром чемпионата России. А после окончания игровой карьеры вернулся в родной клуб, где сначала работал тренером в «армейской» школе, а сейчас помогает в молодёжной команде своему хорошему другу Александру Гришину.

В бытность игроком Минько запомнился прежде всего как настоящий боец. Никогда ни на что не жаловался. В 1993 году, во время матча за молодёжную сборную России получил страшную травму — разрыв почки. Но он не только не бросил футбол, но и почти целый десяток лет после этого играл на стабильно высоком уровне.

С Валерием мы встретились в турецком городе Белеке, где проводили сборы тренеры, учащиеся на лицензию А. «Без лицензии сейчас нельзя присутствовать на тренерской скамейке даже в молодёжной команде, — рассказал он. — Но для меня в любом случае эти курсы очень интересны и полезны. На них я получаю информацию, которая обязательно должна пригодиться в будущем».
За победу над «Барселоной» обещали по 20 тысяч долларов. Но получали их мы в течение трех лет, с выездами за границу. То во французских франках, то в швейцарских, то в немецких марках. И то в итоге нам заплатили не все из того, что полагалось.
«КОГДА САДЫРИН ПРИГЛАСИЛ В ЦСКА, Я БЫЛ В ШОКЕ»

— Вы почти всю жизнь провели в одной команде. Для современного футбола — редкость. Что думаете о футболистах, которые за карьеру меняют по 15 клубов?

— Я не вправе кого-то осуждать. Каждый сам выбирает свой профессиональный путь. Мне было комфортно в ЦСКА. Отличные отношения с ребятами, с руководством. Не видел смысла что-то менять.

— Вы из Барнаула. Помните, как попали в ЦСКА?

— 1989 год. Юношеская сборная СССР, за которую я выступал, проводила с «армейцами» контрольный матч. ЦСКА тогда выступал в первой лиге. Мы проиграли 1:4, но после игры ко мне подошёл главный тренер «армейцев» Павел Фёдорович Садырин и предложил перейти к ним. Я был в шоке. Не столько из-за самого предложения, сколько из-за того, что его сделал сам Садырин. Для меня, 17-летнего пацана, это было что-то невероятное. Поначалу каждая тренировка была мини-стрессом. Выходишь на поле, а рядом с тобой два олимпийских чемпиона — Фокин и Татарчук, другие опытные ребята — Брошин, Кузнецов.

— Пихали вам, «зелёному»?

— Ну, а как без этого? Но при этом поддерживали, во всём помогали — и на поле, и в быту. У нас тогда был сумасшедший коллектив. Такие отношения переносились и на футбол. На каждый матч выходили предельно заряженными, отмобилизованными.

Финал Кубка вслед за радостью принёс горе. В ночь после игры на машине разбился наш вратарь Миша Ерёмин. Но трагедия ещё больше сплотила ребят. Мы на могиле Миши поклялись выиграть золото и выполнили своё обещание. В тот год ЦСКА на все сто процентов заслужил чемпионство. По составу, по игре, по отдаче.

— Стать чемпионом союза в 20 лет — грандиозное ощущение?

— Я как раз не ощутил, что мы совершили нечто фантастическое. Ну стали и стали… Мы, молодые, и вовсе думали, что таких побед у нас ещё будет навалом. Теперь я прекрасно понимаю радость тех ребят, которые выиграли золото. Потому что это останется с тобой на всю жизнь.

— У Садырина тогда тоже был пик карьеры. А дальше не заладилось. Как думаете, почему?

— Может быть, его подкосил скандал в сборной. С другой стороны, Павел Фёдорович всегда был целеустремлённым человеком, который умел преодолевать трудности и никогда не перед кем не прогибался.

— Садырина очень многие игроки вспоминают с теплотой.

— Я не исключение. Мне он запомнился в первую очередь весёлым и жизнерадостным. К футболистам всегда относился позитивно. Мог и сильно отругать, но потом всегда подходил и объяснял твою ошибку. И удачно пошутить ему всегда удавалось. Даже если до этого ты обижался, конфликт моментально исчерпывался.

— Игроки ЦСКА, знаю, каждый год ездят к Садырину на могилу.

— На день рождения и день смерти. Иногда какие-то ребята не успевают, потому что находятся в поездках со своими командами. Тогда мы договариваемся и переносим встречу на два-три дня.

Финал Кубка России — 1993. Армеец Валерий Минько против торпедовца Игоря Чугайнова
«ПРЕМИАЛЬНЫЕ ЗА „БАРСЕЛОНУ“ НАМ ОТДАВАЛИ ТРИ ГОДА»

— После развала СССР ЦСКА резко потерял свои позиции. Тяжело было с этим смириться?

— Это было предсказуемо. Почти все стержневые игроки разъехались по европейским странам. Это можно понять, ребятам надо было зарабатывать. Но в команде в итоге осталась практически одна молодёжь. А так быть не должно. Кто-то из опытных футболистов всегда нужен в коллективе, чтобы передавать свой опыт и направлять молодых.

— Зато у вас была «Барселона»…

— Ну да. Миг настоящего футбольного счастья. В Москве сыграли 1:1. Но в Испании уже к 20-й минуте горели 0:2. Это, думаю, «Барселону» и сгубило. Соперники посчитали, что дело сделано, и расслабились. Но мы в конце первого тайма отыграли один мяч, потом второй, вслед за ним третий. И «Барселона» уже не смогла собраться. Считаю, что она сама себе проиграла тот матч.

— Какие премиальные получили за ту победу?

— Обещали по 20 тысяч долларов. Но получали их мы в течение трёх лет, с выездами за границу. То во французских франках, то в швейцарских, то в немецких марках. И то в итоге нам заплатили не всё из того, что нам полагалось.

Об этих 20 тысячах долларов за день до игры объявил начальник команды Виктор Мурашко. А после игры Олег Сергеев в раздевалке сразу напомнил: «Ну что, Виктор Яковлевич, когда платить будете?» Но Мурашко всё равно был безумно счастлив. До сих пор перед глазами картинка, как он катится по газону «Ноу Камп» на своём кашемировом пальто.

— Сегодня 20 тысяч долларов можно получить за одну игру.

— Ну так и времена другие, футбол другой. Всё изменилось. Деньги колоссальные крутятся. Я не завидую нынешнему поколению ребят, а радуюсь за них. Век футболист короток. Пусть зарабатывают.

— В середине 1990-х, после прихода в ЦСКА Александра Тарханова, пошёл новый виток отъезда «армейских» игроков за границу. В «Сарагосу» уехал Радимов, в «Расинг» Файзулин.

— Мне Тарханов предложил переехать в «Альбасете». Но я посмотрел на уровень команды и решил не дёргаться. Не то чтобы испугался заграницы — я не из пугливых. Просто предположил, что прогрессировать в такой команде я не буду. Считаю, поступил правильно. А вот после группового этапа Лиги чемпионов, в 1993-м, у меня были предложения от трёх команд немецкой бундеслиги. Но тогда ЦСКА хотел за меня слишком много.

— Сколько?

— Миллион долларов. Для защитника по тем временам это было дороговато.

— В 1996 году в ЦСКА происходил передел собственности. В итоге появились две «армейские» команды — одна под руководством Тарханова, вторая — Садырина. Тарханов позвал с собой лучших игроков. Почему вы не оказались в их числе?

— Александр Фёдорович звал меня, но я был в долгу перед руководством военного ЦСКА. Оно очень сильно поддержало меня, после того как я лишился почки в 1993 году. Мне дали квартиру, обеспечили лечение, и главное — предоставили шанс снова попробовать себя в футболе. А могли ведь вообще выкинуть из команды на помойку. Я не мог подвести этих людей и уйти. Хотя перед Тархановым мне тоже было по-своему неудобно. Тем более что я считал его очень сильным специалистом.

— Помните, как получили эту злосчастную травму?

— Мы играли в Греции за «молодёжку». Пошла верховая подача. Меня подтолкнули, немного потерял координацию. И тут в меня врезался наш вратарь, Саша Помазун. Почувствовал очень сильную боль. В раздевалке спросили: «Играть сможешь»? Я ответил: «Да». Мне как-то неудобно было жаловаться. Я думал, у меня просто сильный ушиб. А после игры меня повезли в греческую клинику. Сдали анализы, сделали УЗИ. И оно показало, что почка разорвалась на три части.

ЦСКА образца 1996 года. Слева направо: Дмитрий Тяпушкин, Евгений Бушманов и Валерий Минько

— Сейчас та травма как-то даёт знать о себе?

— Никаких проблем. Я и в футбол с ребятами играю, в молодёжной команде исполняю роль нейтрального, и за ветеранов иногда бегаю. Всё нормально. А в игровые годы мне просто предоставляли лишний выходной.
ДОЛМАТОВ СКАЗАЛ: «Я ПОСТАРАЮСЬ СДЕЛАТЬ ИЗ ВАС КОМАНДУ»

— В 1991 году вы стали чемпионом, но тон в команде задавали опытные бойцы. Следующую медаль вы завоевали только в 1998-м. Тот сезон — лучшее, что было в вашей карьере?

— Думаю, да. С приходом в ЦСКА Олега Долматова мы провели великолепный второй круг.

— Были 15-ми — стали вторыми. Сказка?

— Впоследствии о том сезоне ходило много слухов. Нехороших. Но я считаю так: есть доказательства — найдите документы, принесите и покажите! Что попросту языком болтать? Бабки за углом тоже много чего рассказывают. Мы в любом случае тогда выходили на матчи и бились от ножа.

— А за Садырина, получается, не бились? Опять-таки ходили слухи, что некоторые футболисты плавили тренера.

— Не было такого! Упаси бог, чтобы мы плавили Пал Фёдорыча.

— Почему тогда на предсезонке команда бежала и громила всех, а после этого повалилась?

— В тот год у нас были проблемы в коллективе. Команда разбилась на группировки. Доходило до того, что мы ездили на шашлыки в Крылатское и две разные группы сидели на двух разных берегах озера. Причины этому были, но я не хочу о них говорить.

— Что изменилось с приходом Долматова?

— Наверное, кое-кто понял, что сейчас запросто может вылететь из команды. Когда Долматов пришёл в ЦСКА, он первым делом сказал: «Не понимаю, как вы с таким составом идёте на 15-м месте. Смотрю — и не верю. Но я попытаюсь сделать из вас команду». Долматов — очень сильный тактик. Тогда он ввёл ноу-хау — игру в линию. Всем стало интересно, он нас по-спортивному завёл, мотивировал. Мне очень жаль, что он сейчас не востребован.
«ГАЗЗАЕВ УБРАЛ ВЕТЕРАНОВ, НО У МЕНЯ НЕТ НА НЕГО ОБИДЫ»

— С ЦСКА вы расстались в конце 2001-го, когда в команду пришёл Валерий Газзаев и привёл с собой группы молодых игроков. Тяжёлый был момент?

— Мы, ветераны, уже всё понимали. Опытные футболисты такие моменты обычно чувствуют, просчитывают. Мы знали, что в ЦСКА грядёт омоложение команды и придётся куда-то уйти. Меня Олег Долматов пригласил в «Кубань». Я с удовольствием согласился. Тем более что Газзаеву я был уже не нужен. Евгений Леннорович Гинер вызвал меня в свой кабинет, сделал предложение, но я о нём уже знал, поэтому сразу ответил согласием. Приятно было слышать, что меня всегда тут ждут. Гинер сказал, что после окончания карьеры я могу вернуться и мне дадут работу — или в школе, или в селекционном отделе. В итоге я снова был в ЦСКА уже через год.

— А за «Кубань» провели всего три матча.

— Получил травму в матче с питерским «Динамо». Под меня подкатился молодой мальчик. Как итог — полный разрыв внутренней боковой связки плюс два мениска. Восстановление, увы, прошло не гладко. И я решил закончить.

— Психологически было тяжело?

— Очень! После этого я во сне ещё года три в футбол играл.

— Когда ЦСКА принял Газзаев, он провёл с вами какую-то беседу?

— Нет. А зачем? Я могу понять, если тренер расстаётся с молодым футболистом. Его надо подбодрить, объяснить, что впереди его ещё может ждать карьерный рост. А опытные футболисты сами всё прекрасно понимают. У меня не было никаких обид на Газзаева. Если приходят сильные люди, они и должны играть. А я в любом случае не хотел сидеть на лавочке — даже если бы меня оставили.

— В ЦСКА сейчас работает много ребят из ЦСКА 1990-х. Вы, Боков, Корнаухов, Варламов, Гришин.

— А ещё Карсаков, Аксёнов. Приятно, что Евгений Леннорович поддерживает этих ребят, даёт им шанс проявить себя в новом амплуа. И ребята стараются отплатить за доверие профессиональной работой. Мне кажется, клубный патриотизм — не пустые слова.

— Разве что Семака в ЦСКА не хватает. Вы сейчас виделись с ним на сборах ВШТ в Турции. Не переманивали его в «армейский» клуб?

— Сергей Богданович — фигура элитная (улыбается). Да и зачем его сейчас переманивать? У него на данный момент отличный вариант в «Зените». Работа со Спаллетти — шанс вырасти в отличного тренера. Но если в «Зените» у него не сложится, мы все, разумеется, счастливы были бы видеть Семака в ЦСКА.
«ЙЕЛЛЕ ГУС ХОТЕЛ ОТЧИСЛИТЬ БАЗЕЛЮКА»

— Молодёжной командой, в которой вы работаете, руководит Александр Гришин. Когда он был футболистом, многие считали его главным балагуром и шутником в команде. Но это не помешало ему стать тренером, который способен добиваться определённых успехов.

— Саша всегда был умным и начитанным. С ним приятно общаться. Что же касается его позитивного отношения к жизни, разве это минус? Люди смотрят на него и понимают, что не всё так плохо в жизни. Он до сих пор умеет удачно пошутить. Может порой такой анекдот перед тренировкой рассказать, что ребята животы надрывают. Саша — очень чуткий психолог. Бывает, у меня плохое настроение, но когда я его вижу, негатив моментально превращается в позитив. Тем более когда он траванёт тебя пару раз или анекдот расскажет. Такие люди тоже должны быть. Без них мир был бы чёрно-белым.

— Вам интересна ваша работа?

— Очень. Я всегда к этому шёл. С 26 лет начал конспектировать наши тренировочные занятия — сначала Тарханова, потом Садырина, Долматова. Поэтому я и выбрал этот путь.

— Чему учите своих мальчишек?

— В первую очередь мы должны воспитать их личностями и патриотами своей страны. Второе — культура — как в быту, так и в футболе. Если мальчик организованный в обычной жизни, значит, он будет таким же и на поле. Ну и, конечно, футбольные аспекты — техника, тактика.

— Когда ждать основательного пополнения ЦСКА своими воспитанниками?

— Сложный вопрос. Но молодёжи надо доверять. А если не давать ей шансов, то ничего из ребят не получится. В 18 лет в основной команде могут заиграть только вундеркинды, вроде Щенникова или Акинфеева. Но при этом есть люди, которых нужно подводить к составу постепенно.

— Какими видите перспективы в основной команде Базелюка, который в прошлом году получил приз «Первая пятёрка»? И как он дорос до основы?

— Костя и в юношеском футболе выделялся. При таком росте был координированным и достаточно техничным. При этом обладал поставленным ударом с левой ноги. Но был период, два-три года, когда у него совсем не шло — как раз перед выпуском. Голландец Йелле Гус, который тогда руководил школой ЦСКА, сказал прямо: надо отчислять. Но тут вмешался Александр Сергеевич Гришин и сказал: «Мы попробуем из Базелюка что-то слепить». В молодёжной команде он у нас был два года. Какие методы к нему только не применяли: и разговаривали, и объясняли, а в конце поставили вопрос жёстко: «Не начнёшь проявлять себя и прогрессировать — будем прощаться». Но в то же время работали с ним индивидуально, оставались после тренировок, объясняли различные технические аспекты. В конечно итоге так вышло, что он выстрелил. Значит, не просто так работали. Важно, чтобы ему сейчас доверяли. Конечно, попасть в основной состав ЦСКА тяжело. Надо доказывать свою состоятельность на каждой тренировке. Но теперь очень многое уже зависит от самого Кости.

— Его характер позволяет добиться больших высот в футболе?

— В каких-то моментах он может настроиться и быть упёртым. Но иногда даёт себе слабину. Но в таком возрасте с человеком нужно обязательно работать индивидуально, беседовать.

— На сбор с первой командой ЦСКА отправились и другие молодые игроки — Караваев, Георгиевский, Амбарцумян. Расскажите о них.

— Перспективные ребята. Но всё будет зависеть о того, как они сами поставят себя в команде. Некоторые приезжают и ведут себя скромненько, тихо. Это неправильно. Надо работать с пониманием, что ты приехал сюда что-то доказать. Да, рядом играют знаменитые футболисты, с титулами. Но им не надо смотреть в рот. В бане и на футбольном поле все равны.

— Можно про вчерашних дублёров поподробней? Караваева публика уже видела. Он выходил на поле в матче с «Викторией».

— По характеру Караваев боец. Никогда не уступит в единоборстве, будет бороться до конца. Сразу видно, что парень с характером. Считаю, что с «Викторией» он провёл великолепный матч. Хотя были моменты, когда Тошич не успевал возвращаться назад и он оставался один против двоих. Но ничего, справился, молодец. По крайней мере, видно, что парень хочет, стремится.
Играя за «Кубань», получил травму в матче с питерским «Динамо». Под меня подкатился молодой мальчик. Как итог — полный разрыв внутренней боковой связки плюс два мениска. Восстановление, увы, прошло не гладко. И я решил закончить.

— Создаст конкуренцию Марио Фернандесу?

— На данный момент сделать это ему будет тяжеловато в силу возраста. Но со временем, думаю, да.

— Георгиевский?

— Один из самых перспективных мальчиков за всё то время, что я в ЦСКА. На уровне и техническое оснащение, и видение поля. Может и пас классный отдать, и обыграть, и пробить. Способен сыграть как крайнего полузащитника, так и второго нападающего. Но у него есть проблема — жалеет себя. Надо добавить в объёме действий.

— Амбарцумян?

— Чистый опорник. С отличным видением поля. Хорошая левая нога, пас. Он, наоборот, с объёмом — каждый эпизод отрабатывает ответственно. Но опять-таки всё зависит от того, как проявит себя.

— Какой у «молодёжки» контакт с первой командой?

— Великолепные. Когда мы вместе на базе — постоянно общаемся с Леонидом Слуцким. Леонид Викторович иногда приезжает на матчи молодёжной команды — когда позволяет время. А его помощник Сергей Шустиков ходит на все игры.

— Если игрок попал из «молодёжки» в основу, вам благодарность — пусть и условную — не объявляют?

— А зачем? Мы и сами прекрасно осознаем, что работаем на перспективу нашего армейского футбола. Это понимание и заставляет работать и выкладываться по полной.

— У вас есть тренерская мечта?

— На данный момент — воспитать хотя одного футболиста для первой команды, для ЦСКА и для сборной. А дальше — посмотрим.

— Вас устраивает быть на вторых ролях?

— У нас в «молодёжке» такого нет — ты первый, я второй. Мы с Сашей постоянно общаемся, давно дружим. Он всегда спрашивает мое мнение. Я не чувствую себя ущемленным.

— Главным тренерам — больше славы, больше внимания.

— Я к этому спокойно отношусь. Главное — знать, что ты полезен… И что в твоей команде всё хорошо.

Владимир Капличный
 

http://www.footballplayers.ru/player..._Vladimir.html


Владимир Капличный / Vladimir Kaplichnyi (Владимир Александрович Капличный/Володимир Олександрович Капличний/Vladimir Aleksandrovich Kaplichnyi)

СССРСССР - Защитник, тренер.

УкраинаУкраина - тренер.

Родился 26 февраля 1944 года.

Умер 19 апреля 2004 года.

Армейский защитник. В составе сборной СССР становился финалистом чемпионата Европы 1972 года, бронзовым призером Олимпиады-1972. Трижды его признавали лучшим центральным защитником года.


СТАТЬИ:
Cтатей нет

КОМАНДНЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ:

В составе сборной:

Вице-чемпион Европы 1972 года
3-е место на Олимпиаде 1972 года



ЦСКА Москва, СССР:

Чемпион СССР 1970 года



ЛИЧНЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ:

Символические сборные:

Входит в список 11 лучших футболистов чемпионата СССР 1970, 1972, 1973 годов (Список 11 лучших 1970 - 1979 гг)

ТОЛЬКО ЦИФРЫ:
В составе сборной сыграл 62 матча.

Первый матч: 3.03.1968 с Мексикой 0:0

Последний матч: 30.10.1974 с Ирландией 0:3

В т.ч. 9 матчей за олимпийскую сборную.


ПЕРИОД КЛУБ СТРАНА МАТЧИ ГОЛЫ
1964 СКА Львов
СССР
(D-3)
(D-3)
1965 СКА Львов СССР (D-3) (D-3)
1966 ЦСКА Москва
СССР 35 0
1967 ЦСКА Москва СССР 36 1
1968 ЦСКА Москва СССР 31 3
1969 ЦСКА Москва СССР 31 1
1970 ЦСКА Москва СССР 28 0
1971 ЦСКА Москва СССР 20 0
1972 ЦСКА Москва СССР 25 0
1973 ЦСКА Москва СССР 28 0
1972 ЦСКА Москва СССР 27 0
1973 ЦСКА Москва СССР 27 0
ИТОГО в D-1 288 5




ПЕРИОД КЛУБ СТРАНА ..
1978 ЦСКА Москва
СССР тренер
1979 - 1980
СКА Киев
СССР
1981 СКА Киев
СССР начальник команды
1983 - 1984
СКА Одесса
СССР

ССЫЛКИ:

Прочитать про игрока на сайте Wikipedia
Прочитать про игрока на сайте Википедия
Прочитать про игрока на cайте сборной России по футболу

Михаил Еремин
 

http://www.cska-games.ru/Players1/EreminMikhail.1.html
http://www.cska-games.ru/Players1/EreminMikhail.5.jpg
http://www.cska-games.ru/Players1/EreminMikhail.7.jpg
http://www.cska-games.ru/Players1/EreminMikhail.9.jpg

Михаил Еремин
 

http://www.cska-games.ru/Players1/EreminMikhail.6.jpg
СПОРТ-ЭКСПРЕСС", 15 августа 1992 г.

http://www.cska-games.ru/Players1/EreminMikhail.2.jpg
"СПОРТИВНЫЕ ИГРЫ", №2 1992 г.

Дмитрий Кириченко
 

http://www.footballplayers.ru/player...ko_Dmitri.html


Дмитрий Кириченко / Dmitri Kirichenko (Дмитрий Сергеевич Кириченко/Dmitry Sergeevich Kirichenko)

РоссияРоссия - Нападающий.

Родился 17 января 1977 года.

Один из самых результативных российских нападающих. Он дважды становился лучшим бомбардиром чемпионата России, а в историю чемпионатов Европы вошел как автор самого быстрого гола финальных турниров.
Dmitri Kirichenko
© Сборная России по футболу

СТАТЬИ:

Самый легконогий форвард России (Василий Андреев) (2004-07-27)

КОМАНДНЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ:

ЦСКА Москва, Россия:

Чемпион России 2003 года.
Обладатель Кубка России 2002 года.



ЛИЧНЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ:

Призы бомбардира:

Лучший бомбардир чемпионата России 2002, 2005 годов.
Член Клуба Григория Федотова.
Член Клуба 100.



Символические сборные:

Входит в список 11 лучших футболистов чемпионата России 2005 года (Список 11 лучших 2000 - 2009 гг)

ТОЛЬКО ЦИФРЫ:
В составе сборной сыграл 12 матчей, забил 4 гола.

Первый матч: 12.02.2003 c Кипром 1:0
Последний матч: 12.10.2005 со Словакией 0:0


СЕЗОН КЛУБ МАТЧИ ГОЛЫ
1996-97 «Торпедо» (Таганрог, Россия) (D-3)76 (D-3)39
1998 «Ростсельмаш» (Ростов-да-Дону, Россия) 23 5
1999 «Ростсельмаш» (Ростов-да-Дону, Россия) 28 6
2000 «Ростсельмаш» (Ростов-да-Дону, Россия) 29 14
2001 «Ростсельмаш» (Ростов-да-Дону, Россия) 28 13
2002 ЦСКА (Москва, Россия) 26 15
2003 ЦСКА (Москва, Россия) 22 5
2004 ЦСКА (Москва, Россия) 26 9
2005 «Москва» (Россия) 26 14
2006 «Москва» (Россия) 29 12
2007 «Сатурн» (Россия) 27 9
2008 «Сатурн» (Россия) 17 1
2009 «Сатурн» (Россия) 27 8
2010 «Сатурн» (Россия) 28 8
ИТОГО в D-1 336 119

ДОПОЛНИТЕЛЬНО:

Автор самого быстрого мяча в финальных розыгрышах Чемпионата Европы – 2 минута (20.06.2004г. с Грецией 2:1).
Забил 21 пенальти подряд - рекорд чемпионатов России.
Третий футболист, забивший более 100 голов в чемпионате России.

ССЫЛКИ:

Прочитать про игрока на сайте Wikipedia
Прочитать про игрока на сайте Википедия
Прочитать про игрока на сайте Сборной России по футболу

Нет теперь в воротах вратаря.......
 

http://www.cska-games.ru/Players1/EreminMikhail.3.jpg
"СОВЕТСКИЙ СПОРТ - ФУТБОЛ", №25 2008 г.

БИНОКЛЬ ОТ МАРШАЛА ЯЗОВА
 

СПОРТ-ЭКСПРЕСС ФУТБОЛ

https://www.sport-express.ru/newspaper/2007-03-02/12_1/
КОМАНДИРОВКА В ТУРЦИЮ

Александр ГУТЕЕВ

Когда-то Гутеев был очень знаменит - именно он сменил в воротах ЦСКА разбившегося на машине Михаила Еремина.

Сегодняшняя скромность должности не мешает Гутееву быть абсолютно счастливым человеком. О популярности 90-х тренер вратарей "Шинника" не тоскует.

* * *

- Призвали меня в армию из дубля "Торпедо". В обычную химическую часть. И вот однажды сержант подходит. Протягивает "Красную звезду": "Это не про тебя?" А там интервью только назначенного в ЦСКА Пал Федорыча Садырина: "Хочу пригласить вратаря из "Торпедо", Гутеева". Я, конечно, ждал вызова в какую-нибудь команду, но чтоб в ЦСКА...

-Обрадовались?

- А вы как думаете? И как только в ЦСКА попал, сумасшедшую карьеру сделал: за год от младшего сержанта до лейтенанта дослужился. Бинокль получил в подарок от министра обороны с дарственной надписью. И фотографию с маршалом Язовым. Потом, после ГКЧП, прятал эту карточку.

-Военная форма от тех времен осталась?

- У нас ее и не было никогда. Выдавали, как идем в министерство, потом отбирали. Вот свитер ЦСКА, желтый, остался. Первая реликвия в моем доме.

В ЦСКА друзья мои служили, тот же Дима Кузнецов. Тогда же Мишку Еремина, моего хорошего знакомого, пригласили из дубля московского "Спартака". Мишка - былинный богатырь. Таких физических данных я больше не видел. И добрейший парень, как все большие люди. Балагур.

Зимой 90-го года мы на турнир поехали в Америку. Диснейленд, Universal Pictures... Заглянули мы с Ереминым в сувенирный магазинчик. До сих пор сохранилась фотография - вздрагиваю, когда на нее натыкаюсь: я в маске Кинг-Конга, а Мишка надел маску смерти. Череп какой-то. И накликал, получается.

-Как вы узнали, что Еремин попал в аварию?

- Наутро после финала Кубка-91 мне позвонил Димка Кузнецов. Все рассказал. Поначалу думали, кстати, что он не один разбился, что еще кто-то из команды с ним был. Предположили, что Дмитриев: на пальце у человека за рулем был такой же перстень, как у Сереги. Потом решили, что это - старший Мишкин брат. Даже родителям их сказали, что оба сына разбились. Я позже видел ту белую "шестерку". Смотрел и не понимал: как же Мишка, огромный человек, мог поместиться в этом куске железа?

-Как все тогда произошло?

- Мишка жил в Зеленограде, к ночи ближе зашел сосед - надо, мол, то ли встретить кого-то в Шереметьеве, то ли купить что-то. Еремин за руль своей машины посторонних не пускал, но тот уговорил. Поехали вместе, сосед за руль сел. Пустое шоссе, ни единой машины навстречу. И то ли сосед заснул за рулем, то ли колесо разорвало - выскочили они на встречную, а тут автобус мчался... Потом мы успели дома "Шахтеру" проиграть, поехали в Днепропетровск - вот там нам перед игрой и сказали, что Мишка умер. 30 июня. А на похоронах мы поклялись выиграть чемпионат - в его память.

-Еремин женат был?

- Да, и сын остался, теперь взрослый. Но они с женой развелись, кажется.

-Евгений Кучеревский незадолго до смерти рассказывал: я, мол, только раз в жизни просил свою команду не выигрывать. Как раз тогда, после смерти Еремина, когда "Днепр" должен был встречаться с ЦСКА.

- Не думаю, что в том сезоне многие нам "подыгрывали". Борьба за чемпионство была серьезная. С "Днепром", да, чувствовалось - мы на матч вышли с траурными повязками, нам было не до футбола. Но сыграли 2:2.

* * *

-Были в вашей жизни матчи, перед которыми страшно нервничали?

- Трясло только однажды. Лига чемпионов, мы играли в Берлине против "Брюгге". Харин сломался, надо было срочно выходить. Погода ужасная: ветер, ливень... В воротах волнение ушло, игра захватила. Сплошные рикошеты, кто-то по своим воротам зарядил... Но я все отбил.

-Самый чудной из пропущенных вами мячей?

- Я уже заканчивал карьеру в "Шиннике". Играли на Кубок с "Мосэнерго", командой второй лиги. Счет 2:0 в нашу пользу, банальнейший прострел, я поймал мяч, оглядываюсь, кому выбросить. И вдруг осознаю, что мяча-то, собственно, у меня в руках нет. Выпал. Вражеский нападающий шел, отвернувшись, - и тут ему мяч катится под ногу.

-Вратари склонны к депрессиям?

- Пожалуй. Ранимые люди. Мне было комфортно, когда играл без большой конкуренции. Но в "Торпедо" и ЦСКА не раз приходилось конкурировать с вратарями сборной. Харин, Чанов, Прудников, Еремин, Сарычев... Наверное, раньше надо было "зигзаг" сделать, сменить клуб.

-Самый фантастический по возможностям вратарь, которого встречали?

- Еремин. Ему настолько легко все давалось - я поражался. Невозможно было забить даже в "ударных сериях" с линии штрафной на тренировке. Это был вратарь для сборной лет на десять.

-Кто из вратарей работал больше всех?

- Харин. Трудоголик. Я к нему в Лондон ездил в гости, когда он еще был вратарем "Челси". Дима на футбол меня сводил. Созваниваемся постоянно. Он, живя в Англии, остался русским парнем.

* * *

-Были ли в вашей жизни матчи, которые хочется забыть?

- С "Марселем" в Лиге чемпионов. 0:6. Один Созе то ли три, то ли четыре забил. На всю страну опозорились. Потом где-то заметку читал про этот матч, заголовок: "Мордой по асфальту: "ЦСКА играл вовсе не плохо. ЦСКА вообще не играл..." Родина неласково встретила. И попал я в натуральную психологическую яму.

-Кассеты не осталось?

- Да вы что?! Когда просмотр в команде был на следующий день, я на него не пошел. Видеть это не мог!

-"Марсель" - самая фантастическая команда, против которой играли?

- Я на каком-то итальянском турнире против "Милана" играл, с Гуллитом и ван Бастеном. До сих пор помню: ван Бастен бьет, и я - беру...

-Последний ваш матч состоялся лет в сорок?

- Сорока мне и сейчас нет. А последний матч отыграл несколько незапланированно. К тому моменту года три как работал тренером, вообще не тренировался, но в команде остался один вратарь, Станев. Другой голкипер ушел, третий заболел. Мне сказали: мол, тебя на всякий случай заявим. Мало ли что.

-Сопротивлялись?

- Долго. Понимал, что такое три года без тренировок. Но меня убедили, что это чистая формальность. А потом случился матч на Кубок премьер-лиги с "Черноморцем". Хорошо, я на него переоделся, а то на некоторых матчах в обычном костюме сидел. На 10-й минуте Станев получает "красную" - и до меня медленно доходит, что надо идти в сторону ворот... Иду и думаю: что ж я сейчас покажу?

-И что же вы показали?

- Матч получился одним из самых удачных в карьере, мне после него приз лучшего игрока дали! Долматов принялся уговаривать вообще вернуться в ворота! Нет, отвечаю, пусть этот матч для меня станет прощальным. Часы мне тогда вручили, командирские.

-Почему не вернулись?

- Начались проблемы со здоровьем. Позвоночная грыжа - это очень больно.

-Самая тяжелая тренировка в жизни?

- С "Шинником" работали в Кисловодске две недели без мячей. Чуть ли не вертикально в гору взбирались, как отец Федор. Чтоб потом орать: "Снимите меня отсюда!" Одно из заданий было - на пересеченной местности пять отрезков по три километра. На время да по раскисшему снежку. Мне казалось: сейчас я лягу в мокрый сугроб, и никто меня из него не поднимет... Но потом тренер Волчок нас поощрил.

-Как?

- Снял один отрезок.

-Когда в прошлом сезоне "Шинник" преследовали вратарские беды, не хотелось надеть перчатки?

- В ВШТ учат: "Чтоб стать тренером, надо убить в себе футболиста". Я его убил в себе раз и навсегда.

-Когда говорят, что вратари - не такие, как все, что чувствуете?

- Это действительно так. Боюсь, что вратарь - это диагноз. Разве нормальный человек будет бросаться головой в ноги нападающим?

-Сергей Овчинников сказал, что тренер вратарей - слишком узкая специальность. Скучная. Вы так не считаете?

- Мне пока интересно. Где только информацию не выуживаю, все статьи вырезаю. Творчески подхожу. Учебников по вратарскому делу не написано, к сожалению. В ВШТ специальный курс хотели создать по работе с вратарями - не смогли.

-Говорят, в профессиональной среде сильным тренером по вратарям считается Краковский?

- У него хорошая репутация. Но мне особенно нравится, как работает Юра Шишкин в Самаре.

-На московских улицах еще узнают?

- Пошел с сыном на баскетбол, ЦСКА играл. Билетов не было, подвернулись какие-то спекулянты. И они меня узнали, хотя одет я был по-зимнему. Билеты продали почти по номиналу!

-Приятно было?

- Конечно. С практической точки зрения - сэкономил.

Мою карьеру изменил матч на «Велодроме»
 

https://cska.in/football/blogs/topic...-na-velodrome/

Тренер вратарей нижегородской «Волги» (официальный партнер клуба - ОАО «Газпром») Александр ГУТЕЕВ в почти двухчасовой беседе вспомнил, как начиналась его карьера, поразмышлял о том, какие проблемы сопутствуют становлению молодых голкиперов, поведал о своем путешествии в Америку и матчах в Лиге чемпионов, а также охарактеризовал вратарскую линию «бело-синих».

- Александр Сергеевич, наверное, стоит начать с самого начала. Можете ли вы вспомнить тот момент, когда решили стать голкипером?

- А его, наверное, и не было (смеется). Мне всегда нравился сам процесс, с раннего детства всем остальным позициям я предпочитал игру в воротах. Хотя сначала пытался найти себя в поле, но без особого успеха, скажу честно, а вот в «раме» сразу начало что-то получаться. Но все проходило постепенно, не было какого-то щелчка в голове.

- Согласны с мнением, что футбол для вратаря - это иной вид спорта, чем для полевых игроков?

- В целом поддерживаю такую точку зрению. Да и сколько баек ходит о том, что вратарь - это диагноз, а не амплуа.

- Вратарь вратаря видит издалека? Как в случае с рыбаками происходит?

- Думаю, что если бы зашел в раздевалку незнакомой команды, то смог бы определить, кто в ней голкипер. Как правило, вратари - более крепкие ребята (смеется). Если же говорить серьезно, то, пообщавшись со всеми игроками, можно затем выделить для себя кого-то из парней, кто наверняка защищает ворота.

- Вы начали карьеру в «Торпедо», выступая, по большому счету, во второстепенных турнирах. Были ли шансы закрепиться в основе «черно-белых»?

- Я окончил школу клуба, несколько лет провел в дубле, затем начал привлекаться к тренировкам «основы», ездить с ней на сборы. Но дело ограничилось лишь тем, что я стал попадать в заявки на игры, но возможности выйти на поле так и не представилось. Быть может, все дело было в уровне конкуренции. Тогда ворота «черно-белых» защищали Вячеслав Чанов, Валерий Сарычев, Дмитрий Харин, Алексей Прудников... Фактически эти голкиперы соответствовали уровню сборной страны, поэтому логично, что пробиться в состав было крайне тяжело. А затем меня призвали в армию. В глубине души я, наверное, рассчитывал вернуться в «Торпедо». Ведь раньше ситуация относительно переходов игроков из клуба в клуб была совсем иной. Трансферы по нынешним меркам являлись редкостью: у игроков не было контрактов, а клубная принадлежность была ярче выражена. Поэтому я надеялся использовать время службы с пользой - поиграть в одной из армейских команд, набраться опыта и вернуться обратно. Однако не сложилось.

ВРАТАРЯ ПРАВИЛЬНО СРАВНИВАТЬ С ВИНОМ

- Вы рады были тому, что оказались в ЦСКА - главной команде вооруженных сил? Ведь раньше «Торпедо» все-таки считалось более сильным клубом.

- Действительно, армейцы в те годы играли даже в первой лиге, «автозаводцы» же являлись легендой отечественного футбола, постоянно бились за высокие места, игроки получали регулярные приглашения в сборную страны. Поэтому справедливо мог расценить сложившийся поворот событий, как шаг назад. А потом понял, что все нормально, можно играть и прогрессировать и в составе «красно-синих» (улыбается).

- Разве можно так рассуждать, будучи семнадцатилетним голкипером? Что самое сложное для вратаря в этом возрасте?

- Во-первых, между детским, юношеским и взрослым футболом - целые пропасти. Человек, который подает надежды в детском футболе, может преодолеть первое расстояние, а затем просто-напросто потеряться. И ни для кого не секрет, что так происходит с большинством юных дарований. Требования взрослого футбола гораздо выше и жестче, конкуренция формирует огромное количество факторов, которые необходимо перебороть и преодолеть. Совершенно естественно, что это дано не каждому. Поэтому самое сложное - пробиться из юношеского футбола во взрослый. Не затеряться по пути к нему. Ведь талант - уникальное понятие. Ты можешь быть талантливым в 15 лет, а в 20 тебя уже никто не будет знать. Большинство людей говорит о состоявшихся мастерах, не обращая внимания на сложность пути, который проходит каждый из них. На моей памяти многие ребята так и не смогли сделать этот шаг. Весь секрет в том, что вратарь - это особая позиция. Помимо физической подготовки, наличия определенных тактических навыков, большую роль играет психология. Психологическая устойчивость - это такой фактор, который некоторым просто не дано обрести к двадцати годам.

- Но этому можно научить? Привить ее?

- Очень сложно. Я бы даже сказал, что все попытки носят сомнительный характер. Психологическая устойчивость либо даруется природой, либо нет. Другой вопрос, что порой она приходит к голкиперу с годами, прививается после нескольких сезонов. Но опять же - все эти процессы носят естественный характер, ведь с возрастом у человека меняется мировоззрение на окружающий мир. Вратаря правильно сравнивать с вином - необходима выдержка, поэтому мы знаем лишь единицы фамилий голкиперов, которые заиграли в молодом возрасте. Харин и Акинфеев - примеры отечественной школы - настоящие уникумы, выступавшие стабильно с первых лет карьеры. Ведь мы даже не затронули одну из самых распространенных проблем молодых голкиперов. Можно обладать определенным уровнем, но показывать свой класс через раз. А что самое важное для голкипера? Стабильность! Нет необходимости прыгать выше головы, надо просто держать определенную планку, ниже которой никогда не опускаться. Сейчас же мы становимся свидетелями определенных тенденций: игроки и тренеры - заложники результата. Поэтому ждать всплесков карьеры, когда голкипер выйдет на пик, большинство современных руководителей не могут. Этим определяется проблема доверия к молодежи.

САДЫРИН РАСКРЕПОСТИЛ АРМЕЙЦЕВ

- Если затронуть еще одну типичную проблему для стражей ворот - конкуренцию, то, как складывались ваши отношения с коллегами?

- Хорошие отношения я поддерживал с Михаилом Ереминым. Тогда было счастливое время, когда мы дошли до финала Кубка страны в 1991 году. Миша был очень талантливым голкипером - одним из лучших игроков своего поколения, которое выиграло молодежный чемпионат Европы, в финале победив Югославию во главе с Просинечки. Мы с Ереминым всегда делили одну комнату на сборах, и никакой конкуренции между нами не существовало. С Дмитрием Хариным до сих пор дружим семьями. Я даже несколько раз ездил к нему в Англию, где он решил обосноваться. Сейчас обмениваемся с ним материалами, наращиваем международный опыт (улыбается). Приятно, что рабочие отношения смогли перерасти в нечто большее и сохранились по сей день.

- В те годы, когда вы играли за армейцев, для всей футбольной общественности стало большой неожиданностью, что «красно-синие», поднявшись из пучин первого дивизиона, смогли занять второе место в элите. В чем же причины такого резкого взлета?

- ЦСКА в те годы - это базовая команда молодежной сборной СССР. Коллектив, сформировавшийся к тому сезону, принадлежал одному поколению, прошел вместе немало испытаний, обрел опыт, который дополнил мастерство ребят. Команда созрела для больших свершений. Стоит отметить, что никто не мешал ей, что называется, созревать. Селекция была только точечная, без грандиозных изменений. Команда несколько лет играла в одном составе, и на подсознательном уровне игроки были уверены в том, чего стоит от них ждать. Осталось добавить совсем немного - последним элементом стал приход качественного специалиста - Павла Федоровича Садырина. Он сумел зажечь молодых футболистов идеей, поставить тренировочный процесс, вывести их на новый уровень. Кроме того, Садырин был превосходным мотиватором.

- Согласны с мнением, что армейский период карьеры Садырина, который после ЦСКА ушел в сборную страны, стал самым ярким в его карьере?

- Не стоит забывать, что Павел Федорович приводил «Зенит» к чемпионству. Поэтому в Москву он приехал, будучи тренером с именем. Но все-таки армейские годы стали особенными, как мне кажется.

- Каким человеком он вам запомнился?

- Очень простым. У него не было ни капли склонности к диктаторству. Он мог запросто шутить и смеяться с игроками. Поэтому атмосфера на тренировках была раскрепощенной. Этим он объединил коллектив. Ведь, что отличало армейские клубы? Дисциплина! Причем в достаточно своеобразной форме - после неудачных игр руководство грозилось сослать лидеров подальше в провинцию, поближе к Дальнему Востоку (смеется). Садырин же стал действовать от противного. Поэтому тот период, прежде всего, запомнился благодаря человеческим отношениям.

АМЕРИКА НАС ПОРАЗИЛА

- Кстати, в том сезоне клуб провел шесть контрольных матчей в США. Что представляли собой эти встречи? Сам факт, что армейская команда из сердца Советского Союза выехала в Штаты, уже оригинален.

- Эта поездка была, в большей степени, поощрительная. Мы отправились за океан после сезона и, конечно, уже думали об отдыхе. Большинство встреч мы сыграли с любительскими коллективами, которые представляли университеты и колледжи. Футбол больше напоминал дворовый «дыр-дыр» (улыбается). Мы побывали в Нью-Йорке, приехали затем во Флориду, чтобы посетить «Диснейленд», и между этими вояжами нам организовали несколько матчей для поднятия интереса. Помню, встречались даже с какой-то военной командой на их базе.

- Что вас - тогда совсем молодого советского гражданина - удивило больше всего в центре капиталистического мира? Быть может, что-то привезли на родину?

- Игру «Нинтендо». Таких у нас не было и в помине. Но впечатления были сумасшедшие. 90-е годы - в нашей стране все серо, мрачно, а там все сверкает. Здесь - толкотня, там - простор. Ощущение другого мира. Мы выезжали до этого и в Западную Европу, но подобных контрастов не чувствовали. Америка же нас просто поразила.

- А была ли у вас вера, когда Союз рухнул, что построить подобное возможно и в России?

- Честно говоря, такие надежды были. Чем русские люди хуже? В стране много талантливых специалистов, которые заслуживают гораздо большего, чем имеют.

ХАЗОВ ДО СИХ ПОР ВСПОМИНАЕТ «ОЛИМПИК»

- Армейцы регулярно выступают в Европе на протяжении двух последних десятилетий. Причем и ваш клуб был автором достаточно громких достижений. А каким образом нынешний российский чемпионат может быть соотнесен с первенством Союза конца 80-х - начала 90-х?

- Сложно сравнивать. В чем преимущество и одновременно прелесть союзного чемпионата: в нем выступали клубы, являющиеся представителями самобытных школ. К примеру, тбилисское «Динамо» и ереванский «Арарат» играли в одном стиле - техничном, украинские клубы отличались жесткостью, россияне старались найти нечто среднее между этими компонентами. В нынешнем же первенстве сложно кого-то выделить, не отталкиваясь от места в таблице. Большинство команд играют в схожей манере. Хорошо ли это или плохо? Скорее, второе - чем больше нюансов, тем богаче по ощущениям чемпионат. Кроме того, дерби носили все-таки более глобальный республиканский характер.

- А матч ЦСКА - «Торпедо» являлся для вас личным дерби? Кстати, клубы встретились между собой в финале Кубка.

- Нет. У меня оставались друзья в команде, а самое главное, не было никаких обид по отношению к «чёрно-белым». В кубковой встрече я остался в запасе, поэтому мог наблюдать за противостоянием со стороны.

- ЦСКА тогда сумел оформить «золотой дубль». А какое достижение вы назовете главным для себя за этот период?

- Когда мы сделали этот дубль, в клубе произошла большая трагедия - погиб Михаил Еремин. Все находились в шоке, очень тяжело переживали случившееся. Мы сплотились ради того, чтобы стать чемпионами, поклявшись чуть ли не на могиле товарища, что посвятим эту победу Еремину. Мы не могли позволить упустить себе лидерство, но в том сезоне борьба была крайне острой, буквально до последнего тура. К счастью, для нас все сложилось благополучно. Для себя же отмечу игры в Еврокубках, вокруг которых царил незабываемый ажиотаж. Ощущение мурашек по коже, когда играет гимн перед матчем. Кстати, привет Антону Хазову! (Смеется). Он до сих пор мне выговаривает за матч с марсельским «Олимпиком», который мы проиграли - 0:6.

- Это поражение - самое тяжелое в карьере?

- Скорее всего, да. Было не то что неприятно, а даже стыдно. На глазах миллионов людей мы так опозорились. Хотя объективно «Олимпик» был одной из сильнейших команд того поколения. Его цвета защищали Фабьен Бартез, Марсель Дезайи, Абеди Пеле, Руди Феллер, Базели Бали - любой игрок того состава был звездой! У нас же та команда, которая выиграла золотые медали, практически распалась. Две трети ребят получили приглашения из-за рубежа и отправились покорять Европу. Цвета клуба пришлось защищать молодежи.

НЕ МОГЛИ ИГРАТЬ ДОМА... ИЗ-ЗА ПОГОДЫ!

- И она начала свой путь в стране, которая далеко не у всех ассоциируется с футболом - Исландии. Футбол в Исландии имеет право на жизнь, на ваш взгляд?

- Знаете, что со временем осталось в памяти от визита на остров? Огромные валуны, камни и сумасшедший ветер. Играть там было нереально. Выиграли мы, впрочем, достаточно легко, что называется, «на классе», вкатившись в турнир. Зато затем попали на «Барселону».

- Какие настроения были в коллективе, когда узнали, что путевку в групповой турнир предстоит оспаривать с его чемпионом?

- Во-первых, интерес. Результат не довлел над нами. Всем было ясно, что каталонцы - фаворит, хотелось просто достойно выступить и не ударить в грязь лицом. Об итогах начали думать лишь после того, как в Москве сыграли 1:1. Поняли, что и у чемпионов играют люди с двумя ногами, двумя руками и одной головой. Но победа на «Ноу Камп» стала самой удивительной в карьере. Мы ведь уступали 0:2 при ста тысячах (!) болельщиков. Такой атмосферы в России не было и близко в те времена, когда вокруг все гудит и горит. Наше выступление было чудом, которого никто не ждал.

- Сыграть достойно в групповом турнире не получилось в силу объективных причин?

- Думаю, да. Молодежь не может биться на таком высоком уровне без опыта. Конечно, все мы приобрели необходимый опыт. Жаль только, что случилось такое поражение от «Марселя». Оно витает над нами до сих пор. У меня даже диск где-то лежит дома, пересматриваю порой (смеется).

- Вы дебютировали в Лиге в матче против «Брюгге», заменив Дмитрия Харина в перерыве. Каково было входить в игру на таком уровне со скамейки запасных?

- Это был наш первый матч в групповом этапе Лиги. И, как назло, нам чудовищно не повезло с погодой. В Бельгии лил дождь стеной при страшном ветре. После первого тайма мы уступали 0:1, при этом бельгийцы владели ощутимым преимуществом. Скажу честно, это был не тот момент, о котором мечтаешь, чтобы дебютировать в таком турнире. В итоге все закончилось для меня хорошо - что-то сам поймал, что-то в руки прилетело (смеется).

- Правда, что домашние матчи клуб также проводил за пределами России?

- Действительно, мы играли в Германии - две встречи провели в Берлине и одну в Бохуме. Это произошло из-за того, что нам запретили играть в Москве, где на тот момент времени не было условий для организации матчей подобного уровня. Причем это произошло именно из-за погодных условий. Мы проводили матчи поздней зимой и ранней весной, а что такое подогрев, в нашей стране тогда еще никто не знал. Мы прилетали и жили в группе войск, которая все еще была расположена на территории Германии. Кстати, вот еще одна причина нашего не самого лучшего выступления - дома, наверное, мы сыграли бы куда увереннее, а так провели все шесть матчей фактически в гостях. Поэтому, если вы посчитаете, то сможете сами сделать выводы о прогрессе отечественного футбола: в 1993 году мы не могли из-за организационных моментов провести матчи Лиги у себя дома, а в 2005-м - армейцы стали обладателями Еврокубка. В связи с этим хочется поразмыслить на тему перехода чемпионата на новую систему: быть может, она пойдет только на пользу? Основные матчи проводятся ранней весной, когда европейцы уже набрали форму, а мы и физически, и психологически только выходим из отпуска.

- То есть, вы являетесь сторонником перехода?

- Необходимо провести большую работу над организацией всего хозяйства. Прежде всего, нам нужно возводить новые комфортабельные стадионы. Затем уже задумываться о манежах. Не стоит ждать, что на наших трибунах станет уютно по взмаху волшебной палочки или желанию какого-то отдельного властного лица. Погоду, в конце концов, не обманешь. Даже если вспомнить начало нынешнего сезона, когда вокруг поля горы сугробов. Думаю, что такая атмосфера и условия вряд ли приятны как игрокам, так и зрителям. Сама идея перехода - хорошая, но она требует должной работы.

ФУТБОЛ - ВСЕГО ЛИШЬ ИГРА!

- Возвращаясь к Лиге, невозможно не спросить вас, как справиться с таким поражением, которое случилось в Марселе?

- Стоит понимать, что это жизнь. Хотя такие мысли, наверное, приходят уже потом, под занавес карьеры. Осознаешь, что футбол - это важная часть окружающей тебя действительности, но это всего лишь игра. У каждого бывают на работе трудные моменты, а ведь у футболистов крупные поражения - это абсолютно то же самое!

- Но болельщики не всегда прощают такие провалы...

- Я понимаю. Но стоит все-таки отдавать отчет, что профессионалы подходят к таким вопросам философски. Ясное дело, что никто не любит проигрывать, но чем быстрее воспоминания о таких ошибках стираются из памяти, тем лучше. Хотя сам могу признать, что матч на «Велодроме» мне вспоминать неприятно. Он, наверное, даже негативно отразился на моей карьере.

- В ЦСКА вы постоянно боролись за место основного голкипера, причем конкурентами всегда были одни из лучших вратарей страны. Никогда не появлялась мысль о том, что стоит сменить команду на более скромную?

- Когда понял, что уже необходимо что-то менять, она появилась сама собой. Поэтому потом и перешел в ярославский «Шинник».

- Так все-таки, что же лучше, по-вашему: быть первым парнем на деревне или одним из, но в городе?

- Плюсы есть везде (смеется). Я пытался заранее сравнить те условия, которыми обладал, с теми, в которые попаду. Основная мысль в такие моменты приходит от естественного желания каждого игрока - желания играть! Если он лишен такой возможности, то начинаются поиски места, где она появится. Хотя знаете, есть и такие люди, которым комфортно, сидя на лавке.

- В 1993 году в ЦСКА произошла уникальная история - главного тренера клуба Костылева уволили прямо перед финалом Кубка страны, в котором армейцы в итоге уступили по пенальти. Согласны с распространенным мнением, что послематчевая серия одиннадцатиметровых ударов - это лотерея? Или все это наветы журналистов и оправдания игроков?

- Скорее, все-таки лотерея. Самое забавное, что в том розыгрыше мы однажды выиграли серию пенальти, причем в полуфинале. Два полуфинала прошедшего Кубка страны также подтверждают такую мысль. Путь «Алании» вообще уникален - команда дошла до финала, не забив ни одного мяча с игры! Впрочем, в футболе первичен результат, и упрекать кого-то, что победы достигаются таким способом - смысла нет. Никто еще не придумал более совершенной схемы определения победителя. Раньше в ходу была переигровка. Тем не менее, не хочется все сваливать на то, что пенальти - это жребий. Определенный уровень мастерства просто необходим. Впрочем, так мы дойдем до мысли, что все - закономерно (смеется).

- В романтические 60-е некоторые форварды отказывались бить удары с «точки», считая, что подобные упражнения - издевательство над голкипером. Как тренер, вы можете сказать о том, что голкипера можно научить отражать подобные удары?

- Восемьдесят процентов - это удача. Весь расчет идет на игру нервов. Единственная возможность вратаря - воспользоваться шансом, если тот будет предоставлен. С точки зрения физики доказано, что с некоторых дистанций голкипер не способен отразить удар. Поэтому многое зависит от врожденной интуиции. Да и на тренировках удары с пенальти отрабатываются лишь перед особыми кубковыми матчами, когда тренерский штаб понимает, что ставка слишком высока.

ДВА-ТРИ ГОДА НЕ ДАВАЛИ ЗАКОНЧИТЬ КАРЬЕРУ

- В вашей карьере был интересный эпизод, когда вы чуть не стали игроком клуба «Бадахос». Как это могло произойти?

- В этом клубе выступало несколько русских, в частности, два футболиста ранее играли в ЦСКА. Агент словно прочувствовал появляющиеся во мне настроения о том, что необходимо сменить клуб, и предложил съездить на просмотр. В то время там выступал Геннадий Перепаденко - бывший футболист «Спартака». В Испании как раз закончился чемпионат, «Бадахос» проводил лишь контрольные матчи. Я провел три встречи, причем все «на ноль». Получил вроде бы неплохую прессу, но затем все сорвалось. Насколько я понял, это произошло из-за банальной ситуации: клубы не сошлись в цене.

- В дальнейшем желание уехать в Европу пропало?

- Потом уже возможности не было. Интересно было бы пожить и попробовать свои силы в европейском чемпионате. Тем более, Испания - своеобразная страна. Несмотря на то, что «Бадахос» выступал в Сегунде (второй эшелон - авт.), уровень ее организации был не слабее нашего чемпионата.

- Тем не менее, «Бадахос» в вашей жизни заменила «Кубань». Каково было вместо «Велодрома» выходить на поля второй лиги?

- Стоит сказать, что с развалом Союза атмосфера в чемпионате сильно изменилась. Вместо легендарных клубов в элите стали играть, я не хочу никого обидеть, коллективы, чьи названия не были знакомы даже многим игрокам. Уровень первенства значительно упал, а лучшие игроки старались уехать в Европу. В «Кубани» же я оказался на короткий промежуток времени. Пока пробовался в Испании, армейцы нашли себе другого вратаря. Когда я вернулся обратно, Тарханов, будучи главным тренером, прямо мне сказал, что на меня не рассчитывает. Вариантов на горизонте не было никаких. «Кубань» же возглавлял Леонид Назаренко, с которым мы работали несколькими годами ранее. Он и выручил меня в тот момент. Кроме того, «Кубань» ставила задачу выхода в первый дивизион, поэтому в клубе создали неплохие условия для работы. До конца сезона оставалось три месяца, и я решил принять приглашение.

- Но затем вы все-таки сменили Краснодар на Ярославль, где, наконец-то, стали первым вратарем. Впрочем, во многих интервью вы говорили, что от сыгранных сезонов у вас осталось чувство неудовлетворенности. Почему?

- Да, особенно я был недоволен последними годами, хотя три сезона провел практически без замен. Мы вышли в премьер-лигу, и на одной из тренировок я порвал ахилловы сухожилия. На восстановление потратил полтора года. Врачи могли предотвратить подобное развитие событий, но операция прошла не совсем удачно. Команда ушла вперед, а я остался на месте. Когда восстановился, то почувствовал, что не успеваю за коллективом. Вроде бы все вместе выходили в элиту, но за год коллектив вырос. В 1999 году мы вылетали - команда действовала неудачно, а я не получал удовлетворения от своей игры. Начал давать знать о себе и возраст.

- Когда решили, что пора становиться тренером?

- В момент, когда продолжились травмы. Врачи посоветовали вешать бутсы на гвоздь, иначе, говорили, есть шансы стать инвалидом. Александр Побегалов предложил мне попробовать себя в роли тренера вратарей. Тогда эта профессия только появлялась в стране, в «Шиннике» такого человека не было и вовсе до этого момента. Я согласился - мог пойти доигрывать во вторую лигу, но никакого удовольствия от процесса уже не получал. Мысль же о том, чтобы стать тренером, подогревала интерес. Благодаря этому я закончил карьеру достаточно безболезненно. Любопытно, что следующие два-три года мне никак не давали спокойно уйти (смеется). Постоянно случался какой-то форс-мажор, и мне приходилось вспоминать былое. Меня заявляли на игры, а в Кубке премьер-лиги даже провел полный матч против «Зенита».

- Если представить, что подобное случится в «Волге», то готовы будете повторить?

- Сейчас уже нет. Во-первых, подобные шаги слишком серьезны, а во- вторых, кондиции подрастерял, будет стыдно. Тогда я только закончил карьеру и поддерживал форму, тем более нагрузки снизились. Участвуя в тренировках, чувствовал, что сохранил еще определенный резерв, и когда случилась такая ситуация, то даже не сопротивлялся решению тренерского штаба. Вспоминая ту игру, я могу назвать ее удачной. Появился на поле на десятой минуте матча и не пропустил (смеется). Меня даже признали лучшим игроком встречи и презентовали командирские часы. Но, когда выходил на поле, в голове копошились тревожные мысли. Думаю: «Вот сейчас ошибусь, и начнутся разговоры, что это за тренер, который сам ничего поймать не может! Чему он может научить?» Ответственность была намного выше, чем в те годы, когда я играл!

ВРАТАРСКАЯ ЛИНИЯ «ВОЛГИ» СБАЛАНСИРОВАНА

- Став тренером, стали иначе смотреть на игру?

- Конечно! Есть же заповедь: хочешь стать тренером - убей в себе игрока.

- По завершении карьеры ритм вашей жизни изменился?

- Нет, и это только помогло мне! Потому что многие футболисты не могут себя найти в жизни после того, как заканчивают с игрой. У меня же фактически ничего не поменялось: команда, сборы, матчи. Хотя нет - одна вещь поменялась: зарплата стала меньше (смеется).

- Семья не жалуется? Столько лет вас не видели, а вы опять постоянно в разъездах.

- С этим, слава богу, все нормально.

- Как вы оказались в Нижнем Новгороде?

- В этом переезде велика роль опять-таки Александра Михайловича Побегалова. Когда его назначили главным тренером «Волги», то он стал формировать свою команду. Предложил попробовать решить вместе с ним задачу выхода в премьер-лигу. Когда тренеры уходили и приходили, то мои отношения с ними не менялись - они оставались рабочими, ведь каждый специалист в штабе - профессионал и отвечает за свой участок работы.

- Напоследок охарактеризуйте своих подопечных.

- Илью Абаева я знаю давно. Его отец был моим первым тренером в школе «Чертаново». Я всегда следил за карьерой Ильи, и, будучи еще тренером в «Шиннике», хотел пригласить его в Ярославль. Я видел в нем определенный потенциал. Не стоит скрывать, что когда мы начали работать в Нижнем, то у нас был предметный разговор на счет его перехода. Он ответил, что хочет играть в премьер-лиге, куда он давно стремился. Считаю, что в «Анжи» он доказал, что способен надежно играть на подобном уровне. Приглашение Ильи в нашу команду полностью оправдано. Я считаю, что он один из сильнейших вратарей лиги, правда, со своеобразной манерой. Он активно действует в пределах штрафной, стараясь читать игру. Многие обращают внимание на то, как он играет на выходах, не замечая отличную реакцию и ввод мяча в игру. Абаев - вратарь практически без слабых мест.

Если говорить о Виталии Астахове, то на первый план выходит опыт и человеческие качества. В прошлом сезоне он долго находился на вторых ролях, но своим подходом и работоспособностью убедил тренерский штаб в том, что достоин стать первым вратарем.

Миша Кержаков - достаточно молодой и перспективный голкипер, который обладает хорошей школой и уже попробовал себя в элите нашего футбола. В конце года именно он благодаря своей сумасшедшей самоотдаче на тренировках вышел на первые роли.

На мой взгляд, самое главное, что вратарская линия команды достаточно сбалансирована и позволяет решать стоящие перед клубом задачи.

Беседовал Андрей СОРВАЧЕВ

«Футбол-Хоккей. НН» 22 декабря 2011 года

Игорь Корнеев
 

http://www.footballplayers.ru/players/Korneev_Igor.html

Игорь Корнеев / Igor Korneev (Игорь Владимирович Корнеев/Igor Vladimirovich Korneyev)

РоссияРоссия - Полузащитник, тренер.

СССРСССР - полузащитник.

Родился 4 сентября 1967 года.

Один из талантливейших российских игроков 90-х годов. В 1994 его приобрела «Барселона», но постоянного места в основе он не получил, но так и остается единственным россиянином, выступавшем за каталонцев. Потом выступал в «Фейеноорде», с которым стал чемпионом страны и обладателем Кубка УЕФА.
Igor Korneev
© Сборная России по футболу

СТАТЬИ:
Cтатей нет

КОМАНДНЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ:

ЦСКА Москва, СССР:

Чемпион СССР 1991 года
Обладатель Кубка СССР 1991 года



«Фейеноорд» Роттердам, Голландия:

Победитель Кубка УЕФА 2002 года

Чемпион Голландии 1999 года



ЛИЧНЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ:

Призы игрока:

Третий футболист СССР 1991 года (приз еженедельника «Футбол-Хоккей», по опросу журналистов)
Лучший футболист СССР 1991 года (приз газеты «Спорт-Экспресс», по опросу игроков)



Символические сборные:

Входит в список 11 лучших футболистов чемпионата СССР 1991 года (Список 11 лучших 1980 - 1991 гг)

ТОЛЬКО ЦИФРЫ:
В составе сборной сыграл 14 матчей, забил 3 гола.

Первый матч: 21.05.1991 c Англией 1:3
Последний матч: 28.06.1994 с Камеруном 6:1


СЕЗОН КЛУБ МАТЧИ ГОЛЫ
1987 ЦСКА (Москва, СССР) 19 3
1988 ЦСКА (Москва, СССР) (D-2)37 (D-2)13
1989 ЦСКА (Москва, СССР) (D-2)38 (D-2)14
1990 ЦСКА (Москва, СССР) 21 8
1991 ЦСКА (Москва, СССР) 29 10
1991/92 «Эспаньол» (Испания) 14 6
1992/93 «Эспаньол» (Испания) 32 7
1993/94 «Эспаньол» (Испания) (D-2)27 (D-2)8
1994/95 «Барселона» (Испания) 12 0
1995/96 «Херенвеен» (Голландия) 11 2
1996/97 «Херенвеен» (Голландия) 25 5
1997/98 «Фейеноорд» (Голландия) 20 2
1998/99 «Фейеноорд» (Голландия) 17 5
1999/00 «Фейеноорд» (Голландия) 15 6
2000/01 «Фейеноорд» (Голландия) 17 6
2001/02 «Фейеноорд» (Голландия) 10 1
2002/03 «НАК Бреда» (Голландия) 10 0
ИТОГО в D-1 252 61
ИТОГО в D-2 102 35




ПЕРИОД КЛУБ СТРАНА ..
2004 - 2006 «Фейеноорд» Голландия тренер юношей
2006 - 2010

Сборная России
ассистент
2009 - ...
«Зенит» Санкт-Петербург Россия спортивный директор

ССЫЛКИ:

Прочитать про игрока на сайте Wikipedia
Прочитать про игрока на сайте Википедия
Прочитать про игрока на сайте Сборной России по футболу

НЕПОХОЖИЕ БЛИЗНЕЦЫ
 

https://www.sport-express.ru/newspaper/2003-03-07/13_1/
7 марта 2003

7 марта 2003 | Футбол - ТИНЬКОФФ РПЛ

СПОРТ-ЭКСПРЕСС ФУТБОЛ

ПРЕМЬЕР-ЛИГА



Алексей и Василий БЕРЕЗУЦКИЕ.Они близнецы даже по гороскопу. При этом, как ни странно, между ними немало отличий. Внешних в том числе. Да и футбольная биография складывается по-разному. Алексей, который младше Василия на 20 минут, и в основном составе ЦСКА быстрее закрепился, и в сборной России в этом году на "турнире четырех" успел дебютировать.

ИЗ ДОСЬЕ "СЭФ"

Алексей БЕРЕЗУЦКИЙ

Родился 20 июня 1982 года в Москве. Рост 191 см, вес 83 кг. Защитник. Выступал за команды "Торпедо-ЗИЛ" (1999 - 2000), "Черноморец" (январь 2001 - июнь 2001). С июля 2001 года - в ЦСКА. В чемпионате России провел 30 матчей, забил 1 гол. Серебряный призер чемпионата России 2002 года. Выступал за молодежную сборную России. За национальную сборную провел 2 матча.

Василий БЕРЕЗУЦКИЙ

Родился 20 июня 1982 года в Москве. Рост 187 см, вес 82 кг. Защитник. Выступал за "Торпедо-ЗИЛ" (1999 - 2001), с 2002 года - в ЦСКА. В чемпионате России провел 28 матчей. Серебряный призер чемпионата России 2002 года. Игрок молодежной сборной России.

Синий джип, рыча и подпрыгивая на столичных ухабах, лихо подкатил к воротам армейского стадиона. За рулем был старший Березуцкий - Василий. Рядом сидел Алексей. "У вас что, автомобиль один на двоих?" - спросил я, пока мы брели к искусственным полям "Песчанки", где в перерыве между сборами тренировался ЦСКА. "Нет, - удивленно ответил Василий, - у каждого свой. Но какой смысл нам с братом на тренировку порознь пилить? Живем-то вместе. А на чьей машине поедем - зависит от настроения".

ШКОЛЬНЫЕ ПРОКАЗЫ

- Если присмотреться, различить вас не так уж и сложно...

Алексей: - Для тех, кто с нами постоянно общается, это, действительно, большого труда не составляет. Я повыше брата на четыре сантиметра и потяжелее на килограмм.

Василий: - А у меня волосы короче... Правда, в команде, чтобы не путаться, нас обоих все называют просто - "брат". Это еще с "Торпедо-ЗИЛ" пошло. Когда Леха в "Черноморец" перебрался, ко мне все равно только так и обращались.

- Интересно, в школе одному брату вместо другого случалось к доске выходить?

Василий: - Пытались, но класс моментально заливался смехом. Для ребят все было очевидно, и нас "раскалывали". Но однажды на английском я не смог ответить какой-то текст, и учительница спросила: "Ты Вася или Леша?" - "Леша", - неожиданно брякнул я. Ну, брату она двойку в журнал и поставила.

Алексей: - Шутка ему понравилась, и на следующем уроке по физике на такой же вопрос он снова начал твердить: "Леша я, Леша!" Однако тут учительница заподозрила неладное: "Раз так на этом настаиваешь, значит, ты наверняка Вася". И влепила двойку уже ему.

- Ваше сходство чаще мешает вам или помогает?

Алексей: - Жизнь по крайней мере упрощает. Можно правами одними на двоих пользоваться. Если надо сфотографироваться на документы, обычно в ателье идет кто-то один и заказывает два экземпляра. Иногда зарплату в банке получаем друг за друга. Сначала за себя распишешься, минут пять спустя - за брата. Никто ни о чем не догадывается.

- А девушек своих разыгрывали?

Василий: - Не-е, они нас легко распознают. Даже по телефону - голоса у нас разные.

- Василий старше на 20 минут - это в чем-то проявляется?

Алексей: - На тренировках в "квадрат" всегда первым я, как младший, захожу. Пожалуй, это единственное неудобство.

Василий: - Думаете, ежели я на 20 минут раньше на свет появился, он меня во всем слушаться будет? Как бы не так!

- Футболом увлеклись одновременно?

Василий: - Да, лет в восемь отец отвел нас в "Смену". Из наших Печатников до этой футбольной школы было ближе всего. Но года через три бросили. Наскучило. Вдобавок "Смена" вылетела из высшей лиги первенства СДЮШОР, и особых перспектив не видели. Несколько месяцев к мячу вообще не подходили. Вознамерились уже в баскетбол податься, благо рост позволял. И вдруг как-то вечером звонок. Это был Владимир Кобзев из торпедовской спортшколы. Он приметил нас в игре за "Смену" против его команды, где-то раздобыл наш телефон и пригласил в "Торпедо". Желанием начинать все по новой, признаться, не горели, но уж больно настойчив был Кобзев. Уговорил.

Алексей: - Нам у него сразу понравилось. И отношение, и тренировки... В "Торпедо" уже не прогуливали, хотя в "Смене" ходили как бог на душу положит. Кобзеву мы многим обязаны.

- Помните свой первый поход на стадион?

Алексей: - Смешно признаваться, но лет до пятнадцати в качестве зрителей ни разу его не посещали! По телевизору футбольных трансляций не пропускали, а так, чтобы специально куда-то сходить, и в мыслях не было. Да и не болели мы ни за какой клуб.

Василий: - В те дни, когда "Торпедо" играло на Восточной, можно было остаться после тренировки и бесплатно пройти на трибуну. Вот тогда впервые и посмотрели "живьем" большой футбол.

"ЗИЛ"

- В какой момент пришло понимание, что эта игра будет вашей профессией?

Алексей: - Как раз лет в 15, когда в торпедовской школе нам положили стипендию - долларов 50, кажется.

Василий: - Для нас это были огромные деньги. А чуть позже, уже у Игнатьева в "Торпедо-ЗИЛе", нам до трехсот зарплату подняли. Ну, тут мы и вовсе почувствовали себя, как братья Рокфеллеры...

Алексей: - У нас с самого начала все как-то удачно шло. В команде Кобзева были на виду, дубль "ЗИЛа" фактически перескочили. К занятиям с основой Игнатьев стал привлекать нас еще за полтора года до выпуска.

Василий: - Ух, и нелегко же пришлось первое время. Народ в "ЗИЛе" собрался матерый - Горлукович, Смирнов, Мороз, Ещенко...

- От Горлуковича, поди, доставалось вам на орехи?

Алексей: - Напротив, он-то к нам по-доброму относился. Не шумел, не ругался. В отличие от других "стариков"...

Василий: - Полгода привыкали к мужскому футболу. По сравнению с юношеским ощущение было такое, будто с самоката пересели на мотоцикл. Совершенно другие скорости! Все нужно делать гораздо быстрее. Порой мы просто уследить за мячом не поспевали. Получаешь пас, только надумаешь куда-то мяч отдать, а его уже как ветром сдуло... В метро по дороге домой обменивались с братом впечатлениями: "И это не "Милан", и даже не "Спартак". Первая лига! Как же надо уметь играть в футбол, чтобы хоть на таком уровне выступать?!"

Алексей: - Ничего, постепенно освоились. Жаль, на поле нечасто выпускали. Но к Игнатьеву претензий никаких. "ЗИЛ" отчаянно сражался за путевку в высший дивизион - кто же в такой ситуации бросит в бой необстрелянную молодежь?

БРАТ ПРОТИВ БРАТА

- В 2000 году "Торпедо-ЗИЛ" наконец-то справился с этой задачей, однако следующий сезон братья Березуцкие, ко всеобщему изумлению, предпочли встретить в разных клубах. Почему?

Василий: - Предложения у нас были. И не только из "Черноморца", куда в итоге отправился Лешка. Звали "Локомотив", "Динамо", "Сатурн". Но мы прекрасно отдавали себе отчет, что еще сыроваты и с ходу в их состав не пробьемся. А в дубле пылить не хотелось. Я вообще не стремился расстаться с "ЗИЛом" - все-таки родная команда, наверх из первой лиги с ней поднялись... Лешка рассуждал иначе.

Алексей: - Полагал, что в Новороссийске у меня больше шансов выходить на поле. И условия финансовые там были заманчивее, чем в "ЗИЛе". Друзья сперва отговаривали - дескать, уедешь из Москвы и всю карьеру где-нибудь у черта на куличках проведешь. Но это меня не смущало.

- Говорят, близнецы тяжело переносят разлуку. Неужели так спокойно расстались с братом?

Алексей: - Мы никогда не навязываем друг другу своего мнения. Каждый поступает так, как считает нужным. Если я, например, хочу в кино, а брат - поиграть в боулинг, не будет ни ссор, ни жарких споров. Кто куда хочет, туда и пойдет... Вася остался в "ЗИЛе", я уехал - и ни один о своем решении не пожалел.

- А родители как отреагировали?

Василий: - Отец сказал: "Решайте сами". А мама, разумеется, переживала. К счастью, уже летом брат заключил контракт с ЦСКА и вернулся в Москву.

- Но перед этим "Торпедо-ЗИЛ" принимал дома "Черноморец", и вы впервые в чемпионате сошлись на поле по разные стороны баррикад...

Алексей: - Я играл левого защитника, а брат - правого. При подачах угловых "Черноморца" он опекал меня в штрафной. И, прямо скажем, не церемонился. Все время за майку держал.

Василий: - Судья, помнится, кричал: "Васек, не трогай Леху!" - и сам смеялся. А потом еще пару раз подтрунивал: "Ты хоть брата-то не убей!"

Алексей: - Однако пенальти, думаю, он бы не назначил, даже если бы Вася в штрафной меня закопал...

- К слову, не в обиде на брата?

Алексей: - Ничуть. Это же футбол, а не балет... До игры Байдачный запретил мне звонить брату, но после матча обнялись, поговорили. "Мы лучше играли" - сказал я. "Зато мы победили", - резонно возразил Вася.

- А на тренировках тоже друг другу спуску на даете?

Алексей: - В пылу борьбы иногда не замечаешь, брат перед тобой или кто-то другой. Бывает, сыграешь жестковато.

- Вы оба - защитники. Конкурировали когда-нибудь за место в составе?

Василий: - Нет, меня ведь прежде опорным хавом ставили. А в правого защитника уже Кучеревский в "ЗИЛе" переквалифицировал.

Алексей: - А я в ЦСКА в прошлом году кучу позиций сменил - и в обороне, справа, слева, и в полузащите...

- Василий, назовите главное футбольное достоинство и недостаток Алексея?

Василий: - У него отличные физические данные. Напористый, неуступчивый в единоборствах. А недостаток - техника, работа с мячом.

- Алексей, а вы какого мнения о брате?

Алексей: - Готов повторить слово в слово. Я серьезно! Разве что с мячом Вася ловчее обращается - не зря в полузащите столько лет отыграл.

ЦСКА

- Давая согласие на переход в ЦСКА, знали, что на исходе года и брат там окажется?

Алексей: - Естественно, я был в курсе его планов. В Новороссийске намекали, что за мной из ЦСКА наблюдают. Поначалу значения этому не придал. Но вскоре Четверик позвонил. Задал единственный вопрос: "Хочешь играть в ЦСКА?" - "Хочу". - "Все, считай, что ты в команде". За месяц до завершения первого круга меня вызвали в Москву на сбор с молодежкой, и я подписал контракт с армейским клубом.

Василий: - Леха в "Черноморце" находился в аренде на полгода, а у меня с "Торпедо-ЗИЛ" был действующий контракт. Поэтому присоединился к брату после окончания чемпионата. Но предварительной договоренности с руководством ЦСКА достигли еще летом.

- К своим 20 годам вы уже поработали со многими известными тренерами. С кем было труднее всего?

Василий: - Вне всяких сомнений - с Газзаевым. Чтобы играть у Валерия Георгиевича, необходима отменная физическая подготовка. Он требует от футболистов постоянно быть на поле в движении. И побеждать в каждом матче. Это действительно тяжело. Но интересно.

Алексей: - Мы пришли в ЦСКА из клубов, где были счастливы любым завоеванным очком. А здесь ничья - всегда ЧП. И в турнирной таблице для всех существует лишь одно место - первое.

- Василий, не завидуете успехам брата? Он и в ЦСКА чаще в составе появляется, и в сборной уже дебют отметил.

Василий: - Да что вы! Наоборот, рад и горд за него.

Алексей: - Уверен, что Васины проблемы - дело времени. Главное, травму наконец-то залечил. У нас почему-то вся карьера зигзагами идет. То у одного подъем, то у другого.

Василий: - Несмотря на то, что провел всего два матча, сезон в ЦСКА дал мне очень много. Даже тренироваться бок о бок с такими мастерами, как Семак, Гусев, Яновский, поверьте, дорогого стоит!

- А что за травма у вас была?

Василий: - Долго мучился с голеностопом. В сентябре прооперировали в Финляндии - удалили косточку на левой ноге. Самое интересное, что за год до этого там аналогичную операцию делали брату - но на правой ноге. Хотя среди футболистов такие повреждения большая редкость. Хирург, который Лешку резал, увидев меня в клинике, за голову схватился: "Как, опять?!" Да я брат-близнец, отвечаю...

СБОРНАЯ

- А у вас, Алексей, если бы не травма, знакомство с национальной сборной могло состояться еще прошлой осенью?

Алексей: - Да, за пару дней до ответной битвы с "Пармой" Газзаев вызвал к себе в комнату на базе. Объявил, что включает меня в список приглашенных в сборную на игры с Грузией и Албанией. Сказать, что я был ошарашен, - значит ничего не сказать... И надо же - в Парме во втором тайме "сломался"! Пошел в подкат и слегка надорвал мышцу. Лежу на траве, наши мяч в аут выносят, а итальянцы, к тому моменту уступавшие по сумме двух встреч, и не думают его возвращать. Какой "фэйр-плей" - матч спасать надо! Когда выяснилось, что вместо Бора ждут меня врачи и процедуры, расстроился страшно. В облаках я не витал, понимая, что сыграть тогда вряд ли бы довелось, но хотелось окунуться в эту атмосферу, узнать изнутри, что же такое национальная сборная.

- Эта возможность представилась вам в феврале на турнире на Кипре.

Алексей: - Приятно удивила дружная обстановка в команде. Честно говоря, думал, легионеры и ветераны отдельно от остальных кучковаться будут. Ничего подобного! С Кипром я вышел на замену за несколько мгновений до финального свистка, а с румынами отыграл 90 минут. Но своей игрой доволен отчасти. Получалось, увы, далеко не все... Конечно, это был аванс. И мне его еще нужно отработать

- А как оценил вас Газзаев?

Алексей: - Просто поздравил с дебютом. Подробного разбора игры не было.

Василий: - Жаль, не довелось посмотреть на брата в сборной. Мы в это время с молодежкой летели из Египта. А дома финал с Румынией никто не записал.

ЗОЛОТОЙ МАТЧ

- А золотой матч с "Локомотивом" вспоминаете?

Алексей:(Вздыхает.) - Такое разве забудешь? Некоторые матчи быстро из памяти стираются, а этот помню, будто вчера играли. Каждый голевой момент, каждый эпизод...

- Как спалось вам в те дни, что предшествовали поединку?

Алексей: - Нормально. У меня всегда крепкий сон. Без волнения, понятно, не обошлось, но оно улетучилось, едва шагнул на газон динамовской арены.

- Василий, а вы за игрой где наблюдали?

Василий: - Из-за травмы я в заявке не значился, но стоял на беговой дорожке рядом с запасными.

- Когда поняли, что чемпионство уплывает к "Локо"?

Алексей: - Я до конца верил, что отыграемся. Шансы-то забить у нас были.

Василий: - После промаха Ролана Гусева на последних минутах надежда уже оставалась только на чудо. Игра была равная. Но удача в тот вечер взяла сторону "Локо".

- Какая обстановка царила в раздевалке?

Алексей: - Гробовая тишина. Все сидели, не проронив ни слова. И расходились молча... В раздевалку зашли министр обороны Иванов, Фетисов, Ястржембский. Говорили какие-то ободряющие слова, пытались утешить.

- Вопрос в лоб: хотелось напиться после матча?

Алексей: - Нет, это не выход. Но вина с родителями за ужином немножко выпил...

БЕЗ АГЕНТА

- Правда, что вашим агентом был Юрий Тишков?

Василий: - Нет. Но он был агентом наших друзей по "Торпедо-ЗИЛ", и мы периодически общались. В некоторых ситуациях тоже нам помогал. Хороший был человек. Светлая ему память...

- У вас есть агент?

Алексей: - Нет. Пока в его услугах не нуждаемся.

- А в торпедовской школе вас не пытались охмурить всякие околофутбольные "жучки", как это частенько происходит с юными дарованиями?

Василий: - Обычно эти "жучки" на контакт через тренера выходят, а Кобзев им сразу давал от ворот поворот. И нас предупреждал: ни с кем не связываться. Однажды какой-то тип предлагал подписать бумаги, обещая пристроить в бундеслигу, но мы поблагодарили и вежливо отказались. Думаю, не зря.

- Не за горами старт очередного сезона. Чего вы от него ждете?

Василий: - Стабильной игры в основном составе.

Алексей: - А кроме этого - золотых медалей! В ЦСКА о них сейчас мечтают все.

Василий Березуцкий: Не надо быть свиньями на поле
 

https://news.sportbox.ru/Vidy_sporta...biti-sviniyami

03 декабря 2013 12:11

Василий Березуцкий

Защитник ЦСКА Василий Березуцкий в интервью программе «Большой спорт» объяснил, почему президент красно-синих Евгений Гинер обвинил футболистов «Спартака» в подлости, приветствовал возможный переход в ряды армейцев Романа Широкова и назвал тех, кого считает главными конкурентами своей команды.

О матче ЦСКА — «Спартак» (1:0)

- Абсолютно согласен с нашим президентом, — заявил Березуцкий. — Можно сыграть жестко, но нельзя играть подло. А там (речь о матче 17-го тура чемпионата России, после которого и прозвучали нашумевшие слова Гинера — прим. Sportbox.ru) была именно подлость. Моменты могу назвать хоть сейчас — они хорошо запомнились. Это и удар сзади ногой, который Дмитрий Комбаров нанес на фланге Зорану Тошичу. И эпизод, когда Хурадо специально бил по ноге Расмуса Эльма. И Кариока, ударивший по лицу того же Эльма. И Макеев, который выставлял локоть, когда толкал в спину Думбия. Вот наблюдая за всеми этими моментами (напомним, В.Березуцкий в матче не участвовал из-за травмы — прим. Sportbox.ru), я видел в игре «Спартака» подлость. Футболистам «Спартака» могу пожелать одного: надо уметь не только побеждать, но и проигрывать. И не надо быть свиньями на поле.

О главных конкурентах армейцев в чемпионате

«Спартак» или «Зенит»? «Зенит». Количество игроков, которые имеются у питерцев, позволяет им играть и на два, и на три фронта. Это один из самых сильных клубов в России. Добавил бы к нему «Локомотив». Но не «Спартак».

О недавней полосе неудач ЦСКА

Мы проиграли приличное количество матчей, к тому же подряд, так что кризис, наверное, был. К сожалению, у нас нет обоймы в 25–30 человек, как в иных клубах, и нам играть в сверхплотном графике намного тяжелее, чем остальным. К счастью, сейчас, после нескольких удачных игр, ЦСКА опять в верхней части турнирной таблицы. Единственный минус — в том, что мы уже не сможем продолжить борьбу в Лиге чемпионов.

О Леониде Слуцком

Есть тренеры, которые могут на тебя накричать. Таков, например, Фабио Капелло. А Слуцкий мило улыбнется, спокойно скажет: «Оштрафую», — и идет дальше. Потом может продолжать как ни в чем ни бывало с тобой разговаривать, шутить — но фраза-то о штрафе уже прозвучала и никуда не делась. А штрафы у нас большие…

О Романе Широкове

Такие футболисты нужны всем. Он ведь армеец — начинал в ЦСКА, красил у нас когда-то забор на базе (Широков действительно в период службы в армии участвовал в строительстве базы в Ватутинках — прим. Sportbox.ru). И ему, наверное, было бы интересно вернуться в то место, которое он строил, уже в новом качестве — потренироваться там, поработать и поиграть за наш клуб. Думаю, все только «за», хотя пока это всего лишь слухи.

КАК ДЕЛА? Вячеслав АМБАРЦУМЯН
 

https://www.sport-express.ru/newspaper/2003-02-21/16_2/

Родился 22 июня 1940 года в Москве. Полузащитник. Выступал за "Спартак" М (1959, 1963 - 1971), ЦСКА (1960 - 1962), "Торпедо" Кутаиси (1972). В чемпионатах СССР провел 239 матчей, забил 42 гола. Второй призер чемпионатов-63 и -68. Обладатель Кубка СССР-63 и -65. Дважды входил в "Список 33-х". За сборную СССР провел 2 матча. Был начальником команды "Пахтакор", тренером ФШМ.

- Вячеслав Миронович, почему в книгах вас иногда называют Михайловичем?

- Это я по старому паспорту Михалыч. А по-настоящему я даже не Мироныч, а Мираныч: отца зовут Миран.

- Представляете себя кем-то, кроме как футболистом?

- Нет - это судьба. Брат - он старше на 12 лет - играл в футбол очень прилично: юношей за "Динамо", за сборную Москвы, потом в классе "Б" - и меня рано начал на стадион водить. Бутсы мне в "Динамо" доставал, как у мастеров! Шипы отец-сапожник набивал. Помню, в пять лет встал на футбольный мяч и грохнулся головой о ящик комода - затылком о ручку. По сей день шрам остался. Боевое крещение... Очень футбольный двор у нас был, а в пяти минутах ходьбы - стадион "Метрострой". Но там я сначала играл в хоккей с мячом.

- Могли, получается, стать и хоккеистом?

- Вполне. Играл очень прилично. Был такой тренер ЦСКА Володя Меньшиков. Он, когда меня увидел, удивился: "Чтоб армянин так хорошо в хоккей играл!" Я долго совмещал хоккей с футболом. Хотя нам в ФШМ это запрещали - чтобы травму не получили. Но еще в середине 60-х мы - я, Гиля Хусаинов, Игорь Греков, Григорьев - зимой играли за завод "Красный Пролетарий". Просто так, не за деньги.

- Вы, помню, возглавляли клуб ветеранов футбола России?

- Был коммерческим директором. А какая компания подобралась! У нас Тимофеич (Николай Дементьев. - Прим.Д.Т.) выходил, когда ему было 74 года! Играем, помню, на Байконуре. Эдик Стрельцов грузноват, у Алика Шестернева все мениски порезаны. Немножко побегали - заменились. А Тимофеич весь седой, но, как пацан, шустрый. Тренер кричит: "Тимофеич! Давай на замену!" А ему с трибун: "Ну ты, ..., деда не трогай! Пусть играет!" Или вот эпизод. Есть такой город Надрыгайло. Приехали мы туда - 12 человек. А у Ильина утром голеностоп раздуло. И вот в жару, против молодых, Тимофеич в 74 года отыграл два тайма по 35 минут! Попали - 1:3. А там речка - высокий берег, ступеньки... Он так устал, что мы его на руках спустили, он поплавал, и на руках внесли наверх.

- По показателям - голы, клубы - Тимофеич, получается, круче Пеки, брата своего знаменитого...

- Я не видел, как играет Пека. Но когда Симоняна спросили, кто лучше всех мог выложить пас, он ответил: Тимофеич! Он в 38 Яшину метров с 20 с полулета забил. Ребята подбежали: "Ну, после такого гола и уходить можно!"

- Вы болели за "Динамо" - почему же пошли в "Спартак"?

- Я стал болеть за "Спартак", когда увидел Сергея Сергеича Сальникова. Просто влюбился в него.

- Как в ЦСКА оказались? Не мог "Спартак" вас спасти?

- Даже не хочу эту тему затрагивать. Получал повестки, но в военкомат не ходил: военком был болельщиком "Спартака" и многих спасал. У меня уже была виза, чтобы лететь с командой в Южную Америку, а поехал в Горький - проходить курс молодого бойца. Уголек покидал, бревна потаскал...

- Вы славились как технарь. Были коронные финты?

- Тот, что Зидан делает: "марсельская рулетка". То есть накатка на две ноги сначала на одну, потом на другую. Я это еще в ФШМ делал мальчишкой. И, не буду хвастать, покруче, чем Зидан. Соперники на пять метров в сторону улетали! Это и Сальников делал. А подсмотрели у бразильцев.

- Сейчас как житье-бытье?

- Нормально. Работаю старшим тренером в детско-юношеском футбольном клубе "Митино", поигрываю за ветеранскую сборную Москвы. Ноги позволяют. Травм ведь серьезных у меня не было, колени не оперировал...

1985 год. С мячом Валерий Шмаров из ЦСКА
 

История нашего футбола
2 дек 2019 в 14:49
1985 год. С мячом Валерий Шмаров из ЦСКА.
https://sun9-40.userapi.com/c855620/...ClnNT43nEI.jpg

В том сезоне ЦСКА играл в первой лиге. Шмаров забил 29 мячей и стал лучшим бомбардиром турнира.

ЦСКА - Шахтер (Донецк) 0:0
 

https://sun9-33.userapi.com/c857036/...L45ASGRh1s.jpg

ЦСКА - Шахтер (Донецк) 0:0
18.06.1979. 18:30. Москва. Стадион ЦСКА. 8000 зрителей

ХL розыгрыш Кубка СССР по футболу. 1991 год
 

http://www.cska-games.ru/1991/1991-0...oM-CSKA.11.jpg
"ИЗВЕСТИЯ", 24 июня 1991 г.