[Вадим Серов (Апраксин)]

Прим. 6.
Обозреватель «Комсомольской правды» Галина Сапожникова в статье «Статус классный – эмигрант колбасный!» (Москва, 14 июня 2006 г.) пишет там, в частности, о том, как русские, переехавшие в 90-е годы в Чехию, относятся друг к другу: «Вот кажется: в условиях затяжного прыжка, коим для многих является эмиграция, человек должен искать себе подобных и демонстрировать лучшие свои качества. Как бы не так!
- Я с русскими не общаюсь! - гордо говорит при встрече каждый второй из них, если хочет казаться настоящим европейцем. Везде знают: китайцы, вьетнамцы, армяне и чеченцы будут стоять друг за дружку горой, но только не русские, такая вот у нас национальная традиция».

Нет национальной солидарности. И, тем более, нет солидарности социальной. Что, опять же, хорошо видно в сравнению с иными образцами поведения.
Из письма Антонины Ивкиной (Иркутск) в «Литературную газету» (№ 34, 2004 г.),: «Мы не солидарны, поэтому с нами можно делать всё. что угодно. В Финляндии, конечно, тоже могут ни с того ни с сего уволить. Но вот какую нам там рассказали историю. Решил хозяин одного комбината избавиться от двоих своих хорошо работающих, но строптивых сотрудников. Оформил всё по закону, и помочь им не было никакой возможности. Тогда профсоюз придумал вот что. Опубликовал историю гонений рабочих самодуром-хозяином в местной газете и призвал всех горожан отказаться от его продукции. И что вы думаете? Продажи упали в несколько раз.
Возможно у нас такое? Увы…».

В России, как известно, не бастуют. Здесь выражают протест так, как это делают в тюрьме - объявляют голодовку. Это делается, например, для того, чтобы получить зарплату, которую не дают.
Такие голодовки бывают, но голодовок солидарности или забастовок солидарности в России нет.
Не бывает акций солидарности даже с теми, кто ценой своего здоровья спас в своей время страну, то есть, с теми, кто есть истинный и безусловный герой.
Скажем, когда ветераны–чернобыльцы проводили голодовки, чтобы получить обещанные им деньги, никаких акций солидарности с ними не было тоже.
Почему так? Русский массовый человек жесток, эмоционально глух, неблагодарен?
Нет. Дело в том, что он – асоциален, а солидарность – явление сугубо социальное.
Потому в асоциальности ему просто нет места. Всё объективно и логично.

Прим. 7.
Почему неверно говорить «индивидуализм»?
Потому что само это слово подразумевает индивидуальность - развитое личное начало, Личность.
А в случае русского массового человек говорить об этом неуместно.

Потому что для того. человек ста Личностью. Нужна культура. Нужно общество. где живет и эта культура, и этот человек как её носитель.
Потому что человек может стать Человеком только в обществе – он «животное общественное».
А если общества (социальной культура) нет, то для собственно индивидуализма условий - мало, а для отчужденного и безличного одиночества напротив, созданы все условия.
Индивидуализм – термин, пригодный для человека социального, в которого есть свои, личные ценности, свои цели и условия для их достижения.
А применительно к асоциальному человеку это слово неуместно. Именно потому, что индивидуальности и её свободного проявления ту почти нет места.

Например, после отмены колхозов русский колхозники вполне могли бы проявит свою классический деревенский «индивидуализм» – стать хозяевами-«единоличниками», каким они был прежде, до колхозов. Но мало кто им стал. Большинство поступило одинаково - стало массово, без каких-либо индивидуалистических фантазий, спиваться.
И не в последнюю очередь потому, что они увидели свою ненужность – одиночность и одиночество. И вовсе не потому, что осознали себя яркими индивидуалистами.

Прим. 8.
Когда Солженицын приехал на жительство в Америку, то он возвел забор вокруг своего американского дома. И это крайне удивило его соседей-американцев. Там не принято ставить такие заборы - настоящие, «русские» (такой, чтобы «чужой» не перешагнул его, а стал бы именно перелезать, и желательно, чтоб не перелез). Там только обозначают границы своих владений – живой изгородью, табличками или символической оградой, не ограждающей, но лишь указывающей эти самые границы.
И этот забор удивил аборигенов крайне неприятно: не считает ли господин Солженицын их ворами, не отказывается ли он от общения? Ведь там принято ходить друг к другу в гости, именно общаться – это просто долг «хорошего соседа». Как иначе?
И аборигены стали засылать к Солженицыным своих «разведчиков», дабы те выяснили, что это значит.
Пришлось Солженицыным объясняться. А сделать это было непросто – трудно объяснить американцам то, что для русского человека само собой разумеется, что просто в крови, что «само собой». Как без забора-то? Никак. Есть дом, есть земля вокруг него – как тут не быть забору?
Должен быть. Само собой.

В конце концов, объяснение было придумано: новые соседи боятся-де диких животных. Но принято оно не было – никакие дикие животные там давно никого не беспокоили. Словом, американцы так ничего и не поняли. Кто-то сказал, что, наверное, этот русский писатель боится «агентов КГБ». Хотя, разве забор им преграда?
Словом, американцы только еще больше запутались они в «таинственной русской душе». И то: жил человек за забором в Гулаге, потом - за «железным занавесом» (тот же забор). Переехал, вроде бы, в другую жизнь – и сам вокруг себя всё то же забор и поставил.
Конечно, им это кажется странным.
А для русского массового человека – это норма. Это так, «как и надо». А как иначе?
Достаточно посмотреть на новые русские «коттеджи» - дом как замок-крепость и вокруг кирпичный же забор в два метра высотой. Стена. Понятно, что и за этой стеной, и в этом «замке» не отсидишься – «если что». Но это и неважно вовсе. Тут важна работа подсознания. А оно велит русскому самоотчужденному человеку («коллективисту») строить забор. И строить его как стену, а дом - как крепость.

Забор как инстинкт. Как птица, им движимая, плетет вокруг себя гнездо, так русский массовый человек сколачивает вокруг себя забор.
Забор как символ. Символ и отчуждения от себе подобных, и ограждения от них.
И сопровождает этот забор русского человека всю жизнь – от его рождения до кончины. Живые ограждают и себя, и своих покойников. Говорят: если хочешь узнать незнакомую страну, сходи на местный рынок – он многое об этой стране расскажет.
Возможно. Московские рынки, по крайней мере, тоже красноречивы - говорят о многом.
Но и кладбища говорит о людях этой страны никак не меньше – говорят своё и по-своему.
Одно дело, скажем, американское кладбище – ровный луг с ровными рядами крестов или плит.
Другое дело – русское кладбище с его нагромождением оград разног цвета и вида.
Разница. И ясно, что она тут вовсе не случайна.

Прим. 9.
Все качества массового характера находятся в резонансе, образуют они некую триединую сущность, где одно есть условие другого, другое – условие третьего, третье – условие первого, и где все эти качества взаимопревращаются.
Например, это бесчестие. Кто хочет, чтобы его бесчестили, унижали?
Никто, конечно.
Но как поодиночке избежать этого?
Практически - никак. Массовый человек обречен на бесчестие, потому что «честь» возможна только в обществе – это понятие социальное. В разобществе обесчещен каждый – независимо от того, что бы он ни хотел и как бы он себя ни вел. Он унижен уже самим тем фактом, что живет в асоциальности. А всё остальное – это неизбежные и логичные её следствия, появляющиеся с неизбежностью физического закона.

Тут можно даже привести «пример из жизни». Скажем, сел человек в автобус, думая доехать быстро и с комфортом до места назначения. Но потом вошли в него другие люди и стали ругаться, оскорблять друг друга, плеваться, и т. д. Это человек уже чувствует себя униженным, что оказался в такой компании – всё это он слышит, и видит, присутствует при этом.
А потом становится еще хуже, когда эти люди начинают толкаться. Этот человек чувствует себя заложником этих людей – униженным еще больше. Притом, что он сам ведет себя прилично.

Но что он может сделать, если толкается не он сам, а уже им толкаются другие люди, желая насолить друг другу побольше?
Вся вина этого человек в том, что оказался н в этом автобусе – в чужой кампании. И выйти из этого автобуса он не может – автобус уже едет, в пути.
Русское разобщество – тот же виртуальный автобус. Или «трамвай желания» - желания отпихнуться-отстраниться друг от друга как можно дальше.

А та же самая история с таким качеством, как зависимость от начальства.
Тут тоже всё очевидно. Если человек - отчужденная одиночка, то от «власти», от чиновства он просто не может не зависеть. И когда он обижен и унижен, то обратиться ему тоже не к кому, кроме её же, «власти», и «царя» как в высшей её инстанции. И, как известно, именно «президент» - чемпион России среди всех чиновников по количеству письменных обращений к нему со стороны «населения». Ему пишут, к нему обращаются, от него ждут помощи и решения вопроса. Что и логично. Потому что всё и вся в русском массовом мире зависит именно от него, от «царя».
Всё переплетено, всё - в резонансе.