http://makhnach.livejournal.com/102235.html
June 17th, 20:13
И вот мы добрались до величия Константина. Много талдычат о якобы деспотической монархии в империи, начиная с Константина и далее. И мне весьма прискорбно замечать, что далеко не всегда обосновано. Недавно открыл замечательную христианскую книжку (не буду указывать которую), популярную, прекрасно написанную и собранную, об одном из великих святителей Вселенской церкви. Все чудесно. Книжке предпослано предисловие. А я же любопытный, я в предисловие-то заглянул. А в предисловии старые интеллигентские бредни о несовместимости церкви и государства, потому что государство всегда угнетает церковь, о том, что византийские императоры-христиане стали еще хуже, чем были римские императоры-язычники, и тому подобное. Сейчас мы разберемся с тем, каков был характер христианской императорской власти, начало которой положил Константин.
Начиная с Константина, империя, заключив союз с церковью, персонифицировав этот союз в лице императора-христианина, оказалась втянутой в сложнейшие проблемы эпохи. В империи проблем и без того хватало. Уже Константин чувствовал некоторый натиск варваров. Боле того, уже во времена Константина Рим оставил некоторые свои провинции. Уже во времена могущественного Константина, который успешно отбивался от персидского натиска на востоке, Дакию отдали, просто бросили, просто покинули. Империя не удерживала огромный периметр своих границ. Сказалась усталость римского этноса. Пройдет совсем немного времени, и императору Феодосию Великому (379-395) в конце того же IV века придется иметь дело с серьезнейшими варварскими проблемами, за столетие до падения западного Рима, когда еще везде высоко котировались римские орлы. Феодосий был очень сильный император и очень ловкий дипломат. Он принимал варваров на службу, в том числе в качестве федератов. Такими варварами на востоке явились как раз готы, уже испытавшие натиск со стороны гуннов, которые в конце IV века начали сдвигать их из Причерноморья.
Здесь один важный момент. Кочевники были не основной проблемой в Великом переселении народов. Большинство тех, кто в IV веке начал, а в VII веке закончил Великое переселение, кочевниками не были. Германцы и славяне были оседлыми народами, хотя оседлыми скотоводами по преимуществу. Великое переселение народов — очень путаный материал. Изучать его довольно тяжело. Могу порекомендовать недавно вышедшую книжку великого французского историка Огюстена Тьерри «Рассказы из времен Меровингов» или посмотреть великолепное, емкое описание Великого переселения у Гумилева в книге «Тысячелетие вокруг Каспия». Там есть о нем огромная глава. Почему-то у школьников создается впечатление, что то были какие-то дикие кочевники. Кочевой народ был только один единственный — только гунны. Для Византии это проблема будет важна и позднее. Мы с вами встретимся также с волной победоносных арабов, которые классическими кочевниками не были, но втягивали кочевников в орбиту своего влияния. И покуда они были победоносны, они сами вынуждено перекочевывали. А потом Византия будет долгое время иметь дело с другими кочевниками — в основном с тюрками, аварами, хазарами и сельджуками.
Так вот, сразу избавимся от одного мифа о кочевниках. Он дико распространен. Он заключается в том, что кочевник — это самый дикий человек, который существует во Вселенной. Этот миф надо раз и навсегда похоронить. Если кочевники будут постоянно нападать на поселения оседлых, то ответ будет один — оседлые соберутся, наденут брони, лучшей, чем у кочевников, сядут верхом, отправятся в степь и вырежут там всех. После того как у них у кого-то изнасиловали жену, а у кого-то убили ребенка, резать будут поголовно. И даже свободы маневра легкой конницы кочевников не останется, ибо каждый кочевник будет вынужден защищать свою кибитку, свою мать и своих детей, где уж там маневрировать! Так, кстати, иногда и бывало.
Кочевник идет в огромную экспедицию на землю оседлых только в одном случае — если за спиной у него шелестят пески, засыпая пастбища и источники воды. А Великая степь имеет свойство периодически увлажняться, а потом усыхать, увлажняться и усыхать. Вот она и усыхала тогда, и совсем не молодые и вовсе не такие уж энергичные гунны, которым надо было выжить, в полном отчаянии бросились на запад и ввязались как дополнительный, раздражающий элемент в начавшееся Великое переселение народов, переселение в основном германцев и славян.
То есть, это совершенно субъективный фактор, но он был. Он появился. Репутация гуннов была страшная. Их называли «бичом Божьим», и об избавлении от этой напасти составляли особые молитвы. Император Феодосий Великий проявил себя достойным своего прозвища. Он мобилизовал все разумные силы империи и нанял защищать имперские пределы вчерашних варваров, тех же самых готов. Если бы империя была сильна, а не клонилась к закату (покатится она к закату в V веке), то Феодосий имел бы абсолютный успех. Если бы эта проблема возникла, когда Рим был как при Антонинах во II веке, то Рим успешно показал бы, как надо использовать союзных варваров. Но проблема была в том, что римляне безнадежно старели. И вот после Феодосия, на рубеже IV-V веков складывается поистине угрожающее положение. В 395 году Феодосий скончался. В западной части империи войска оказались в руках варвара Стилихона, а в восточной — в руках варвара же Руфина. Само по себе, может быть, это было и не так плохо. Варвары очень быстро попадали под обаяние римлян. Еще до начала Великого переселения народов приграничные варвары напрашивались на римскую службу. А почему бы нет? Кормят лучше, не очень от пуза, но менее избалованный жизнью варвар считал, что легионера кормят вполне прилично, и потому шел на службу. Но дело было не только в этом. Дело было в блистательном сиянии римского имени. Оно складывалось из чувства глубокого достоинства римского гражданина, из богатства и протяженности империи. А в наибольшей степени, я уверен, тому способствовали не материальные причины, а то, что далеко за границами Римской империи прошли как бы слухи, предания о том, что Римская империя универсальна. Вот почему Рим — «вечный город», хоть он не такой уж и вечный, не так уж и долго он просуществовал к тому времени. Были в те времена города и постарше. Легендарная дата основания Рима — 753 год до Р.Х. Не слишком давно, к тому же легендарно. Но скорее важно то, что Рим был в состоянии как настоящая империя исполнять функции вселенского арбитра, посредника, примирителя во имя общего блага. И Рим действительно это делал, как и любые другие империи. Они все до единой справлялись с этими функциями неизмеримо лучше и честнее нашей нынешней, довольно таки постыдной Организации объединенных наций (ООН).
Варвары были готовы служить Риму, служить империи, служить орлам, только вот римляне все ухудшались и ухудшались. Стилихон всю свою жизнь положил на служение Риму. И когда его оклеветали, и он знал, что по приказу императора его убьют, искренне жаловался на несправедливость, но не низложил императора, хотя силенок хватало. Ему было проще прикончить императора, чем императору его. Но он служил Риму, он не мог допустить ослабления Рима. То, что он был сильнее, свидетельствует хотя бы то, что его не казнили, а именно убили, то, что император устроил против своего же полководца заговор, довольно мерзкий. Там хорошо выглядит именно Стилихон.
Империя с Константином — устойчивая союзница и опора Вселенской церкви. Неслучайно Константин начинает с проведения вселенского собора, когда он еще не был христианином. Оглашенным, наверное, уже был, но верным точно не был. То было на 5 лет раньше официального перенесения столицы в Константинополь в 330 году.
С того времени все императоры считали участие в церковных делах и оберегание церкви своим долгом. Более того, от них это все требовали! А то у вас может сложиться впечатление, как у наших западных недоброжелателей, что императоры лезли в церковные дела, дабы пригрести церковь к своим рукам. Ничего подобного! От них это все просто требовали: «Если ты христианский царь, вот и занимайся!» А не один император не может пренебрегать общественным мнением, тем более в острой ситуации.
А церковные дела IV-V веков — это постоянные споры, это неустоявшаяся догматика и потому большое количество ересей, среди которых также ереси великие. Арианство было в основном отвергнуто на Первом Вселенском соборе, но вернулось сразу после Константина и было поддержано императором-арианином Констанцием, преследовавшим в частности Афанасия Великого (Афанасия Александрийского). Это далее христологические споры и великие ереси несторианская и позднее монофизитская. Но дело было не только в ересях. Дело было еще в спорах разноэтничных провинций и в спорах церковных диоцезов за первенство. А ведь империя была ослаблена. Некоторые церковные диоцезы сложились как нечто вполне реально могущественное еще до христианизации империи, еще до Константина. Уже была заметна Александрия, один из ранних христианских городов античного мира, тем более что она не претерпела заметных церковных гонений. Александрия была одним из величайших городов, ее население было не менее 400 тысяч. Вполне устоялась Антиохия в северной Сирии. Сейчас ее больше нет, есть пыльный турецкий городок Антакья, который турки ухитрились украсть у арабов, не вернуть его Сирии. Христиан там сейчас нет. Это Эфес. Это конечно Рим. Это Карфаген.
Был мощный диоцез в Северной Африке с центром в Карфагене, уже в римском Карфагене (от Карфагена финикийского, пунического там камня на камне не осталось). Он был весьма значительный римский провинциальный город. Причем все были, если хотите, сами с усами. Вот тут очень важный момент. Церковь всегда имеет епископальное устройство, в принципе все остальное исторично. Церковь состоит из епархий, возглавляемых епископами. Епископ есть предстоятель церкви. Каждая поместная церковь есть отражение в данной местности Вселенской Православной церкви. Все остальное может быть устроено по-разному и менялось в истории. Но еще в языческие времена, еще когда бывали гонения, приходилось собирать соборы епископов, того требовали общецерковные дела. Потому складывались диоцезы. Это было более или менее просто удобно. Их границы совпадали с границами крупных областей империи. Таково было положение той же Александрии, той же Антиохии, того же Карфагена. В принципе никакого вероисповедного значения то не имеет. Так было только для удобства церковной жизни. Чистая случайность то, что одни архиепископы диоцезов стали только митрополитами, а другие ухитрились стать впоследствии патриархами. Один город оказался просто более заметным в предыдущие несколько десятилетий, более значительным, чем другие. И потому за ним признали особое положение. Я мог бы об этом не говорить, мы сейчас не занимаемся историей Вселенской церкви. Но не говорить об этом я не могу, потому что помимо этнической напряженности в ряде провинций бывали также амбиции некоторых поместных церквей. Своими амбициями с раннего времени наиболее заметными стали Рим и Александрия. Они очень высоко несли свое имя. А епископ Иерусалима получил статус митрополита и позднее титул патриарха, совсем не имея никакого влияния, только в силу того, что это город Давида, город Христа, город Голгофы и город Воскресения. Иерусалим никакого серьезного значения в империи не имел. Его диоцез был крохотным, таким и остался, и вообще это благочестивый подарок Константина Великого, который и вернул имя Иерусалиму. На Первом Вселенском соборе Иерусалимского епископа не было, был епископ Элийский, потому что после восстания лжемиссии Бар-Кохбы во II веке император Адриан, которому (я его хорошо понимаю) эти евреи смертельно надоели, их оттуда выселил, запретил им там жить, упразднил Иерусалим и на его месте основал римский город Элия Капитолина. Его звали Элий Адриан, он был одним из самых симпатичных императоров-язычников, предельно не жестоким человеком.
Так вот, мало того, что споры отягощались этническими конфликтами, они отягощались еще амбициями крупных кафедр. Ересь есть ересь, она не нуждается в социальном и вообще рациональном истолковании. «Ересь» в греческом языке значит выбор. Она всегда основана на том, что некое место, некие положения Священного Предания или Священного Писания выпячиваются в ущерб остальным. Это механизм образования всех ересей. То, что выходит за эти пределы, есть не ересь, а антисистемы. Еретик есть христианин во всем, кроме одного, кроме того, на чем основана его ересь. Во всем остальном он в порядке, а вот тут он еретик. Их основания находятся внутри догматических споров, в области постижения первых догматов.
Однако не все так просто. Все-таки почему-то в одних случаях споры заканчивались примирением. В конце концов, образованные богословы в состоянии договориться о терминах, не правда ли? Договориться о терминах — это уже существенно снизить возможность образования ереси. А в других случаях в принципе не хотели договариваться: «Будут нам эти римские указывать! У нас первая христианская школа в Александрии! У нас был Великий Климент, великий Ориген Адамант, и все остальные тоже были великими!» За тем еще стояла готовность упереться лбами. И вот имперскому организму приходилось это как-то переваривать. Не обращать на это внимание не было ни малейшей возможности.
Вне всякого сомнения, в том, что арианство распространилось в основном среди варваров, наиболее повинно стремление варваров обособиться и быть не такими христианами, как римляне. У них все-таки утонченных богословов не было. Образованные люди были, был образованный готский епископ Ульфила, великий просветитель, который перевел Писание на готский язык. Но из этого же не следует, что Ульфила был великий богослов. Да и вообще богословствовать тогда умели только на греческом языке. Латынь для того не предоставляет достаточной базы. Некоторые понятия прояснить на жесткой, лаконичной латыни просто невозможно, нюансов не хватает. Где уж там варварам! Конечно, они себя противопоставляли.
Но с другой стороны, если бы Констанций не увлекся арианством и не поддержал ариан, арианство не смогло бы разработаться до такой степени, набрать миссионерские обороты до такой степени, чтобы к концу V века стать вероисповеданием готов тех и других, вандалов, свевов, герулов, гепидов и других варварских народов.
Да, безусловно, корни спора были в миросозерцании, в вероисповедании, в области догматики. А вот то, что спор превращался в мощную систему на века, имеет и другие причины. Кроме противоречий кафедр, амбиций кафедр, амбиций поместных церквей, амбиций поместных соборов, колоссальную роль играли еще просто этнические противоречия.
Я говорил вам, как сложился ромейский (византийский) этнос. Ведь он не поглотил христианского населения Египта. Александрия была вполне античным городом, она была вполне эллинизирована, она была вполне греческим городом. Уже при Птолемеях 50% населения Александрии составляли греки, еще до присоединения к Риму (до Клеопатры), 40% — евреи и 10% — все остальные, включая египтян. Александрия всегда была не совсем единой. Антиохия же совсем Сирия, а сирийцы тоже народ, начавший свою историю, начавший свой этногенез примерно тогда же, в I веке до нашей эры – в I веке нашей эры, народ совершенно другой, со своим превосходным сиро-арамейским языком, к тому же языком, близким к начальной проповеди Евангелия. Спаситель проповедовал по-арамейски, там все говорили по-арамейски. Там были свои аскетические традиции, начинающиеся на рубеже IV-V века, а далее появились свои знаменитые сирийские монастыри со своей ученой братией, своими великими богословами, среди которых имена Ефрема Сирина и Исаака Сирина всем известны.
Сам Несторий сирийцем не был, он был нормальным римлянином (ромеем), патриархом, с именем которого связана несторианская ересь. Но он получил антиохийское воспитание и образование. Когда в 431 году на Эфесском, Третьем Вселенском соборе осудили учение Нестория, то было диким оскорблением и унижением антиохийских (то есть сирийских епископов на соборе), которые вовсе не были несторианами, но они решили, что под покровительством имперской власти александрийцы, у которых самих-то вера с изъянами, над ними измываются. Вот вам и сразу проблема диоцеза. Антиохия тогда имела население 350 тысяч, солидную христианскую школу, солидные классические риторические школы, еще языческие. Там образование получил Златоуст, он тоже антиохиец. И торжество Александрии зафиксировало в Сирийской провинции несторианство, просто потому что оскорбили или, как там считали, недопоняли, незаслуженно избили восточных, подвергли унижению, сомнению правоверие всего востока (тогда это Сирия, чьи отпочкования — христиане Закавказья — Армения и Грузия). Естественно это вызвало сопротивление и фиксацию ереси.
С другой стороны, победителем тогда был святитель Кирилл Александрийский, богослов жесткий, нетерпимый, увлекающийся, но безупречный. И с победой Кирилла Александрия так сильно задрала нос, что уже следующий первоиерарх Александрии оказался центральной фигурой в противоположной ереси — ереси монофизитской. Это Александрийский патриарх Диоскор.
Видите, как в этом много? Я специально не трогаю догматику. Я считаю, что вообще все эти ереси не бессмысленны. Они возвращаются в нашу жизнь, они возвращаются в скрытой форме, в XX веке за милую душу, и потому быть строго православным диофизитом очень важно даже для социальной позиции человека. Приведу маленький пример. Так называемая несториева ересь разрывала, удаляла друг от друга божественное и человеческое в Спасителе, хотя, конечно, вероисповедание было у них безусловно диофизитским. Там было много более грубого и шокирующего. Например, Несторий отказывался именовать Деву Марию Богородицей, он требовал именовать ее «Христородицей», потому что она родила человека, а он уже потом был использован Богом, стал Богом. И если бы уже не было определенного мистического опыта, связанного с именем Богородицы, возможно, что возразить ему было бы нечего. Но все Богородицу почитали, и потому это шокировало.
А в монофизитстве маятник качнулся в противоположном направлении. Победа над восточными была столь головокружительной, что в нем от чрезмерной почитаемости Спасителя его человеческую волю поглотила божественная. «Монофизит» значит одна природа («одноприродник»), то есть, в монофизитстве божественная природа полностью поглотила человеческую.
Казалось бы, ну кто сейчас об этом спорит? Все уже давно диофизиты. Ничего подобного! Нам часто говорят, что церковь устарела, что необходимо заниматься благотворительностью, социально не обеспеченными, группами риска, заниматься нормальными церковными делами, то есть сиротами, алкоголиками, наркоманами. И вообще вот это главное, а вы там что-то про литургию! Так вот, каждый раз, когда нас подталкивают в эту «человеческую сторону», нас подталкивают в скрытое несторианство.
Или наоборот, подталкивают нас в другую сторону: Дело христиан — молиться, молиться и еще раз молиться. И больше ничего! И не лезьте вы в политику! Вам этого не положено! Политикой будем заниматься мы, а вы будете в углу молиться. В этом случае стаскивают нас в противоположную сторону — в скрытое монофизитство. Они вовсе не пусты — эти споры. Догматика имеет мощнейшее развитие в культуре, а следовательно и в политике.
Но тогда это касалось всех! Тогда об этом спорили все и спорили пламенно. Вы помните, что у ромеев тогда была фаза пассионарного перегрева. Это само по себе об очень многом говорит. И, видимо, средневековые сирийцы (арамеи) были в той же фазе. Это был тот мир, о котором святитель Григорий Богослов заметил не без иронии (он был как раз человек мягкий), что в Константинополе на улице спросишь о ценах на рыбу, а в ответ услышишь, что Сын был сотворен из ничего. Это касалось всех, понимаете? Тогда догматические споры касались не только богословов, а всех!
И, к несчастью, тот, которому лучше было бы заниматься ценами на рыбу, понимал существенно меньше, чем Григорий Богослов, но темперамента вкладывал в спорах не меньше или больше. Отвернуться от этой ситуации империя не могла. И трагедия христианского царства заключалась в том, что империя, с одной стороны, не хотела оттолкнуть провинциалов, даже если они оказывались еретиками, империя уберегала себя, а с другой стороны, была связана добровольно и навсегда принятыми на себя обязательствами перед Православной Вселенской церковью. И то было достаточно тяжело само по себе, а после 476 года стало еще тяжелее. В этом году пал Рим, на западе больше не было имперской власти, и вроде бы все стягивается в Константинополь, хотя то было не совсем так. Вы помните, Одоакр отправил императору Зенону (474-491) инсигнии императорской власти: дескать, я не смею к ним прикоснуться. Но был в этом и второй подтекст: этот город больше не твой, император, я отсюда твои регалии выслал, я тебе их вернул.
Так вот, с одной стороны это так, а с другой стороны нет. То есть, административно территория сокращалась, следовательно, пространство власти императоров (василевсов) сокращалось, а ответственность христианского государства перед христианской церковью не сокращалась.
И проблема в конце V века при Зеноне и следующем императоре Анастасии была остра предельно. Они оба не хотели постоянно иметь дело с бунтами в восточных провинциях — в Сирии и Египте. Соборы, о которых мы говорили, уже прошли. В Сирии было мощнейшее гнездо несториан, в Египте — мощнейший со своей иерархией оплот монофизитов. В Сирии тоже были свои монофизиты, но не будем усложнять картину, то неважно. Проблема была связана с христологическими спорами, точнее говоря, с тем, что они приобрели национальную и региональную окраску. Василевсам приходится идти на определенные примирительные меры. Император Зенон идет на издание закона под названием Энотика или Энотикон, в котором от отчаяния запрещает христологические споры, повелевая всем подданным замолчать по этому поводу. То есть, веруете каждый, как хотите, только перестаньте постоянно сталкиваться лбами. Я запрещаю публично спорить по этому поводу! Что он получает немедленно? Он сам же получает обвинение в ереси, но только из Рима. Рим находится не на его территории, потому там империи нечего оберегать, там христиане сидят в относительной нищете под властью варварских королей, но вообще говоря, они в Риме правы. Энотикон был издан действительно в значительной степени в пользу монофизитов. А следующий император Анастасий, формально оставаясь православным, откровенно симпатизирует монофизитам. Но ведь они как главы государства все же стремились прекратить конфликты в империи. Эту-то функцию у них никто не отнимал.