*1185. Право на оскорбление, или Кто взломал Роднину?
 

http://slon.ru/russia/pravo_na_oskor...-1055240.xhtml

Руководитель аналитического департамента Центра политических технологий, представитель ЦПТ во Франции

Ирина Роднина. Фото: ИТАР-ТАСС / Александра Мудрац

Сегодня Алексей Навальный опубликовал резкий пост в отношении Ирины Родниной, разместившей еще в сентябре 2013 года в своем твиттере откровенно расистскую фотографию президента США Барака Обамы и его супруги Мишель. Спустя пять месяцев Роднина неожиданно принесла свои извинения и заявила, что ее аккаунт в Твиттере был взломан. Навальный Родниной не поверил. Ситуация напоминает острую дискуссию между Еленой Мизулиной и Альфредом Кохом. Тогда и Мизулина, тоже сказав лишнее, заявила о взломе. Это становится хорошим инструментом ухода от публичной ответственности: может быть, и «Дождю» заявить, что его эфир был захвачен двойниками ведущих, спровоцировавшими телеканал нехорошим опросом?

Скандальная фотография с Бараком и Мишель Обамой появилась в твиттере Ирины Родиной 13 сентября прошлого года. Навальный ее ретвитнул, а саму Роднину тогда многие осудили. Тем не менее легендарную спортсменку и одну из самых активных «охранителей» из «Единой России» критика не смутила. Она рассказала, что «фотка не моя, а американская, мне ее прислали из США», сопровождая эту запись многочисленными смайликами. А критикам Роднина отвечала, что «свобода слова есть свобода! За свои комплексы сами и отвечайте», радуясь повышению своего «рейтинга» благодаря вниманию Навального. Все эти твиты, кроме злополучной фотографии, можно и сейчас найти в ленте Родниной.

С тех пор прошло пять месяцев. Причем все эти пять месяцев Роднина очень активно вела свою деятельность в твиттере, размещая в день по нескольку десятков записей. Все они абсолютно вписывались в «политику партии», и сомнений в их аутентичности не было ни у депутата Родниной, ни у кого-либо еще. Тем удивительнее появление 10 февраля двух твитов на английском языке, где депутат от «Единой России» осуждает фотографию и заявляет о взломе своего аккаунта. Причем совершенно неясно, например, в какой период времени считать ее твиттер взломанным и почему об этом не сообщалось ранее.

Странность ситуации дает все основания предположить, что никто аккаунт Родниной не взламывал, расистская фотография была размещена ею намеренно, и на протяжении пяти месяцев этот факт не вызывал у нее ни капли сожаления. Вероятно, пять месяцев понадобилось на то, чтобы некто «донес» компрометирующую информацию «куда надо», откуда последовал звонок с требованием быстро исправить ситуацию. Именно поэтому все смотрится настолько нелепо. Кто мог быть в числе недоброжелателей Родниной, остается только гадать. Навальный предполагает, что это обусловлено американскими интересами Родниной (у нее в США живет семья).

Однако гипотетически можно выдвинуть и внутрироссийскую версию. Так, хорошо известно о карьерных амбициях Родниной: в 2005 году она была основным соперником Леонида Тягачева в борьбе за пост главы российского Олимпийского комитета (кстати, в этом году заканчиваются полномочия нынешнего главы Александра Жукова, что, правда, не мешает ему переизбраться на новый срок). В общем, почему бы не предположить, что внутривластные противники Родниной воспользовались ситуацией, чтобы нанести по ней удар, скомпрометировав этой старой историей.

Правда, эти загадочные противники со связями наверху не так уж и не правы. Роднина, которая принимает самое непосредственное участие в продвижении и принятии многочисленных законов, защищающих растущую армию «оскорбленных», публично якобы развлекается размещением откровенно оскорбительной фотографии в отношении первого лица одного из самых влиятельных в мире государств. А ведь, делая это, «аккаунт Родниной» наверняка рассчитывал попасть в политически модный антиамериканский тренд, то есть лишний раз понравиться начальству. Это становится очень ярким примером того, как «типичный охранитель» расширительно понимает нарастающее ценностное противостояние между Россией и Западом. Как раз вчера Максим Галкин в телеэфире «Дождя» признался, что над Путиным уже как-то неудобно шутить: тут даже цензура не нужна, культурная среда сама нутром ощущает лимиты допустимого в отношении первого лица Российского государства. Зато над «врагами» можно не только смеяться, но и откровенно дискриминировать. На практике получается именно так.

Отказаться от аутентичности записи в социальной сети намного проще, чем взять на себя ответственность за написанное. В такой ситуации остается только пожелать, чтобы в один прекрасный, фантастический день «взбесившийся принтер» на Охотном Ряду тоже продекларировал, что был взломан, и отменил все написанные каким-то болваном законы, проголосованные «взломанными» на мозг патриотами.

Содержание темы:
01 страница
#01. Татьяна Становая.Право на оскорбление, или Кто взломал Роднину?
#02. Татьяна Становая. Россия после Путина: пять кругов ада для преемника
#03. Татьяна Становая. Валдайская речь: новая внешнеполитическая доктрина Путина
#04. Татьяна Становая. Lifenews против Кремля: казалось бы, при чем тут «Эхо»?
#05. Татьяна Становая. Послание Путина: глубокий кризис адекватности
#06. Татьяна Становая. Бунт Якунина, бессмысленный и бестолковый
#07. Татьяна Становая. Убийство Немцова: бойся, мир, бойся, Россия
#08. Татьяна Становая. 7 интриг будущего года
#09. Татьяна Становая. Подмосковный Левиафан: чему нас учит расстрел в Красногорске
#10. Татьяна Становая. Борьба элит – или о чем не надо знать простому россиянину
02 страница
#11. Татьяна Становая. Сирийская война Путина: растущая тяжесть геополитического бремени. 09.07.2016, 07:32
#12 Татьяна Становая. Когда Путина нет: кто на самом деле управляет Россией?
#13. Татьяна Становая. Представительная элитократия: как кризис поменял кадровую политику Путина
#14. Татьяна Становая. Путь к Нацгвардии. Как безопасность страны стала безопасностью Путина
#15. Татьяна Становая. Лишнее напряжение. Почему Путин не видит важности реформ
#16. Татьяна Становая. Кремль считает революцию не возможностью, а неизбежностью
#17. Татьяна Становая. Как работает новая кадровая политика Путина
#18. Открытая Россия. Татьяна Становая: «Внутренней политикой все больше занимаются силовики»
#19. Татьяна Становая. Татьяна Становая: «Внутренней политикой все больше занимаются силовики»
#20. Татьяна Становая. Кто здесь власть, или Зачем Сечину арест Улюкаева

03 страница
#21.
#22.
#23.
#24.
#25.
#26.
#27.
#28.
#29.
#30.

Россия после Путина: пять кругов ада для преемника
 

http://slon.ru/russia/rossiya_posle_...-1155383.xhtml
http://slon.ru/images3/6/1100000/632...jpg?1410355278
Иллюстрация: Риббер Хэнссон
Что будет после Путина – вопрос, который является не только одним из пунктов актуальной политической повестки дня для российской реальной оппозиции. Он имеет жизненно важное значение, учитывая, что политический режим, построенный за последние 4 года, критично зависим от фигуры «национального лидера». Практически любая модель ухода Путина таит в себе высокие риски дестабилизации и разрушения сложившихся механизмов функционирования системы. Что же ждет преемника, которому достанется непростое путинское наследие?

Для начала важно очертить контуры настоящего анализа, признав, что, во-первых, мы не знаем, когда и как уйдет Владимир Путин. Во-вторых, на сегодня, если ситуация будет развиваться без форс-мажоров, это вопрос относительно далекой перспективы. И если весьма сложно прогнозировать даже на полгода вперед (кто бы мог предсказать присоединение Крыма даже за три месяца до этого события?), то что же говорить о 2018 или 2024 годах, на которые приходятся очередные президентские выборы? При этом важно избегать соблазна привязываться к конкретной дате. Мы не знаем, как будет меняться избирательное и конституционное законодательство России в ближайшие годы. Более того, при третьем сроке президентства Путина политические рамки допустимой конституционной реформы гораздо шире, чем были 3–4 года назад.

В-третьих, мы не знаем, в каком состоянии будет находиться российская экономика, государственность, политический режим. Придется ли на путинское правление кризисное время и, если да, то как этот режим его перенесет. Мы также не знаем, удастся ли Путину сохранить устойчивый контроль над «вертикалью власти», моноцентрическую модель принятия политических решений, высокий уровень консолидированности общества вокруг его политического лидерства и его повестки. Мы не знаем, какой будет у Путина, партии власти, а также у ключевых политических институтов рейтинг доверия.

В-четвертых, мы не знаем, в каких политических условиях будет происходить смена власти. Произойдет ли она в рамках элитного консенсуса и управляемой передачи власти пропутинскому преемнику или это будет конкурентная среда, в рамках которой появится новый лидер и получит легитимность и автономию при сохранении договорных отношений с Путиным. А может, Путин будет побежден на выборах, уйдет сам по возможным причинам, перечислять которые тут нет никакого практического смысла, или даже окажется смещен в результате госпереворота.

Так вот, мы не знаем очень многого. И как бы политологи ни старались, узнать не сможем, – по той простой причине, что Путин и сам не знает, каким будет завтра.

Тем не менее мы можем весьма подробно расписать то наследие, которое достанется любому следующему правителю – вне зависимости от описанных выше обстоятельств и с учетом специфики путинской модели. И наследие это очень непростое.

Первое – это экономика, в которой делать бизнес можно преимущественно благодаря близости к государству, бюджету, а успех строится на качестве политических возможностей. Это экономика, где ключевые высоты заняты «друзьями Путина».

Появился огромный класс «государственных бизнесменов», не являющихся собственниками управляемых ими активов, управляющих, однако, этими активами как собственным бизнесом. Представьте, что новый президент России принимает решение уволить Игоря Сечина из «Роснефти» или Сергея Чемезова из «Ростехнологий». Это будет катастрофа для обеих компаний. Не потому, что другие менеджеры менее талантливы. А потому, что государственный бизнес выстроен таким образом, что любой преемник Сечина будет вынужден иметь дело с масштабной сетью партнеров компании, обеспечивающих все этапы бизнес-цепи и ориентированных на Сечина. Постпутинская эпоха неизбежно повлечет за собой передел собственности. Даже самый преданный преемник и последователь нынешнего президента обречен на крупные пертурбации в госсекторе, что неизбежно окажет влияние и на крупный частный бизнес, который будет выстраивать новые коалиции и пожирать проигравших.

Второе – любой сменщик Путина будет вынужден иметь дело с политической системой, где разрушены все ключевые институты, такие как политические партии, парламентаризм, гражданский контроль, парламентский контроль и так далее. Нынешний слаженный механизм принятия (точнее, легитимации принимаемых Путиным) решений построен на высоком рейтинге президента, что гарантирует ему лояльность и парламента через партию власти, и губернаторского корпуса. Новый президент может опираться на легитимность, полученную от Путина, как, например, Дмитрий Медведев. Однако если этот вариант окажется недоступен в силу самых разных причин, у такого правителя всего два варианта. Первый – заключение собственного контракта с обществом по путинской модели (что означает либо «усыновление» партии власти при мирной модели смены власти, либо конструирование собственной политической архитектуры из «перебежчиков» в условиях конфликтной или полуконфликтной модели). Второй – заключение контракта с элитами (или частью элиты, которая за счет определенных ресурсных или конъюнктурных возможностей окажется на тот момент решающей силой) и политический инжиниринг в весьма конкурентной политической среде. Но что очень маловероятно или почти исключено, так это что появится второй «Путин», который сумеет консолидировать общество вокруг себя в абсолютной политической автономии от настоящего Путина. А это означает, что любой новый лидер будет обречен на ту или иную степень политической зависимости и от пропутинской элиты (степень ее политической дееспособности будет зависеть от актуальности и силы бренда Путина), и от сформировавшейся политической инфраструктуры, которая при разрушении «Путина» как жизненной силы режима просто рухнет как карточный домик. Политические руины или оглядки на Путина – вот и вся альтернатива будущего преемника. При этом можно не сомневаться, что прекращение или критичное ослабление феномена Путина приведет неизбежно к обретению субъектности и реальной оппозиционности всеми ныне шелковыми парламентскими и непарламентскими партиями из числа системной «оппозиции».

Третье – в наследство сменщику Путина достанется политически кастрированная региональная элита, в которой бездарные и политически слабые лидеры столкнутся с острой конкуренцией со стороны региональных тяжеловесов и крепких хозяйственников. Многие эксперты говорят, что в России политическое поле зачищено. Но оно зачищено применительно к сегодняшней реальности. Представьте, что рейтинг президента 5%. Все «старперы» и повылезавшие из нафталина «политики» тут же примутся за написание политических программ и призывы к «развенчанию культа Путина».

Региональные режимы при слабом президенте ожидают революционные потрясения, Кремль – проигрыши избирательных кампаний и реинкарнация «красного пояса», который может на этот раз оказаться уже гораздо шире и радикальней. Опьяненный национал-патриотизмом и «социал-консерватизмом» народ будет требовать «путиных» в губернаторы. Это будет именно то самое время, когда нынешняя политика Кремля по присоединению Крыма и наделению восточных регионов Украины особым статусом превратит региональные элиты из носителей вируса сепаратизма в глубоко им пораженных.

Четвертое – путинский наследник получит кризис российской внешней политики. Глубочайшее недоверие между Россией и Западом, значительно деградировавшие торгово-экономические связи между Россией и Европой, в том числе и на газовом рынке, конфронтационные отношения с НАТО, подвергнувшиеся эрозии интеграционные проекты на постсоветском пространстве, глубочайшую рану в отношениях с Украиной, которая из братской страны на десятилетия превратится во враждебное государство, играющее важную роль в деле транзита российского газа европейским потребителям. Наконец, нам придется очень стараться дружить с Китаем, который в один прекрасный момент проснется и начнет собирать дивиденды от своих внешнеполитических и внешнеэкономических инвестиций.

Пятое – Россия без Путина (совсем без Путина) рискует оказаться полуразрушенным государством, где на протяжении длительного времени принятие решений строилось на принципах ручного управления, заменявшего собой государственные и политические институты. Правительство, привыкшее ни за что не отвечать, а только ковыряться в гаджетах, будет вынуждено учиться госуправлению и взятию на себя ответственности за принимаемые решения. Министры, которые поставлены в положение консультантов путинских друзей, должны будут вернуться к своим функциям разработки ключевых программ государственного курса. Парламентарии, натренировавшие свои пальцы и ноги в процессе технического голосования, будут приспосабливаться к практикам политической дискуссии и компромиссов. СКР, приученный охотиться на оппозиционеров, вдруг перестанет получать задания и будет вынужден искать своим сотрудникам более адекватные занятия. Кремлевское телевидение начнет путаться в темниках, поступающих от разных башен, а к журналистам вдруг вернется память о журналистском долге и этике.

Степень разбалансированности будущей России после Путина станет во многом зависеть от ресурсов государства (цены на нефть, газ, металлы и так далее), а также от степени конфликтности смены власти. Реальное обновление элиты грозит революционными потрясениями и острыми социально-экономическими и политическими кризисами. Высокая преемственность, к чему Путин однозначно будет стремиться, способна в определенной степени гарантировать эволюционный процесс политической ротации. И вопрос тут вовсе не в том, чего хочет Путин (он хочет максимально длительного воспроизводства настоящей модели при абсолютной степени преемственности). Вопрос в том, сможет ли он самостоятельно и добровольно обеспечить мирную и бесконфликтную передачу власти, но не местоблюстителю типа Медведева, а настоящему преемнику, которому можно доверить не только страну, но и собственную безопасность. И он очень хорошо понимает цену ошибки, которую Борис Ельцин мог совершить в 1999 году, равно как и последствия собственной слабости, если однажды она начнет диктовать Путину дальнейшие шаги.

Все вышесказанное вовсе не означает, что Путин – это наше единственное светлое будущее. Напротив, страна обязана пройти длительный и трудный период демократического транзита, главным благом которого должно стать построение сильных институтов политического и государственного управления, стабильно функционирующих вне зависимости от электоральных циклов и ротации лидеров. Эти испытания приведут к глубоким социальным трансформациям, конфликтам и критичным рискам для государственности, и они неизбежны, но путинская эпоха отдаляет эту неизбежность как больной – смертельно опасную, но единственно возможную операцию для спасения жизни.

Валдайская речь: новая внешнеполитическая доктрина Путина
 

http://slon.ru/russia/valdayskaya_re...-1176553.xhtml
http://slon.ru/images3/6/1100000/632...jpg?1414399621
Владимир Путин на итоговой пленарной сессии XI заседания международного дискуссионного клуба «Валдай». Фото: Михаил Климентьев / ТАСС

Нынешнее выступление Владимира Путина по значимости можно с уверенностью поставить в один ряд с мюнхенской речью 2007 года: в нем прозвучала концептуальная оценка современного состояния мировой политики, и, кроме того, оно стало самым антиамериканским выступлением за 14 лет пребывания Путина у власти. Надо отдать должное президенту: он выполнил свое обещание и говорил предельно откровенно – с его слов можно легко реконструировать, как мыслят в Кремле и каким видят текущее положение дел в мире.

Выделим несколько ключевых моментов, характеризующих валдайскую речь, которая, безусловно, войдет в историю.

Первое – это новый антиамериканизм. Одно из ключевых отличий мюнхенской речи от валдайской состоит в том, что кардинально поменялось отношение Путина к Вашингтону и его политике. В 2007 году, когда президент так же резко критиковал США, ключевой акцент делался на необходимости преодолеть комплексы холодной войны и начать строить единую архитектуру мировой безопасности ВМЕСТЕ с США. Вопреки ярко выраженной обиде на выдавливание России из системы принятия ключевых мировых решений, игнорирование Западом позиции России по локальным конфликтам (Югославия), непризнание постсоветского пространства «зоной традиционного влияния России» Путин был готов ждать, чтобы однажды вернуться к полноценному партнерству с США и Европой. Валдайская речь отрицает партнерство с США при сохранении текущей политики Вашингтона.

Второе – происходит пересмотр мюнхенской доктрины описания мирового порядка, в соответствии с которой Путин пытался строить свою внешнюю политику исходя из двух допущений: многополярности мира (невозможности однополярной модели) и необходимости соблюдать существующие правила мировой политики. Нынешняя доктрина поменялась принципиально: мир в глазах Путина стал однополярным, а правил игры больше нет. На смену ослабленному мировому миропорядку пришел плохо управляемый хаос. Это резко расширяет границы допустимого, которые очерчивает для себя сам Путин. То, что было невозможно в 2007 году, стало реальностью в 2014-м.

Третье – Путин полностью игнорирует санкционную политику как устойчивый фактор сложившейся реальности. Кроме того, он старательно выводит Западную Европу из соавторов санкционной политики Запада, упрощая модель политики сдерживания и сводя ее к односторонним действиям США. Это направлено на то, чтобы сохранить для России хотя бы минимальное поле для маневра в отношениях с Западом, делая однозначную ставку на неизбежное отрезвление Берлина и Парижа после снятия остроты украинского кризиса. Однако в этом и проблема: кажется, западная элита консолидированно приняла для себя решение не возвращаться к партнерству с Россией до тех пор, пока во главе страны будет оставаться Владимир Путин.

Как раз здесь и появляются слабые места валдайской доктрины Путина. Проблема первая – Украина, политика в отношении которой никак не вписывается в описание мира, которое презентовал Путин. Призывая ввести четкие критерии одностороннего применения силы одних государств против других, баланса защиты прав человека и национального суверенитета и критикуя США за «беспредельное» поведение, Путин как будто забывает, что российская политика в отношении Украины в значительной степени повторяет односторонние действия Вашингтона. Получается, что раз США ответственны за хаотизацию мировой политики, то Россия наделяет себя правом поступать аналогично: нет правил для США, нет правил и для России. Путин, безусловно, не говорит этого прямо, но в его выступлениях последнего года заложено это острейшее противоречие, в соответствии с которым, например, мы легитимируем присоединение Крыма косовским опытом, который, однако, Россия никогда не признавала законным. Путин также игнорирует и тот факт, что западное сообщество, признавая политику США относительно легитимной, составляет со Штатами единый ценностный мир. Россия же, вставая на рельсы консерватизма, патриотизма, традиционных ценностей и противопоставляя себя «загнивающему Западу», выводит себя из «единой европейской семьи», о которой Путин, кстати, еще говорил в рамках мюнхенской речи в 2007 году.

Другая проблема: что же предлагает Путин взамен? Мировому сообществу предлагается вытащенная из нафталина концепция взаимозависимости, активно продвигаемая как раз во время второго президентства Путина и подразумевающая создание единой ПРО, единого пространства безопасности от Лиссабона до Владивостока, обмен активами, борьбу с совместными угрозами вместо наращивания независимых наступательно-оборонительных систем, нацеленных друг против друга. Эта концепция была еще тогда отвергнута Западом, включая и страны Западной Европы, с которыми на тот момент было весьма высокое взаимопонимание. Сегодня, в условиях украинского кризиса, концепция взаимозависимости кажется абсолютной утопией.

Наконец, критично важная проблема – а с кем Россия может строить новый мир? Есть ли у России союзники? Кто готов сесть за стол переговоров с российским лидером, «проглотив» Крым и Донбасс? Путин призвал вырабатывать новые правила игры, определять пределы односторонних действий. Но на сегодня в мировом сообществе у России нет респектабельных союзников, которые могли бы сформировать некую коалицию, способную выработать новые правила мирового порядка. Это невозможно и без США.

Получается, что Путин не понимает, что говорит? Скорее всего, его последней, единственной надеждой остается все-таки Европа, и именно к ней эта речь и адресована. Интересно, что недавно российский президент прокомментировал отказ Германии проводить «Петербургский диалог»: он не стал обижаться или выражать сожаление. Он защитил это решение немецких коллег, разъяснив «логику немецкой стороны» стремлением не навредить диалогу. В то время как Германия сворачивает диалог с Россией, не признавая легитимности ее действий, Путин оправдывает Берлин, считая, что все дело в США, которые давят на немецкого канцлера. Кажется, Путин до конца не хочет верить в то, что и Франция, и Германия на политическом уровне приняли решение о невозможности торга с Россией по украинской проблеме.

Что же это означает на практике? Речь Путина показывает, что Россия входит в долгосрочный затяжной кризис отношений с Западом, в котором у России не будет надежных влиятельных партнеров в Европе, а США превратятся в официального противника. Геополитическое одиночество России будет накладываться на сохранение критичной неэффективности модели управления и в государственной системе, и в экономике. Это сделает страну очень уязвимой для внешних конъюнктурных факторов.

Что же касается США, то нынешний вызов, который пытается бросить Россия, основан не на силе России, а на ее слабости. Этот вызов, безусловно, будет принят Вашингтоном и подстегнет политику сдерживания, политику, которая будет приобретать все более отчетливые антипутинские характеристики. Владимир Путин заявил, что окончание холодной войны не привело к заключению мира. К сожалению для России, у США гораздо больше ресурсов для того, чтобы существенно ослабить и уровень национальной безопасности России, и усилить ее уязвимость от локальных конфликтов. Россия не обладает возможностями зафиксировать потери после крушения СССР. Спасти ситуацию может лишь объективное ослабление самих США, вынужденных искать поддержки в отражении угроз терроризма и религиозного радикализма, а также смена элиты в России.

Lifenews против Кремля: казалось бы, при чем тут «Эхо»?
 

http://slon.ru/russia/lifenews_proti...-1181196.xhtml
http://slon.ru/images3/6/1100000/632...jpg?1415291287
Фото: ИТАР-ТАСС / AP

Сегодня день больших новостей из мира российской журналистики. Утром на Lifenews была опубликована статья о финансировании Кремлем Алексея Навального. Заметку сняли по звонку из Кремля, потом пришло начальство, и материал вернули на место. «Свою правоту мы с ребятами отстояли. Теперь не знаю, как ее будет отстаивать Кремль, мэрия и Навальный», – написала замглавреда «Известий» Анастасия Кашеварова в своем Facebook («Известия», как и Lifenews, входят в холдинг Габрелянова; именно отдел политики «Известий» готовил злополучную публикацию). Потом пришло известие, что гендиректор «Эха Москвы» Екатерина Павлова, чей муж, как нам сообщал Insider, работает в подчинении у Дмитрия Пескова, уволила журналиста «Эха Москвы» Александра Плющева. Алексей Венедиктов, с которым, по уставу, должны согласовываться все кадровые назначения, назвал увольнение незаконным. Михаил Лесин не исключил увольнение Венедиктова. Казалось бы, ситуации совершено разные. Но их объединяет одно: нарастание атаки против «шестой колонны».

История с Lifenews только на первый взгляд кажется странной. Кондово прокремлевский ресурс неожиданно как бы «наехал» на Кремль, обвинив его в финансировании Алексея Навального. Тема не новая. «Навальный – проект Кремля» – одна из самых распространенных версий популярности блогера. Резонансная заметка, выйди она где-нибудь еще, вряд ли привлекла бы такое внимание. Тут что-то не то: Lifenews против Кремля.

Но все становится на свои места, если принять к сведению, что не институты управляют Россией, а близкое окружение Путина, чьи представители измеряют свое влияние скоростью донесения нужной информации до шефа. По словам Кашеваровой, тему «по Ашурков – Маркво – мэрия– Кремль– Навальный» ее отдел политики «копал» несколько недель. С Ашурковым, одним из ближайших соратников Навального, и его гражданской женой Маркво все понятно: они преследуются, что называется, «по графику» как представители внесистемной оппозиции. Наезд на мэрию Москвы, от которой фирма Маркво якобы получала миллионы, тоже в определенной степени можно объяснить: у «опричников» не бывает исключений. Возможно, кому-то не дает покоя и прошлогодняя игра Володина – Собянина в демократию на московских выборах, когда Навальному позволили честно получить свои 27%. Тогда им удалось обыграть силовиков, практически добившихся реального срока для оппозиционера. Агентство Роспечать, которое авторы заметки винят в потворстве фирме Маркво, – тоже не Кремль.

Вот вынесение в заголовок идеи о финансировании Навального Кремлем практически ничем не подтверждено в тексте, кроме как словами зампредседателя Комитета ГД по безопасности и противодействию коррупции Дмитрия Горовцова. И это не мешает Кашеваровой убеждать всех нас, что «Навальный – агент Кремля». Но не менее интересна вторая часть комментария депутата. «Это не единственный проект по поддержке оппозиционеров, который оплачивают налогоплательщики, – говорит он. – «Газпром» финансирует «Эхо Москвы», это ни для кого не секрет. И все знают, что на этом радио выступают, мягко говоря, недружественно настроенные к руководству страны спикеры», – заявил Горовцов.

Вот тут дорожки Lifenews и «Эха Москвы» пересеклись. По сути, прокремлевское издание, известное своими тесными связями с силовиками, атаковало «умеренных» из кремлевской администрации по уже хорошо известной схеме. Мы наблюдали это, когда те же «Известия» (предоставляя трибуну Владимиру Маркину из СКР) обвиняли Владислава Суркова в финансировании протестов (через «Сколково» и Илью Пономарева). Аргументация была слабая, но если все построить ровненько, то смотреться будет красиво, да и народ у нас конспирологию «хавает», как ничто другое. Но все-таки заголовок «Кремль финансирует Навального» адресован одному читателю – Путину. И посыл тут простой: государь, бояре совсем распоясались, пора бы вычистить «шестую колонну». В такой ситуации и звонящих от «шестой колоны»: мол, немедленно снять заметку, а Кашеварову – уволить, – спокойно послали.

Кстати, это уже не первый случай, когда СМИ Габрелянова переходят некоторую грань в атаках на «скрытых врагов Путина». Вспомним, как в апреле прошлого года на Lifenews разместили видео с закрытой части совещания Путина с правительством с сенсационным комментарием: президент угрожает Медведеву отставкой. Пресс-секретарь президента Дмитрий Песков тогда даже подверг критике действия Lifenews: «Нам очень досадно, что подобное уважаемое издание допустило такие непрофессиональные неточности». Песков также не исключил возможность прерывания отношений с Lifenews, а Ашот Габрелянов был вынужден принести извинения. Правда, ничем плохим для Lifenews это не кончилось: подобный ресурс нужен власти как медиакиллер оппозиции.

Казалось бы, при чем тут «Эхо»? А «Эхо», в понимании «опричников», оказывается рупором «шестой колонны» (про пятую и так понятно). Кремль, надо признать, никогда не покушался на Алексея Венедиктова из-за особого отношения к нему со стороны Владимира Путина. Хорошо известно, что на Венедиктове радиостанция и держится. Иначе давно бы свернули шею. Поэтому, когда Михаил Лесин возглавил «Газпром-медиа» (и ходили слухи, что он якобы лично поклялся добиться смены руководства «Эха»), тактика «удушения» приняла вид методичного измора. Увольнение Плющева – из этой истории. Это не борьба с журналистом, который осмелился на откровенно спорный поступок в твиттере, это провокация против Алексея Венедиктова лично и испытание его на прочность. Прогнется – устоит, пойдет на конфликт – появится повод донести Путину (а досье там, надо полагать, уже приличное). Президент, как мы помним, давно на «Эхо» имел зуб. Сам Лесин заявил, что моральные принципы важнее «формальных» принципов устава. Вполне в духе последних трендов: границы пересматриваем по справедливости, законы чтим по мере их моральной зрелости.

И тут наезд Lifenews на «шестую колонну» прямо-таки на руку. Это ж ведь потенциальные заступники Венедиктова да всяких там пережитков прошлого вроде «управляемой конкуренции» или допуска оппозиции к выборам (всех сажать, какие выборы!). И на фоне всего этого поражает одно: Lifenews, наехав на Кремль, скорее всего, избежит каких-либо негативных последствий для себя, в то время как «Эхо» рискует своим будущим из-за «нарушения моральных принципов». Мораль как аргумент в борьбе с нерадивыми становится сильнее интересов администрации президента как института. Государство с институциональной точки зрения разрушается, на смену ему приходят ОНФ, Lifenews и «партия войны» (не та, что воюет за «Новороссию», а та, что за «всех сажать»), одергивать которых может пока лишь один человек – Путин. Но он, кажется, утонул в пучине украинского кризиса, оставив страну в политическом вакууме и с летящим в бездну рублем.

Послание Путина: глубокий кризис адекватности
 

http://slon.ru/russia/poslanie_putin...-1191552.xhtml

http://slon.ru/images3/6/1100000/632...jpg?1417717532
Фото: Reuters

Нынешнее ежегодное послание президента Федеральному собранию ждали с особенным нетерпением. Присутствующие в зале политики и чиновники за несколько минут до начала выступления президента говорили, что выступление станет историческим. Россия оказалась в новой геополитической и финансово-экономической ситуации, с которой Путину за все время его правления еще не приходилось иметь дела. Все ждали ответов на тысячи вопросов. Однако послание не оправдало этих ожиданий. Главная интрига, которая касалась вопроса, осознает ли Путин кардинальную трансформацию происходящего в мире и внутри страны, разрешилась в пользу негативного ответа. Страна будет управляться по-старому.

Послание президента позволяет описать несколько кризисных явлений, которые набирают обороты в сфере государственного и политического управления.

Первое – формирование кризиса системы принятия и реализации государственных решений. Одна из самых ярких особенностей нынешнего послания состоит в подмене реальных решений идеями, которые ранее неоднократно озвучивались и которые ставят задачи, не очерчивая конкретных шагов в управленческой сфере. Сами поставленные задачи оказываются гораздо глобальней, чем идеи, предложенные для их решения. Идеи же оторваны от конкретного процесса выработки решений. Это касается практически всех затронутых тем. Причина: сбой механизма принятия государственных решений, когда, во-первых, политика подменяет экономическую целесообразность; во-вторых, экономисты отодвинуты от принятия решений; в-третьих, система зачищена от людей, готовых открыто критиковать президента. Дискуссии сводятся к закрытым совещаниям, о содержании которых знает только очень ограниченный круг лиц. Обратите внимание: «лидеры партий с воодушевлением восприняли послание». Никто внутри «системы» не решается даже на политкорректное высказывание сомнений. В самом начале послания Путин заявил, что Россия состоялась как зрелая нация и суверенное государство. Вероятно, на этом реформы системы государственного управления можно считать законченными. Кстати, слово «реформы» упомянуто в послании лишь один раз – и то в контексте Украины. Отсюда вывод: Путина полностью устраивает нынешняя система госуправления, и проблемы повышения ее эффективности в повестке нет и не будет.

Исполнять громкие обещания Путина некому: у правительства нет достаточного политического авторитета и готовности принимать на себя политическую ответственность. За два года оно не приняло ни одного заметного решения в экономической политике. Владимир Путин, например, обратил внимание на неэффективность расходов в госкомпаниях, поручив кабинету министров координацию «создания в госкомпаниях единых расчетных центров для обеспечения прозрачности денежных потоков». Это Аркадий Дворкович будет указывать Игорю Сечину, как правильно расходовать средства? Минфин на протяжении десятилетия (еще в бытность одного из самых влиятельных министров Алексея Кудрина) не мог добиться от госкомпаний предоставления сведений о реальных выплатах топ-менеджерам. Или другой пример: правительству поручено создать специальный координационный центр, который должен увязать реализацию крупных проектов с размещением заказов на российских предприятиях. То есть Медведев будет посредником между корпоративными монстрами с прямым выходом на Путина и слабыми российскими производителями отсталых технологий? Можно делать ставки, как долго он продержится в своем кресле, либо не сомневаться, что в этой области ничего сделано не будет.

Размывается роль Министерства экономического развития, в обход которого задачи ставятся перед АСИ, которое наделяется функциями «идеолога» экономической политики. Что можно ожидать от ключевого правительственного ведомства, когда помощник президента на фоне выступления Путина «принижает» роль МЭР, говоря о неадекватности его прогнозов? Что можно ждать от Улюкаева, когда громко звучащий проект по поддержке несырьевых компаний России поручается АСИ, ВЭБу, РФПИ и другим институтам? То есть фундаментальная проблема российской экономики, которая не решалась никогда, поручена кому угодно, только не профильному министерству. Социальная сфера отведена ОНФ, экспертиза законопроектов – общественным палатам. Это не что иное, как кризис всей системы государственного управления.

Второе – это кризис экономической и социальной политики: власть не готова вырабатывать комплексные меры в соответствии с набором неких, что важно, всем понятных принципов. От послания ждали либерализации экономического курса, но в выступлении Путина речь идет о наборе давно обсуждаемых мер, в то время как главные проблемы обойдены. По поддержке малого и среднего бизнеса – самой ожидаемой теме – кардинальных изменений не будет. Завораживающие слова Путина о необходимости уйти от обвинительного уклона в работе надзорных и контрольных органов накладываются на криминализацию экономических статей УК. Бизнес-омбудсмен Борис Титов написал прекрасную статью в «Ведомостях» с массой полезных идей: ничего, ровным счетом ничего не нашло отражения в послании.

Послание позиционируется как чуть ли не прорыв для поддержки малого и среднего бизнеса. Один бизнесмен, долгие годы занимающийся мебельным бизнесом в России, на условиях анонимности так прокомментировал послание: «Главное, чего бизнес ждал от послания, – это упрощение правил игры, снижение налогов, борьба с коррупцией. Обещание президента не менять налоговые правила в течение четырех лет теряет всякий смысл после введения сборов на торговый бизнес. Теперь мне придется закрывать десять магазинов из двенадцати. Опустеют торговые площади, мне придется выкидывать людей на улицу. Власть должна поддерживать занятость, а она делает обратное. Резко снижается покупательская способность населения. Я вынужден повышать цены на товар на 25%, потом еще на 25%. Но кто будет покупать? Доля продуктов в расходах населения дойдет до 60%. Кто будет поддерживать отечественного производителя? Они тащат страну к революции». На просьбу прокомментировать предложение Путина амнистировать капиталы, бизнесмен резко ответил: «какой ..... вернет капиталы при такой нестабильности? Даже если не прибьют после этого и не посадят, зачем? Какой смысл? Все валится. И куда вкладывать? Никто не поверит государству, и амнистия работать не будет».

Идея три года не проводить проверки малого бизнеса при условии отсутствия нареканий в течение предыдущих трех лет кажется беззубым решением: есть ли в России такие предприятия и компании, к которым не было «существенных нареканий»? И что можно понимать под «существенными нареканиями»? Свобода трактовок этого понятия позволяет власти в полной мере девальвировать эту явно задуманную как «хорошую» новость. Надо признать: у власти нет цельной концепции поддержки малого и среднего бизнеса, проблемы которого сводятся далеко не к назойливым проверкам.

Третья проблема послания – неготовность Путина адекватно оценивать масштабы стоящих перед страной вызовов. Глубоко недооценена проблема катастрофичного обесценивания рубля и не предложены меры по стабилизации российской валюты. Странный намек в адрес ЦБ принять наконец меры в отношении «хорошо известных» спекулянтов похож на скрытую угрозу, но кому? Полностью проигнорирована проблема рецессии российской экономики. Вместо признания сложившихся трудностей Путин ставит абстрактные громкие цели, не предлагая решений. Неясно, как стимулировать рост ВВП выше среднемировых в течение 3–4 лет в сложившихся финансово-экономических условиях. Стимулирование роста российской экономики фактически снова сводится к вопросам распределения резервных фондов. «Сколько сберегаем, столько инвестируем», – заявил Путин. Инвестиции в реальные сектора предлагается направить через российские банки, которые получат средства ФНБ под условия кредитования предприятий. Однако здесь же Путин говорит о важности повышения устойчивости российской банковской системы, игнорируя проблемы быстрого роста просроченной задолженности. Нет ответа и на вопрос дороговизны кредитов для предприятий в условиях подогревания Центробанком кредитных ставок.

Сказочность послания ярко выражена и в призыве снизить инфляцию до 4%. Правительству поручено усилить контроль над ценами на товары первой необходимости. Министры уже пытались это делать в сентябре, активно привлекая к этому прокуратуру и ФАС. Других, рыночных, методов у власти, кажется, нет.

Абсолютно выпала из послания тема майских указов, реализация которых давно ставится под вопрос. Получается, их ждет та же судьба, что и некогда «национальные проекты»? Обманул Путин и с материнским капиталом: о продлении срока программы не сказано ни слова.

Геополитическая ситуация оценивается как своеобразная норма: Путин не делает разницы между проводимой сегодня политикой сдерживания со стороны Запада и прежними не то что годами, а столетиями российско-западных отношений. Неспособность оценить качественное изменение ситуации и непризнание этого исключает и выработку адекватных решений.

Четвертая проблема – кризис коммуникаций между властью и обществом. Это первое послание, где роль народа в политической жизни сведена лишь к активной поддержке проводимой политики. Институт выборов не упомянут вообще. Острые социальные проблемы выдаются за успехи. Россия – благоприятная страна в глобальном рейтинге здравоохранения, сказал Путин, как будто нет катастрофического положения в медицине и ее болезненной реформы. Пока эксперты в один голос говорят, что страховая система не работает, Путин уверяет, что нужно завершить переход на страховые принципы функционирования системы здравоохранения. Реверансы в адрес врачей, бастующих по всей стране, ограничились красивыми словами и предложением получить сертификаты на переобучение. Это провал в системе коммуникации между властью и медицинской корпорацией. Социальные проблемы сводятся к декоративным решениям. Так, повышение продолжительности жизни предложено реализовывать через проведение года борьбы с сердечно-сосудистыми заболеваниями.

Пятая проблема – абсолютное свертывание сферы внутренней политики. Вопросов внутренней политики в послании не было вообще. Это также первое выступление, в котором политическая сфера полностью проигнорирована. Политика подменена мобилизацией сверху и внешнеполитическими вопросами. При этом усилена роль православной «духовной скрепы», а к ней добавилась и новая – сакрализация Крыма, ставшего священным завоеванием России. Нет темы парламента, политических партий (которым лишь советуется подключиться к «совместной работе»), исключены темы политической конкуренции и демократии. А тема «свободы» через Ивана Ильина вписана в контекст «свободы России».

Наконец, шестая проблема – кризис политики России в отношении Запада. По большому счету, Путину нечем ответить Западу на санкционную политику. Президент снова пообещал не начинать гонку вооружений, указав, что у России есть «нестандартные решения». Какие – осталось недосказанным. Противоречива и украинская политика. Формально признавая суверенитет Украины, Путин намекает на марионеточность украинской власти и ее неспособность решать проблемы своего населения. Угрозой выглядит и напоминание про «долг» 33,5 млрд долларов. Закрыта и тема Хельсинки-2, прозвучавшая на «Валдае».

Один из госбанкиров заявил «Ведомостям», что ждал от Путина резкого и однозначного перехода к проведению экономической политики, ставящей интересы бизнеса на первый план, признания неэффективности государства и реформы органов власти. Его коллега по банку тоже не вдохновился выступлением: «Такое ощущение, что мы живем в разных странах. Я чего-то не понимаю, видимо». Создается впечатление, что Путин остался в 2012 году, когда не было ни геополитического кризиса, ни стагнации, ни катастрофы с российским рублем. Ожидаемый либеральный разворот обернулся пшиком. Впервые Путин не понят многими, не только из числа реальной оппозиции, но и со стороны заметной части влиятельной элиты. Его не понимают чиновники, не понимают госбанкиры и предприниматели. Внутренние настроения все сильнее расходятся с публичной бравадой. Россия не готова к новым вызовам, пора готовиться к худшему.

Бунт Якунина, бессмысленный и бестолковый
 

http://slon.ru/russia/bunt_yakunina_...-1205787.xhtml
http://slon.ru/images3/6/1200000/632...jpg?1421835288
Владимир Якунин. Фото: ТАСС/ Валерий Шарифулин
Владимир Якунин многих удивил своим заявлением о готовности уйти в отставку, если правительство сохранит требование публикации его декларации о доходах. Глава ОАО «РЖД» убежден, что он ничем не отличается от обычных граждан и так же, как и мы с вами, имеет право на защиту частной информации. Что это: бунт на корабле, протест против Дмитрия Медведева или проявление банальной несдержанности? Каким бы ни был ответ, в нем – вся сущность близкой к Путину элиты.

Заявление Якунина интересно во многих отношениях. Во-первых, с точки зрения отношений крупнейшей госкомпании с правительством. Обратим внимание на тот факт, что глава РЖД комментировал постановление правительства, подписанное премьер-министром России Дмитрием Медведевым 18 декабря и уже вступившее в силу. Сам документ разрабатывался не на основании личной прихоти главы государства, а в развитие президентских антикоррупционных указов. Иными словами, речь идет не о публичной дискуссии вокруг еще только обсуждаемого решения, а об уже принятом и оформленном государственном решении. За подобное принято увольнять, что мы и наблюдали с Сергеем Беляковым, посмевшим усомниться в целесообразности отмены накопительной части пенсий. Но Беляков – холоп, а Якунин – барин.

Во-вторых, Владимир Якунин совершенно четко выдвигает ультиматум: «Есть два варианта – либо я подчиняюсь, либо говорю, что меня это не устраивает, пишу заявление и ухожу в частный бизнес». Обращен этот ультиматум к одному человеку – президенту Владимиру Путину, так как только он может принять политическое решение в данном конфликте. Это означает, что Якунин политически выводит свою компанию из-под подчинения правительства и публично объявляет, что Дмитрий Медведев для него – «неудовлетворенный персонаж», желающий копаться в «чужом белье». Зачем это Медведеву, понятно: пока Владимир Путин отвлекается на Украину и борьбу с некризисом, премьер получает определенное поле для маневра в рамках любимой им темы – повышения прозрачности государства и госкомпаний. Тем более что для этого появились благоприятные обстоятельства: борьба с неэффективностью госкомпаний стала одним из пунктов терапевтической повестки дня Путина (как брошенная кость для звереющего населения). И можно даже не сомневаться, что в детали (кому и где публиковать и публиковать ли декларации о доходах) Путин особенно и не вникал, так как считает эти вопросы техническими. Якунин с Путиным не согласен и прямо требует от президента признать эти вопросы политическими.

В-третьих, совершенно четко Владимир Якунин признал, что считает публикацию сведений о своих доходах и доходах членов своей семьи персональной угрозой и не понимает, почему «закон о защите частной информации» не должен работать в отношении него. Речь идет о принятом в 2013 году блоке поправок к ГК РФ. В частности, глава 8 ГК РФ «Нематериальные блага и их защита» дополнилась статьей 152.2 «Охрана частной жизни гражданина» и вступила в силу с 1 октября 2013 года. Тогда оппозиция много шумела на этот счет, считая (и отчасти справедливо), что поправки станут прикрытием для чиновников от журналистов. Однако, если смотреть по духу закона, охрана частной жизни действует до тех пор, пока не затронуты общественные и государственные интересы. Именно поэтому в интересах общества обнародуются сведения о доходах высших лиц и кандидатов на выборные должности: дабы коррупционеры не пробрались во власть, а избранные и назначенные – не воровали. Другое дело, что понятие «общественный интерес» нигде четко не закреплено, а регулированием этого занимается государство. Так вот, если государство, в данном случае в лице правительства, решает, что декларации должны публиковаться, значит, это соответствует общественным интересам.

На фоне этого угроза Якунину состоит лишь в одном: сведения о доходах станут предметом для критики в публичном пространстве и поводом к постановке неприятных вопросов: откуда, на что и справедливо ли это? Очевидно, что Якунин, мягко говоря, не бедный человек, и картина будет явно не в его пользу. Придется либо прятать (а ведь могут и найти), либо быть честным, а честность тут явно обернется против него. Пока глава РЖД заверяет, что цены на билеты вырастут, внимание, как минимум (!) на сумму, пропорциональную обесцениванию рубля, пока отменяются повсеместно региональные электрички, а популярные блогеры муссируют тему шубохранилища, информация о доходах главы РЖД действительно объективно является для него существенной репутационной угрозой. Однако это та угроза, рождать которую общество имеет право, финансируя труд господина Якунина.

В-четвертых, самой загадочной частью интервью Якунина стали его слова о готовности уйти в частный бизнес. Тут сразу возникает масса вопросов: а что, уже есть предложения? Или это блеф? А может, Якунин предчувствует свою отставку? Скорее всего, все намного проще. Можно не сомневаться, что множество крупных корпораций мечтали бы заполучить Якунина по одной простой причине: его ключевым профессиональным ресурсом является близость к президенту, да и политические связи в целом. Бывший потенциальный преемник, имеющий прямой доступ к телу, обладающий репутацией прямолинейного и трудолюбивого человека, он вполне может быть востребован. И для любой частной компании это был бы огромный политико-аппаратный бонус. Однако проблема тут возникает совсем другого рода: существует ли частная компания, готовая сохранить доходы Якунина на нынешнем уровне? Или господин Якунин имел в виду совсем другое – собственный бизнес? Успешных примеров среди друзей Путина масса, и вопросов к ним гораздо меньше. Судьба Ротенбергов с их строительным бизнесом, Ковальчука – с банковским и медийным, Тимченко – с энергетическим и не только не может не волновать Якунина, искренне ощущающего всю несправедливость своего положения «на виду». Однако переход из категории госменеджеров в категорию крупных частных собственников – мечта, которая может вызвать в обществе не меньше вопросов, чем декларация о доходах. Да и пока путинский режим подобной практики не знал. Тут либо ты управляешь чужим, либо владеешь своим.

Поэтому альтернатив у Якунина не так уж и много, и все они могут выглядеть понижением. Именно поэтому Путину так тяжело дается решение о снятии главы РЖД. Говорят, что в августе решение о переназначении было принято назло Западу: мол, ввели санкции против Якунина, а мы его поддержали. Получается, что просто так «уйти» Якунина нельзя: ему нужно обеспечить место, гарантирующее санкционную ренту.

Отсюда получается, что все сказанное Якуниным – не что иное, как эмоции. Эмоции госменеджера, зажатого между пристально наблюдающей за ним реальной оппозицией, Западом и совершенно неуважаемым, но периодически вредящим, в понимании Якунина, правительством Медведева (которое к тому же иногда и пакостит странными пресс-релизами об отставке). Неуютно, неприятно, дискомфортно. И уповать остается только на национального лидера, который для Якунина есть и общество, и государство в одном лице. И так думает не только Якунин. Это мышление путинской элиты, для которой Путин – и Создатель, и Покровитель. Нет Путина – нет путинской элиты.

Убийство Немцова: бойся, мир, бойся, Россия
 

http://slon.ru/russia/ubiystvo_nemts...-1220541.xhtml
http://slon.ru/images3/6/1200000/632...jpg?1425130111
Борис Немцов во время выступления на акции оппозиции «За честные выборы». Фото: ИТАР-ТАСС / Сергей Карпов
Убийство Бориса Немцова, одного из самых видных российских политиков 90-х, а сегодня – жесткого критика режима Путина, стало настоящим шоком. Четыре выстрела в спину у стен Кремля – это кажется вызовом всей России. Социальные сети разрываются: «сакральная жертва» – говорят «охранители»; жертва режима – говорят его соратники; никакой политики – отвечает власть. Эксперты согласятся, что на сегодня Борис Немцов как политическая фигура, так же как и многие представители ельцинских времен, во многом уступил место новому поколению политиков во главе с Алексеем Навальным. Однако убийство, каковы бы ни были его мотивы, будет долго оставаться вопросом ответственности российской власти.

Реакция президента, для которого ночь традиционно является разгаром рабочего дня, была явно антилиберальной. Через Пескова он заявил, что убийство является заказным и «носит исключительно провокационный характер». Что значит «провокационный»? Провокация исключает бытовую и криминальную версии и явно намекает, что ее цель – политическая дестабилизация. Провокация против власти? Со стороны кого – оппозиции, Госдепа? Песков под утро развил свою мысль именно в этом направлении: «Он [Немцов] был в оппозиции… И на фоне различных, скажем так, мероприятий, которые планирует оппозиция в ближайшие дни, на фоне в целом весьма такой эмоциональной, насыщенной обстановки, которую мы имеем в связи с событиями на Украине. Конечно, это вполне может выглядеть как провокация».

Ответ Кремля однозначен: официально – это какая угодно версия, только не политическая, неофициально – стрелки явно переводятся в сторону оппозиции. Точно так же, как убийство Анны Политковской следствие долго вешало на Бориса Березовского и Ахмеда Закаева. Сегодня их преемниками по этой линии могут стать и Киев, и Госдеп, и чуть ли не Навальный.

Что же все это значит для России и прежде всего для репутации Путина?

Во-первых, обращает на себя внимание очень активная реакция мировых СМИ: новость об убийстве была на первых страницах сразу и буквально во всех значимых изданиях. Это стало одним из самых заметных внутриполитических событий для мировой общественности.

Во-вторых, убит один из наиболее узнаваемых и хорошо осведомленных лидеров российской оппозиции. Убит накануне антикризисного марша «Весна», у стен Кремля. Его близкие друзья рассказывают, что он неоднократно получал угрозы. Все это – в центре внимания мировой прессы. Какой предстает Россия? Страной, где лидера оппозиции могут пристрелить в спину в самом сакральном месте, где оппозиционеры живут под постоянным страхом из-за давления и угроз, провокаций, преследования и «разоблачений». Где убийства значимых фигур – не редкость: Политковская, Хлебников, Юшенков, туда же при желании всегда можно добавить и Березовского с Литвиненко (опять же, мы говорим не о связи этих смертей, а о восприятии образа России). Россия предстает страной, где обладание Знанием становится опасным.

В-третьих, каковы бы ни были мотивы убийства, но ответственность за него в любом случае мировое сообщество будет возлагать на Кремль. Как и со сбитым Boeing-777 – Запад, и не только, рассуждает просто: не было бы обстоятельств, созданных Кремлем, не было бы и трагедии.

Наталья Морарь написала, что в смерти Немцова виноват «коллективный Путин». Сюда можно собрать все: профанирующие свои обязанности правоохранительные органы, которые фокусируются больше на преследовании оппозиционеров, чем на борьбе с преступностью, искусственное раздувание ненависти одной части общества против другой («Антимайдан»), военную риторику и нагнетание страстей, спекуляции угрозами войны и мобилизация «большинства» против внешних и внутренних врагов. Мало кто будет спорить, что градус ненависти в российском обществе зашкаливает. Убийца, стрелявший в Немцова, заказчик, нанимавший его, жили и мыслили в той обстановке, которая сложилась в стране и которая заведомо закладывает совершенно четкое отношение к лидерам оппозиции. «Коллективный Путин» будет наиболее популярной версией убийства и на Западе.

Убийство, как любая трагедия, всегда несет в себе целый хвост последствий, который как воронка затягивает в ловушку репутационной катастрофы. Раз за разом Путину будут задавать вопросы про расследование убийства, про его оценку происходящего. Как и в случае с Политковской, вряд ли научившем Путина мудрости, президент будет повторять про ничтожность политической угрозы со стороны Немцова, несопоставимые рейтинги, совершенно не понимая, что смерть не может быть маленькой. Да и отдает ли Путин себе отчет в том, что такое смешное оправдание, мол, нам невыгодно, означает и другое: а вот если понадобится, мы пристрелим того, кто будет по-настоящему опасным.

Не остановит Кремль и маховик антилиберальной истерики. «Интересно, что если в Москве убивают, то в ту же ночь вламываются в квартиру убитого (не убийцы!), лазают в его бумагах и белье и потом сольют, и почти все это "законно"», – написал Александр Эткинд в своем Facebook.

Расследование неизбежно будет одновременно и формой прикрытия сбора компромата на лидеров оппозиции. Наши спецслужбы своего шанса не упустят. А значит, новые волны разоблачений, раскрутка версии про «сакральную жертву» и кровавую руку «Госдепа», готовящего свержение великого Путина. Враги России крупнеют. Это вам не Березовский. Можно поспорить, что Кремль дал команду, и максимально муссировать «киевский след». Неудивительно, что Немцова теперь будут хвалить по федеральным каналам: мертвый враг не страшен.

Убийство Немцова – громкое заявление его авторов: мы не боимся Путина, мы не почитаем Кремль, мы смеемся над законом. Нам можно все. Кто мы? Беспредельщики. И бойся, Россия, если мы – внутри твоей власти. Непредсказуемая Россия – плохой знак для мира и для российского народа.

7 интриг будущего года
 

http://snob.ru/selected/entry/85862
Внешнеполитическая развилка, война элит и новый премьер: что ждет Россию в следующем году
http://snob.ru/i/indoc/c1/rubric_issue_event_693169.jpg
Иллюстрация: Corbis/All Over Press

Россия встречает 2015 год, находясь в зоне политической и финансово-экономической турбулентности. Итоги уходящего года неутешительны: страна исключена из G8, подведена под санкционный режим, увязла в геополитической битве за Украину, издержки участия в которой многократно возрастают, а время работает против нас. От России отвернулись Франция и Германия, ее резко критикует даже Белоруссия. 2014 год оставил Россию практически без союзников. К этому добавляются и внутренние проблемы: девальвация рубля, рецессия, наложенные на отсутствие стратегии экономического курса, неготовность к переменам, отсутствие политической воли к структурным реформам и кадровым перестановкам. Страх перед реальной оппозицией стал настолько силен, что проще подстраховать и всех пересажать, пока Вашингтон не соорудил тут очередной Майдан. Иррациональность поведения стала отличительной чертой путинской политики уходящего года.

Новый год обещает быть не легче. Прогнозы — неблагодарное дело, но еще более опасное, когда векторы развития событий определяются обстоятельствами, а не волей ключевых игроков. Тем не менее основные интриги наступающего года уже заложены в сегодняшней ситуации, и их значение будет роковым для дальнейшей судьбы России.

Интрига первая, внешнеполитическая — когда отменят санкции. Несмотря на то что условий для отмены санкций пока нет, можно с высокой долей уверенности утверждать, что санкционный режим как минимум не будет ужесточаться, не случись каких-либо форс-мажоров (как, например, сбитый в июле этого года Boeing). Дальше развилки гораздо менее предсказуемые. На сегодня голоса сторонников смягчения санкций становятся все громче, и если России и Западу удастся выйти хотя бы на начальные договоренности по восстановлению мирного процесса урегулирования ситуации на востоке Украины (за рамками минского процесса), то шансы на ослабление санкций будут относительно высокими. Этому могут способствовать и другие, совсем не связанные с Россией или Украиной события. Например, резкое обострение проблемы исламских радикалов, что неизбежно отвлечет Запад от постсоветского пространства и создаст потребность в нормализации отношений с Москвой. Но надо готовиться и к тому, что санкции останутся долгосрочной стратегией Запада, а их отмена станет возможна только при смене режима Путина.

Интрига вторая, энергетическая — цены на нефть. Этот фактор, пожалуй, остается главным в определении самочувствия российской экономики и финансовой сферы. Кремль убежден, что рост мировых цен на энергоносители неизбежен. А вот Саудовская Аравия допускает снижение цен до 40 долларов за баррель. Неблагоприятная энергетическая конъюнктура будет иметь двойственное влияние на Россию. С одной стороны, это неизбежно подтолкнет страну к более разумной бюджетной политике, ускорению непопулярных социальных реформ. С другой стороны, Путину придется принимать превентивные меры на случай роста социального раздражения. Потребность в зачистке политического поля будет оставаться острой, выборы станут более манипулятивными. Рост же энергетических цен вернет Россию к прежней инерционной стратегии, меньшей гибкости во внешней политике, популизму и жестким мерам в отношении реальной оппозиции.

Интрига третья, социологическая — потенциал пропутинской консолидации после возвращения Крыма. Некоторые противники режима ждали падения рейтинга Путина уже в сентябре, когда население должно было впервые почувствовать на себе последствия введенного продуктового эмбарго. Потом были протесты врачей, девальвация рубля. Но уровень протестной активности остается гораздо ниже, чем в 2012–2013 годах. Протестное движение в значительной степени снизилось в 2013 году, многие его лидеры оказались под следствием. В конце 2011 года базой протеста стало недовольство масштабами фальсификаций на выборах. 2015-й может стать годом социального протеста, с которым власти пока не приходилось иметь дела (не считая протестов против монетизации льгот в январе 2005 года, после чего Кремль пошел на существенные уступки). Социальный протест опасен для власти не только падением рейтинга Путина и партии власти, но и снижением управляемости системной оппозиции. Те самые послушные и полностью лояльные депутаты из парламентских фракций в Госдуме, голосующие как положено, завтра легко могут превратиться в жестких критиков режима, появись для того политические условия. Держать при себе КПРФ — одна из главных задач Кремля на будущий год. Падения же рейтингов действительно можно ожидать весной нового года, когда ухудшение уровня жизни перестанет восприниматься как конъюнктурный фактор (народу же внушают, что это временные трудности при отсутствии для них всяких внутренних причин), а последствия будут выражаться не только в снижении покупательской способности, но и в росте безработицы.

На либеральном поле интриги не менее занятны. Два главных вопроса первого месяца нового года: решится ли власть посадить Алексея Навального и если да, то проглотит ли это «прогрессивная общественность»?

Интрига четвертая, украинская — каковы пути трансформации тех «режимов», которые сложились под вывесками ЛНР и ДНР. Проблема в том, что долго удерживать ситуацию в ее нынешнем виде Россия не сможет. Во-первых, ситуация в непризнанных «республиках» близится к социальной и гуманитарной катастрофе. Нынешние лидеры теряют доверие, а режимы держатся на механизмах военной диктатуры. Дальше — либо идти против местного населения, либо что-то радикально менять. Во-вторых, ЛНР и ДНР требуют много ресурсов, и цена поддержки «Новороссии» растет (особенно с учетом санкций Запада). В-третьих, Кремль ищет пути «сдачи» Донбасса с минимальными имиджевым потерями внутри России и при условии, что Москве удастся хотя бы минимально подключиться к обсуждению статуса восточных территорий. Если, конечно, в самой Украине не случится какой-нибудь новой революции, что в полной мере исключать тоже не стоит. Так что украинская тема останется определяющей и во внешней политике России, и в отношениях России и Запада. И нынешние условия скорее способствуют смягчению политики России, нежели ее радикализации (вплоть до военного сценария).

Интрига пятая, элитная — сохранит ли Путин эффективность своего арбитража между ключевыми группами влияния. 2014 год заложил немало противоречий между ближайшими соратниками президента. Игорь Сечин ставил «всяких Кудриных» в один ряд с Навальным, громовцы воюют с бывшими сурковцами, «Газпром» — с «Роснефтью», дирижисты с либералами. Противоречия внутри путинской элиты нарастают, и они носят не только ресурсно-аппаратный, но и политико-идеологический характер. Латентные войны могут перейти в публичное пространство с масками-шоу и всеми сопутствующими разоблачениями. И чем меньше ресурсов будет у государства, тем выше шансы появления новых межклановых войн в окружении Путина.

Интрига шестая, политическая — что ждет «Единую Россию» за год до выборов в нижнюю палату парламента. Почти неизбежно укрепление позиций Общероссийского народного фронта, функционал которого будет расширяться, а мифическая структура будет приобретать более выраженные очертания. Этот мертворожденный проект заживет своей жизнью с большими политическими амбициями, разъедающими положение «единороссов». ОНФ будет писать программы, увольнять губернаторов и даже «бороться» с коррупцией. Фронт станет и основой для формирования лояльного большинства в новой Думе в 2016 году. Если, конечно, все пойдет по плану. «Единую Россию» же рано или поздно ждет реформа, отложенная после протестов конца 2011 года. Сытые годы проходят, а значит, пришло время и политической адаптации.

Наконец, интрига седьмая, управленческая — состоится ли отставка правительства Дмитрия Медведева. Пока очевидно одно: не дошла в глазах Путина ситуация до той крайней точки, когда он решился бы на крупные кадровые перестановки. Причем дело тут вовсе не в том, насколько эффективен или неэффективен кабинет Медведева, а в том, каков альтернативный вариант. Их может быть три. Первый — технический премьер по образцу Виктора Зубкова или Михаила Фрадкова. Вполне вероятный сценарий при относительно стабильной ситуации в экономике. Однако эффективность такого правительства вряд ли будет выше медведевской. Второй сценарий — назначение политического реформатора. В декабре усиленно ходили слухи про Кудрина-премьера, но этот вариант уж больно фантастичен. За все время нахождения на посту президента Путин ни разу не позволил себе иметь политического премьера — опасно. Это ж ведь придется отходить от системы ручного управления, разделять ответственность за непопулярные реформы. Вариант маловероятный, но не исключенный при худшем развитии событий в российской экономике. Наконец, третий сценарий — премьер-охранитель. Условный Рогозин, премьер-популист, антизападник, пособник традиционных ценностей и глубоко верующий путинец. И такое возможно, если первая интрига разрешится по худшему сценарию, а вторая по наилучшему. Нет ничего хуже этой ядерной смеси: противостояния с Западом и наличия на это ресурсов.

Как бы там ни было, сегодня Россия, зажатая в консервативные тиски, весьма ограничена в выборе вектора своего развития, точнее, в проявлении политической воли к развитию. Судьба страны решается в комплексе внешних обстоятельств, а власть, несмотря на свою мощь, предпочитает мобилизовать ресурсы на купирование внутриполитических угроз, а не на структурные изменения в экономике. Это означает, что движение страны становится все менее предсказуемым, а риски для каждого из нас — все более ощутимыми.

Подмосковный Левиафан: чему нас учит расстрел в Красногорске
 

https://slon.ru/posts/58311
http://worldcrisis.ru/pictures/21024...a0426_big.jpeg
Крупный бизнесмен, встроенный в политическую элиту, в хороших отношениях с представителями федеральной власти, живущий в роскошном дворце, с амбициозными планами в бизнесе, приходит в мэрию Красногорска и лично расстреливает заместителя мэра Юрия Караулова и руководителя «Красногорских электросетей» Георгия Котляренко. «Левиафан» под прицелом гордого, успешного предпринимателя, который все равно остается маленьким человеком на фоне громадной безжалостной машины, перемалывающей тысячи человеческих жизней. Первое, что бросается в глаза во всей этой истории, – это попытка рационально объяснить и даже оправдать поступок Амирана Георгадзе: все ищут, что же такого сделала власть, чтобы довести бизнесмена до отчаяния.

Убийство не может быть ничем оправдано, и преступник должен понести справедливое наказание. Великий английский мыслитель Томас Гоббс, использовавший образ библейского чудища Левиафана для описания природы государства, утверждал, что с появлением общественного договора (который люди, по сути, заключают между собой, чтобы остановить «войну всех против всех») люди лишаются права наказывать других людей смертью. Гарантирует это право Левиафан, получающий монополию на насилие и абсолютную власть государства. Гоббс, с его страхом перед революциями, вполне в духе путинских консерваторов допускал право народа на восстание лишь в одном исключительном случае – когда суверен «обязывает» индивида убивать либо запрещает защищаться от нападения врагов. Если суверен не готов гарантировать право на безопасность и жизнь, он потеряет свою власть.

Представитель Следственного комитета Владимир Маркин рассказал, что Георгадзе мстил за лишение доступа к госзаказам. Прекрасный, убедительный с виду мотив, который передает нам намного больше: госзаказы в России распределяют среди своих, а бизнес зависит от них столь сильно, что может и убивать, если оторвут от бюджета. Сходную версию приводит РБК со ссылкой на источники в правоохранительных органах: Георгадзе требовал $20 млн за выход из бизнеса.

Другой возможный мотив – чиновники не подключали построенные дома к коммуникациям, кризис, дольщики, стресс. Об этом писал «МК». А почему не подключали? Другая версия в том же «МК»: «В последнее время в Красногорске появилась странная тенденция у чиновников: брать с бизнесменов деньги, даже без положительного результата. “Им говорят: раз дело не вышло, верните деньги, а они: но мы же занимались вашим вопросом – это тоже денег стоит. В общем, жадность до добра не доводит”, – говорят предприниматели».

«Они хавают и ртом, и жопой», – говорит источник, настаивая на том, что главная проблема – тотальная коррупция

Про эту вовсе не странную, а повседневную тенденцию говорят уже лет десять. Путин убеждал нас в том, что спас государство от разрушения. Но государство без институтов и работающей правовой системы – это взбесившийся Левиафан, ограниченный лишь собственным инстинктом самосохранения. Застройщики делятся с «МК»: убитый Караулов якобы был серым кардиналом при слабом и нерешительном мэре: «Юрий Валентинович… хваткий, умный, под ним был и силовой блок, и все муниципальное имущество. Без него ни один вопрос в районе не решался, если нужно было землю получить под строительство или подключить коммуникации, все шли к нему на поклон. Георгий Котляренко был его правой рукой. Они вместе все решали».

И это, кажется, недалеко от истины. Наш источник, знакомый с ситуацией, рассказывает, что расстрел чиновников – «демонстративная казнь» со стороны человека, доведенного до отчаяния. Георгадзе планомерно душили, весь его бизнес, шикарный дом с фонтаном уже отжали. «Они хавают и ртом, и жопой», – говорит источник, настаивая на том, что главная проблема – тотальная коррупция. Со слов источника, Георгадзе «вырастили»: он был вовлечен в отмывание, а потом его просто «прикрыли». На вопрос, какой смысл резать курицу, несущую золотые яйца, источник отвечает: система иррациональна, у чиновников нет ни страха, ни понимания пределов.

Если с бизнесмена не получится брать каждый раз все больше, на его место найдут кого-то более рентабельного. Поступок Георгадзе, с точки зрения источника, полностью иррационален и свидетельствует лишь о том, что бизнесмен не видел никакого другого способа бросить вызов системе. Он был «обязан убить», прямо по Гоббсу.

Сегодня в России Левиафан силен как никогда. Показательный фон к трагедии в Красногорске – интервью главы президентской администрации Сергея Иванова, в котором он без стеснения признает, что «в России ничего не решается без указаний сверху» – буквально в унисон с источниками «МК». В интервью Иванова есть и про госзаказы, которые раздаются аффилированным с чиновниками компаниям, про жен в советах директоров «сплошь и рядом». И все так, как будто это непоправимая вечность. «Ментальность», «традиции», природа человека. И борется с этим Иванов законами, работающими «до официального вступления в силу». Ярчайший пример победы ручного управления над институтами, тотального провала закона как механизма регулирования, что даже любитель абсолютной власти Гоббс считал обязательным условием стабильности власти.

Так и функционирует Левиафан – сам для себя пишет законы, подстраивая их под уже принятые решения. «Все зависит от конкретной ситуации», – говорит Иванов, для которого судьбы определяются «ситуациями», а не законами. Ни секунды не мешкая, он рассказывает, как к нему приходят советоваться чиновники, переходящие в частный бизнес, связанный с прежним местом работы этого чиновника. Конфликт интересов есть или нет? Иванов решает. «Бывают и отказы», – гордится он своей ролью. А чаще, значит, конфликта он не видит: «Большинство чиновников – честные порядочные люди». Далее следует трогательное отступление про 37-й год: мол, что ж вы, люди, за звери такие, всех сажать велите. «Не надо всех мазать черной краской», – учит адвокат Левиафана Сергей Иванов.

Но на самом деле Иванов такая же жертва Левиафана, как и убитые чиновники, потому что Левиафан – это система. Иванов рассказывает, как в закрытом режиме встречался с сотрудниками МВД и, «чтобы никак себя не выдать» и «не спугнуть» подозреваемых, выяснял подробности расследования воровства в проекте ГЛОНАСС! Глава администрации президента, сильнейшая фигура, приближенная к телу президента, тайком выясняет у следователей, как там идет расследование. И потом тихо меняет схему финансирования. Появляются уголовные дела, но «иных уж нет, а те далече»: администрация президента – это не Следственный комитет, оправдывается Иванов, де-факто признавая, что поймать никого не удалось.

Высокопоставленный чиновник как бы признает: кем бы ты ни был внутри власти, коррупция всегда будет сильнее тебя. И кем бы ты ни был внутри власти, ты будешь служить Левиафану, который непобедим и который и есть Россия.

Вывод: виноват Навальный, оппозиция, деструктивные критики власти. Обидчики Левиафана. Но только не сам Левиафан и не слуги его

Готов ли суверен гарантировать право на безопасность? За скучными и заурядными фразами главы кремлевской администрации Сергея Иванова – огромная махина с миллиардом винтиков, которые крутятся и обеспечивают движение и жизнь Левиафана. И полная безоружность и беспомощность политических лидеров перед лицом системы. Они – и плод этой и системы, и ее слуги. Депутат Александр Сидякин говорит, что Георгадзе совершил убийство в результате эффекта «навального очернения чиновников». Почитал, мол, Навального, понял, что чиновники – это зло, и под влиянием пошел стрелять. Потом выяснилось, что это опечатка, имелось в виду – повального. Но вывод все равно будет сделан один: виноваты могут быть оппозиция, Навальный, деструктивные критики власти. Те, кто чернит чиновников. Обидчики Левиафана. Но только не сам Левиафан и не слуги его.

«Демонстративная казнь» – это не только преступление, жест отчаяния, личная месть. В социальном, политическом смысле это отчетливый знак «возвращения 90-х», только не в бизнес, а во власть. Лихие 90-е и дикий капитализм поразили государство, где решают вопросы по понятиям, где есть система круговой поруки и нет никаких гарантий. Где «хавают и ртом, и жопой». Человек человеку волк. Это конец государства и гибель Левиафана, неспособного больше гарантировать право на безопасность и жизнь. Ни суда, ни закона. Читаем Гоббса.

Борьба элит – или о чем не надо знать простому россиянину
 

http://worldcrisis.ru/crisis/2107610?COMEFROM=SUBSCR
http://worldcrisis.ru/pictures/2107610/middle.jpg
Внутри российской элиты есть несколько групп носителей разных проектов внешнеполитической линии России. Их можно условно разделить на «воинов», «купцов» и «духовников».

И если на уровне Кремля стратегия вытеснена тактикой, то внутри элиты дефицита стратегических планов не наблюдается. Там хватает носителей разных и совершенно четких долгосрочных политических проектов.

Представители различных элитных групп ходят к Путину и передают ему папочки с предложениями и идеями или просто рекомендациями и оценками рисков. В какой-то момент Путин выбирает из папочек ту, что ему кажется на сегодня в большей степени отвечающей вызовам времени, и воплощает ее содержание в жизнь.

Теперь о тех, кто имеет возможность донести до Путина свои идеи, поподробней.

Группа первая – и на сегодня, пожалуй, самая привилегированная (в силу обладания ресурсами, задействованными в проводимой политике) – это «воины». Это не только силовые структуры (прежде всего Минобороны, ФСБ). Это также и все те, кого можно назвать носителем силовой идеологии. Таких внутри власти очень много: Сергей Нарышкин и Сергей Глазьев; сторонники проекта «Новороссия»; Дмитрий Рогозин, лоббисты ВПК и т.д. Все те, кто рассчитывает на расширение своей статусной ренты и привилегий в случае реализации изоляционистского сценария.

Их нельзя назвать «партией войны», потому что никакой партии там нет. Есть разрозненные деятели, заинтересованные в конфронтационном сценарии. Чем хуже отношения с Западом, тем шире будет поле их возможностей. Надо понимать, что «воины» – это те, кто в полной мере готов вывезти с Запада своих детей, закрыть там счета и продать дачи. Ведь при таком раскладе выиграть они могут гораздо больше, но уже внутри России.

Вторая условная группа – «купцы». Нет ничего удивительного, что именно они ближе всего к воплощению того курса, который на практике проводится Российским государством: ни войны, ни мира – и максимум свободы маневра. Нынешние рамки допустимого для Путина вовсе не исключают, что завтра Кремль пойдет на примирение, начнет нахваливать демократию и уважать западные ценности.

«Купцы» – это бизнес, причем как сформировавшийся еще в 90-е годы, так и выросший на дружбе с Путиным в 2000-е. И окологосударственный, и крупный частный бизнес настроены на поддержку политики Путина. Только первые – потому что иначе не умеют. А вторые – потому что иначе все потеряют.

Первые в большинстве своем оказались под санкциями, что их еще плотнее приблизило к Путину как к монопольному источнику благ. Вторые, пострадав от косвенных последствий геополитического кризиса, минимизируют свои риски солидаризацией с властью. «Я не люблю, когда меня не любят», – сказал Потанин в интервью ТАСС, искренне веря в любящих Россию западных бизнесменов и тех западных политиков, которым завтра будет стыдно.

«Купцы» против конфронтации с Западом и за скорейшую отмену санкций. Сечин жалуется, что капитализация его компании упала. Тимченко перераспределил активы, чтобы минимизировать свой ущерб. Потанин недоволен, что финансовые ресурсы стали менее доступны. Дерипаска говорит Ксении Собчак, что «нужно добиться снижения уровня эскалации и с США, и с Европой».

Но те же Потанин и Дерипаска ни в коем случае не оппонируют Путину, воспринимая нынешнюю реальность с его 90 процентами одобрения как данность. Для них Путин в России сегодня – это часть незыблемого мироздания, которое нужно принимать как солнце над головами. Но при этом они совершенно не готовы воспринимать как данность санкции, внутренне веря в их неизбежное в дальнейшем сокращение.

Для «купцов» долгосрочность санкций – наихудший сценарий. Все наладится неизбежно – это единственная молитва, которую они шепчут себе под нос. «Пена обязательно осядет, наносное рассосется, и кое-кому станет стыдно за сегодняшнюю излишнюю эмоциональность и словесную несдержанность. Никуда мы от Европы с Америкой не денемся. Да и они от нас тоже. Придется если не дружить, то хоть как-то строить отношения», – говорит Потанин. Кто для него Запад? Трудный, но все же партнер.

Несмотря на консолидацию вокруг Путина, между «воинами» и «купцами» пропасть в понимании более частных, внутрироссийских вопросов. Чубайс ведет диалог с Навальным, которого силовики тщетно пытаются посадить уже не первый год как преступника и коллаборациониста.

Есть еще одна группа, чей оркестр играет громче остальных, но чье реальное влияние, по всей видимости, гораздо слабее. Это «духовники»: РПЦ и православные активисты. Пропаганда войны – это их дело. Взращивание социальной агрессии и ненависти, становящейся их ресурсом (в то время как для Путина она носит прикладное значение) – смысл жизни.

«Духовники» строят социальные подпорки режиму. Традиционные ценности, скрепы, вера, проклятие западного образа жизни и приговор западной цивилизации – это идеология «духовников». Раньше идеологией занимался в Кремле Сурков, теперь – охранители вне кремлевских стен. Это стало способом заявить о себе, доказать востребованность, получить поощрение, показаться по телевизору. Охранительная идеология – их хлеб и их светлое будущее.

«Духовники» в почете, когда Запад давит на Россию, Путину выкручивают руки, а «враги» топчут наши национальные интересы. Чем больше «врагов», тем масштабнее поле битвы. Под это пилят бюджеты, на этом делаются карьеры. Но важное отличие «духовников» от «воинов» состоит в том, что первые заинтересованы в том, чтобы Запад был доступен для идеологической битвы. Переход к более жесткой конфронтации с Западом сделает ненужной огромную армию пропагандистов, которая сейчас работает на внешнего потребителя, ведет борьбу на внешних идеологических фронтах…

И над всеми ними – Путин, для которого эти «группы влияния» укладываются в некую логичную для него картину мира. «Воины» – это один ресурс, «купцы» – другой, «духовники» – третий. Путин живет в своем мире, где между ними гармония. Но вряд ли «воины» и «купцы» согласны с распределением их ролей в путинской пьесе. «Партия войны» по мере ее использования в реальной политике обретает черты субъектности и делает Кремль зависимым от ее эффективности. А «купцы» из временной и конъюнктурной силы превращаются в нечто долгосрочное и перманентное.

Воевать или торговать – становится главной дилеммой для Путина. Ну, а соединить то и это под песнопения «духовников» – главной его мечтой.

Сирийская война Путина: растущая тяжесть геополитического бремени
 

http://carnegie.ru/commentary/2015/12/11/ru-62248/in0c
11.12.2015

Сирийскую кампанию становится все труднее хоть продолжать, хоть закончить. А не закончить – значит ежедневно рисковать не только жизнями российских пилотов или служащих российских баз, но и новыми терактами, и новыми военными инцидентами

Владимир Путин всегда считался политическим лидером, который сделал себе имя на борьбе с терроризмом. Фраза «мочить в сортире» стала едва ли не визитной карточкой его первого президентского срока. Наличие врага укрепляет позиции, дает лидеру возможность проявить себя в том качестве, в каком его полюбил российский народ. Но в сирийской политике все выглядит иначе. Явная нерешительность в признании крушения А-321 терактом, спонтанно и непрозрачно принятое решение о запрете полетов в Египет, полная неготовность к враждебным действиям Турции. Российский президент оказался в новой ситуации, где старые навыки и имеющиеся ресурсы недостаточны для успеха. Он ввязался в конфликт с амбициями ведущего игрока, но возможностями миноритария.

Значение событий в Сирии для России стремительно увеличивается. Теракт, уничтоживший российский самолет, хоть и поблекший на фоне терактов в Париже, вырвал сирийскую операцию из украинской рамки, превратил из ограниченной авантюры силовиков в глобальный вызов Российскому государству. Сбившая российский бомбардировщик Турция показала Кремлю, что на войне нельзя никому доверять. Твой друг способен ударить в спину. В отличие от привычных для Путина преимущественно внутренних войн, где он успешно и быстро расправлялся с врагами, становясь демиургом кризисов, в сирийской войне он лишь один из участников, причем не самый сильный. Союзники – они же конкуренты, а сегодняшний друг – завтра твой враг.

В сирийской войне Россия лишена и привычного для Путина контроля над разведданными. Президент оказался не готов к атаке террористов на А-321, он не ожидал приказа турецких военных сбить Су-24. Россия заплатила жизнями более двухсот своих граждан за войну, гораздо более непонятную для них, чем война в Донбассе.

Мы не услышали предупреждения МИДа о нежелательности посещения определенных стран в связи с террористической угрозой, хотя внешнеполитическое ведомство не уставало повторять об угрозах выезда в западные страны: сначала в мае, а потом в октябре оно просило турагентства активнее разъяснять туристам риски задержаний и арестов по запросу США. Мы не услышали и обращения президента в связи с началом войны в Сирии: ни целей, ни цены этой войны президент сообщить не посчитал нужным. А ведь только сам факт начала военной операции, а также объявления России войны со стороны террористических организаций должны были стать основанием для некоторых разъяснений. Показательно, что окончательно Путин поверил в теракт не после консультаций с российскими силовиками, а после получения соответствующей информации от Дэвида Кэмерона.

В Сирии Кремль, как никогда, оказался зависим от внешних источников информации, но проблема глубже – с Россией никто делиться военными данными не хочет, а Россия теперь, после трагедии Су-24, и сама боится делиться. Коалиция по примеру антигитлеровской сдулась до «координации», куда Россию приглашают только для обстрелов по наводке, и никакой самодеятельности. А с какой болью звучали слова Путина после встречи с Олландом в Москве: он говорил, как раскрывал Штатам данные о полетах над Сирией, а Турция, как по наводке, сбила цель. В действиях Белого дома Кремлю видится украинский диспетчер, про которого российские СМИ долго рассказывали, как он завел Boeing 777 в опасную зону над Донбассом. Тут и Германия отказалась делиться маршрутами полетов немецких ВВС в Сирии. Это уже координация с обратным знаком.

Сирийская кампания ведет к усилению международного одиночества Кремля. Ведь если свои спецслужбы уступают западным на ближневосточном участке, если бомбардировки ведутся по целям, составляющим предмет спора с «союзниками», успех оказывается неоднозначным, а решения принимать чаще приходится в одиночку, в условиях информационной близорукости.

В отличие от всех путинских войн эта война порождена внешней политикой, и внутри страны это вещь в себе. Стоит задуматься: о решении начать военную операцию в Сирии Путин объявил на совещании с членами правительства о мерах по преодолению экономической рецессии. Президент обращался к кабинету министров, а не к народу. Он подал это как внетематическое вступление, которое заведомо предполагает вторичность по сравнению с основными вопросами заседания. Что-то такое «между прочим».

Для принятия решения о запрете полетов в Египет пришлось придумать схему с предложением ФСБ, которая как бы проявила инициативу. Получается, что публично – это коллективное решение. Президент шаг за шагом не спешил брать на себя ответственность за последствия его сирийской кампании. Лишь в ситуации с Турцией мы увидели Путина, его эмоции, его быструю и гневную реакцию, которая в полной мере подчеркивала его, путинскую, персональную ответственность за месть Эрдогану. Мстить Путин предпочитает лично. Но это тоже не вопрос апелляции к народу, это вопрос демонстрации бескомпромиссности и решимости по отношению к новому врагу.

Сирийскую кампанию становится все труднее хоть продолжать, хоть закончить. А не закончить – значит ежедневно рисковать не только жизнями российских пилотов или служащих российских баз, но и новыми терактами, и новыми военными инцидентами. Война требует все больше ресурсов. В Сирию доставлен комплекс С-400, а самолеты оснащаются ракетами. Против кого воюем? От кого защищаемся? Геополитическое противостояние обретает выраженный, но разновекторный фронт. Раньше у Путина не было союзников, а теперь – слишком много врагов.

Read more at: http://carnegie.ru/commentary/2015/12/11/ru-62248/in0c

Когда Путина нет: кто на самом деле управляет Россией?
 

https://slon.ru/posts/64437

27 Фев 12:03

Если Владимир Путин исчезнет, как уже было пару раз за последние три года, этого никто и не заметит. Путина очень часто критикуют за то, что он поставил систему в слишком большую зависимость от собственной фигуры. Режим, мол, стал критично персоналистским и, если в один прекрасный день президент перестанет исполнять свои обязанности, все рухнет. Но последние три года происходят процессы, которые скорее опровергают такую перспективу: в некотором роде получается, что если Путин – везде, то, значит, – нигде. На смену Путину Владимиру Владимировичу пришли сотни мини-Путиных. И вот как это случилось.

«Угадывать мысли шефа»

«Всем, кто оказался в Кремле в эти странные дни, приходил в голову один и тот же вопрос: кто управляет Российским государством? За 12 лет правления Путину удалось выстроить систему, при которой именно его слово было решающим по очень многим вопросам. Как же теперь решаются все эти вопросы, когда никаких команд от Путина не поступает? Подчиненные, конечно, научились угадывать мысли шефа, домысливать, экстраполировать. Но сейчас отсутствие Путина несколько затянулось». Это отрывок из книги Михаила Зыгаря «Вся кремлевская рать», в котором рассказывается о событиях осени 2012 года – тогда президент не появлялся на публике больше трех месяцев. Какое действительно место занимает Путин в системе принятия решений? И как эта система работает, если Путин постепенно растворяется внутри собственного политического пространства?

Свойства предмета создают его идентичность, позволяют создать критерии идентификации, а идентификация происходит через обособление. Яблоко называется яблоком, потому что по генезису, форме, вкусу и иным качествам оно отлично от других предметов. Но если вы поместите один литр воды в воду, ее будет невозможно идентифицировать. Когда Путин пришел во власть в августе 1999 года, он был абсолютно чужеродным элементом по отношению к среде. Элита, логика принятия решений, риторика, стилистика и динамика политического поведения – все задавало ту природу функционирования и самоидентификации среды, в которой Путин был другим. К 2007 году можно было говорить о завершении этапа упорядочивания среды «под себя». Он был активным актором, который был вовлечен во все детали внутреннего и внешнего управления. Экспансия Путина во внутреннее пространство практически на завершающем этапе приостановилась в 2008 году, после избрания Медведева и резко ускорилась с сентября 2011-го, когда стало известно о его возвращении.

Но что происходит, когда Путин становится «Путиным»? Когда физическое лицо со своими мыслями, логикой, стилистикой вдруг перестает быть уникальным и все его свойства присваиваются его окружением? Каждая фигура вокруг него оказывается даже большим путиным, чем он сам. Все путинское окружение растворялось в нем, пока не слилось в единое путинское пространство, в котором того самого Путина из 1999 года больше не стало. Сначала Путин поглощал все вокруг, а затем те, кто оказался внутри, поглотили и переварили самого Путина. Теперь он везде, а значит, нигде. «Подчиненные научились угадывать мысли шефа». Каждый контрагент становится отражением президента. Как в комнате с миллионом зеркал – вы не найдете то, с которого все началось. Каждое будет нести в себе частичку света остальных.

Что происходит на практике в такой ситуации? Путин утрачивает инициативу, потому что граница между его предложениями и предложениями его подчиненных стирается. Чего хочет Путин? На этот вопрос можно было легко ответить до 2008 года. Путин, умея идентифицировать себя по отношению к среде, был прозрачен и понятен, даже когда он говорил неправду или сам не знал четкого ответа. Его позиция казалась стойкой и сбалансированной. Сегодня в его выступлениях вы легко найдете сначала риторику системных либералов, потом ястребов, потом технократов. Он и охранитель, и рыночник, и либерал, и консерватор одновременно. Движение в сторону консерватизма обусловлено соревнованием между Путиным и путинской элитой: последняя хочет быть лучше и правильнее самого Путина. А Путин, принимая риторику окружения за свою, стремится быть яснее и радикальнее.

Годы без решений

Растворению Путина содействует и среда, которая становится все более статичной. Колебания затихают, одна инициатива глушится другой. Путин больше не арбитр, потому что он одновременно поддерживает все, что составляет его путинское пространство. Приватизация начинается и не заканчивается: Путин поддерживает инициативу министров экономического блока, так же как и глав госкомпаний, которые говорят, что сейчас не время распродажи. Либерализация уголовного права инициируется и тут же выхолащивается, потому что Путин согласен, что нужно создать более комфортные условия для бизнеса, но ему близка и позиция силовиков, которые против, как они считают, зажравшихся наворовавших миллиарды олигархов. Путин всегда согласен в целом, но в частностях делает столько исключений, что выхолащивает процесс.

Вот почему на саммит в Давос едет Юрий Трутнев, а не Дмитрий Медведев, – страной отныне правит коллективный Путин, и он не мог послать премьера в Давос, подтолкнуть процесс приватизации, начать структурные реформы. Коллективный Путин принимает во внутренней политике только компромиссные, половинчатые, нейтральные решения. Это не что иное, как полная противоположность Путину первого срока.

Коллективный Путин принимает во внутренней политике только компромиссные, половинчатые, нейтральные решения

Наступает новое время, когда появится много новых явлений и процессов, которые будут как бы с санкции Путина, но в действительности – экспансией внутри путинского пространства людей, которые «играют Путина». Каждый обладающий административным ресурсом становится мини-Путиным. Растет число решений, которых Путин не знает, что было так хорошо видно по его прямой линии в декабре. Коллективному Путину удобно, что его прародитель отходит от дел, занимаясь вопросами планетарными, глобальными и увлекающими все его внимание от текущей внутренней рутины. Мы приходим к ситуации, когда каждый игрок, угадывая волю Путина, начинает реализовывать волю коллективного Путина, понимаемую в меру своей испорченности. Страх совершить что-то не то вытесняется страхом опоздать. Яркий пример – поведение Кадырова: ища поддержки, он перебирает методы привлечь внимание президента, поднять свою стоимость, спровоцировать Путина на реакцию.

Какое решение Путин лично принял во внутренней политике, включая экономику, за последние три года? Вопрос, который может поставить в тупик многих наблюдателей. Много законов, ужесточающих режим – инициатива силовиков, «охранителей», консерваторов. Путин правит, но все чаще Путиным правят через аналитические докладные записки. Отнять компанию у Владимира Евтушенкова – достаточно доказать, что тот «предатель». Остановить реформы? Надо доказать, что экономика России сильна как никогда и цены на нефть обязательно пойдут вверх. Усилить площадку Совета безопасности как альтернативы правительству? Легко – надо просто подробно рассказать Путину про разработку Соединенными Штатами концепции превентивного ядерного удара и планов расчленения России.

Путин растворился, страной уже правит коллективный Путин. Сам президент превращается в обезличенный бренд сложившегося режима. Это марка, набор символов и смыслов, которые как одежку может примерить каждый. Наденьте майку с Путиным – и вы уже часть коллективного Путина. И не важно, кто будет избираться в 2018-м. Он будет одет в майку Путина. Вопрос лишь к российскому обществу: видит ли оно разницу между лидером 2000-х годов и коллективным Путиным 2010-х.

Представительная элитократия: как кризис поменял кадровую политику Путина
 

http://carnegie.ru/commentary/?fa=62...MbBwzLgFWhI%3D
09.03.2016

Влиятельные фигуры, близкие к президенту, решили, что им будет удобнее публично самоустраниться от решения сложных задач. Проще стало работать через малоизвестных исполнителей, которым особо нечего терять, поэтому они готовы и принимать решения, и брать на себя ответственность

Владимир Путин назначил заместителя председателя правления Сбербанка Сергея Горькова новым главой Внешэкономбанка – института развития, оказавшегося в глубоком кризисе. Это уже не первое такое назначение в череде похожих кадровых решений, самым громким из которых стал приход Олега Белозёрова в ОАО «РЖД» на смену Владимиру Якунину: мол, настало время новых профессиональных, но технических менеджеров, для чьей карьеры вовсе не обязательно быть близким другом президента. Но означает ли это, что в России грядет новая кадровая революция?
Чего ждут

Приоритеты кадровой политики президента очевидно меняются. В первые годы правления главной целью была кадровая экспансия, когда Путин вытеснял представителей ельцинской элиты с ключевых постов, строил губернаторов, отнимал компании, создавал госкорпорации, накачивал их активами и ресурсами. Приоритетом была, прежде всего, пресловутая лояльность, что вызывало критику: мол, приходят люди менее профессиональные, но свои. Путин эту критику считал неконструктивной, так как ему было важно создать «политически ответственную элиту», то есть ту, что будет разделять с ним его видение положения России в мире. Тогда основным ресурсом для карьерного роста было личное знакомство с Путиным как главная гарантия лояльности.

Когда кадровая экспансия достигла своих пределов (либо расставив своих, либо обратив в свою веру чужих), она сменилась экспансией кадров. Каждый путинский ставленник, будь он на госслужбе или в госкомпании, начинал подминать под себя все больше ресурсов. Но с началом кризиса и здесь возникли естественные ограничения – ресурсов стало мало. Уже хорошо известно, за что сняли Владимира Якунина: он требовал слишком много субсидий и не мог эффективно управлять компанией. Проблема РЖД стала проблемой Путина, а Якунин – проблемой РЖД.

С ВЭБом ситуация гораздо сложнее. РЖД была якунинской компанией, полученной им в кормление. ВЭБ не был компанией Дмитриева, а сам Дмитриев не был другом Путина. Он был назначенным менеджером, но настолько преданным, что не мог позволить себе говорить «нет» или доводить до сведения руководства плохие новости о состоянии банка.

Получается парадокс: президент хочет получать хорошие новости и при этом чтобы все само собой управлялось, без его особого вмешательства. Ведь он занят другими, гораздо более глобальными вопросами, – что такое ВЭБ на фоне Украины и Сирии? Какое-то время от проблем просто откупались. Но на спасение ВЭБа требуется 1,34 трлн рублей, что составляет 1,7% российского ВВП. Правительство три месяца ломало голову, откуда добыть миллиарды. При желании добыть можно, но получит их тот же Дмитриев, который не любит доносить до начальства плохие новости и который во многом ассоциируется с нынешним тяжелым положением дел.

Роль чистильщика доверили молодому и яркому Сергею Горькову, которого, судя по всему, рекомендовал Герман Греф. А дальше, доверив Горькову под ответственность Грефа решать проблемы ВЭБа, президент смог спокойно удалиться медитировать на сирийские темы.
Кто виноват

В отличие от РЖД, где было более-менее понятно, кто виноват, в ситуации с ВЭБом все гораздо тяжелее. ВЭБ критикуют за то, что он давал заведомо невозвратные кредиты. Например, не менее 240 млрд рублей на строительство объектов к Олимпиаде в Сочи 2014 года. Или 469,6 млрд рублей кредитов неназванным российским инвесторам на финансирование металлургических предприятий на Украине, главным образом в Донбассе. Понятно, что эти решения Дмитриев принимал не за спиной у Путина. Кремль воспринимал ВЭБ как «фонд поднятия России с колен»: деньги давали на проекты, где ключевыми были вовсе не коммерческие, а политические задачи. Не развивали производство, а расширяли место России в мире.

При этом спрашивали с ВЭБа как с банка, которым по своим реальным функциям он никогда не был. Кто виноват в столь плачевном положении? Очевидно, что речь идет об изначально ошибочном подходе, неверно подобранной концепции функционирования ВЭБа. Положение ВЭБа не было секретом. Это был общий тренд: заливать деньгами все, что политически значимо для руководства страны. Тут нельзя отказывать.

ВЭБ был назначен кошельком, откуда финансировалось наращивание величия России. Поэтому Дмитриев, как и многие из путинского окружения, исходил не из интересов вверенного ему института, а из интересов президента. А когда в стране кончились деньги, в ВЭБ пришел коллапс, ответственность за который – коллективная. Например, главой наблюдательного совета банка был Дмитрий Медведев.
Что делать

Комментируя назначение своего зама главой ВЭБа, Греф заявил, что сначала надо разобраться что к чему, а потом решать, что делать. И действительно, никто пока подходящего для ВЭБа решения не знает. Когда Дмитрия Пескова спросили, будет ли реформироваться ВЭБ, он ответил, что об этом нужно спрашивать не его. Кремль отстраняется, ВЭБ сдан в надежные руки, Путин больше не слышит плохих новостей.

Уже сейчас очевидно, что ликвидации не будет. Потому что ликвидация – это гигантское кадрово-управленческое землетрясение. Пришлось бы что-то делать с Фондом развития Дальнего Востока, Корпорацией развития Северного Кавказа, РФПИ и множеством других политически значимых институтов и функций. Чего стоит только управление пенсионными накоплениями «молчунов», госдолгом, внешними финансовыми активами России. Представьте, что вы – министр экономического развития и вам предстоит доложить президенту о необходимости ликвидировать ВЭБ, приложив пару сотен страниц с решениями в отношении его «дочек-внучек», каждая из которых – гигантский комплекс переплетенных финансовых, политических и административных интересов. Президент, не прерывающий связи с сильными мира сего, вряд ли снизойдет до этой конфликтной и бесконечной рутины.

Поэтому ВЭБ будут спасать. Спасателем назначен Сергей Горьков с биографией в стиле фьюжен: чекист с образованием юриста, черным пятном ЮКОСа в биографии, смытым доблестной службой в Сбербанке. Проблема ВЭБа настолько тяжела, что туда, видимо, хотели перевести Грефа. Но Греф вместо себя рекомендовал зама, согласившись присмотреть за ним в составе наблюдательного совета – как политический куратор.

Будущее ВЭБа пока оставляет больше вопросов: готов ли Горьков говорить «нет» и доносить до руководства плохие новости? Готова ли власть выбирать между коммерческо-банковской функцией ВЭБа и его ролью «фонда по спасению России»? И если ВЭБ займется своими прямыми обязанностями – созданием условий для экономического роста и стимулированием инвестиций, – готово ли государство как минимум не мешать этому? Ведь трудно завлекать инвестора в страну, где бизнес-актив воспринимается властью как великий дар, а не юридически защищенное право частной собственности.
Куда движется

Назначение Горькова – очень важное кадровое решение, выходящее далеко за пределы проблемы ВЭБа. Тут можно говорить о коренном сломе в кадровой политике Путина, и началось это еще до прихода Олега Белозёрова в РЖД.

Первые признаки перелома появились с усилением влияния отдельных министров правительства Медведева. Александр Новак штурмует советы директоров суперкомпаний («Газпром», «Роснефть», «Россети»); Денис Мантуров возглавляет политику импортозамещения; Николай Никифоров дожимает идею Почтового банка, а Юрий Трутнев поднимает Дальний Восток с Давоса. Технические безликие министры нашли в своей слабости силу. С такими оказалось проще иметь дело. Ведь раньше кругом сидели путинские друзья, да еще и с духовными скрепами.

Продвижение технических кадров вписывается и в другой тренд: влиятельные фигуры, близкие к президенту, решили, что им будет удобнее публично самоустраниться от решения сложных задач. Проще стало работать через малоизвестных исполнителей. Ротенберг – Левитин ставят Белозёрова в РЖД; Новак сближается с Андреем Белоусовым; Никифоров – с Юрием Ковальчуком; Мантурова давно называли человеком Сергея Чемезова. Теперь вот и Горьков от Грефа. Получается представительная элитократия: комфортно не лезть самим, а послать своего представителя. Он не побоится взять на себя ответственность, принести плохие новости, с него и спрашивать легче.

Пространство публичной ответственности съеживается, потому что имеет политическое измерение, несущее риски. Те, кто может себе позволить переждать, пережидают, – теперь важнее сохранить то, что есть. Но ведь под классом политических тяжеловесов – сотни «рабочих лошадок», которым особо и терять нечего. Кризис – их время. Решения кому-то принимать нужно. Ответственность брать тоже. Те, кто сегодня выходит на сцену, кажутся временными исполнителями. «Исполняющие обязанности» Сечиных, Чемезовых, Ковальчуков, Ротенбергов. Но завтра они могут стать новой посткризисной элитой, благо путинское время знает массу примеров превращения технических менеджеров в демиургов.

Путь к Нацгвардии. Как безопасность страны стала безопасностью Путина
 

http://carnegie.ru/commentary/2016/04/07/ru-63261/iwr6
07.04.2016

Главнокомандующий внутренними войсками МВД РФ Виктор Золотов (в центре) на оперативно-стратегических учениях. Фото: Виктор Погонцев/Интерпресс/ТАСС

Представим, что на место Колокольцева пришел Виктор Золотов. Это означает, что ему пришлось бы, прежде чем насладиться своими силовыми прерогативами, расчистить авгиевы конюшни. Причем с той поправкой, что до него это никому не удавалось. Почему бы вместо этого просто не взять самое главное и уйти в прямое подчинение к президенту без лишней нагрузки в виде внутриминистерских конфликтов?

Президент Путин объявил о крупнейших за 16 лет кадровых и структурных изменениях в силовых министерствах. На базе Внутренних войск МВД создается Национальная гвардия, которая становится отдельным, одним из самых влиятельных подразделений. Федеральную миграционную службу расформируют – часть функций передадут Министерству труда, часть – МВД. Функции Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков (ФСКН) переходят обратно в органы внутренних дел. Сразу вместе с этими изменениями появились слухи об отставке министра внутренних дел Владимира Колокольцева, но Дмитрий Песков это опроверг. У Колокольцева есть основания для беспокойства – речь идет о переформатировании системы органов внутренних дел без его участия и с последующим его сильным ослаблением.

Укрупнение силовиков 1.0: из 1990-х в 2000-е

По масштабам нынешние изменения сопоставимы разве что с кадровой революцией 2003 года. Тогда также речь шла об укрупнении силовых органов. Единственным исключением из этой тенденции выглядело отделение от МВД ФСКН, во главе которой оказался друг Путина Виктор Черкесов. Спустя 13 лет это решение фактически признано неправильным, но тогда у президента была своя логика.

Укрупнение 1.0 предусматривало расширение функций трех ключевых силовых ведомств: ФСБ, МВД и Минобороны. В ФСБ были возвращены полномочия ФАПСИ (отдельные функции перешли к ФСО и Минобороны) и Федеральной погранслужбы – то, что чекисты утратили из-за распада СССР (8-е Главное и 16-е управления получили статус самостоятельных ведомств в 1991 году, а Погранслужба – в 1993-м). МВД получало функции расформированной Федеральной налоговой полиции, во главе которой тогда стоял Михаил Фрадков, будущий премьер России.

От тех изменений выигрывали три фигуры: Борис Грызлов, глава МВД, который затем пошел на повышение в спикеры Госдумы, Николай Патрушев, глава ФСБ, и Сергей Иванов – министр обороны, который вскоре станет одним из вероятных преемников Путина, а после возвращения Путина в Кремль – главой его администрации. Все трое – доверенные лица президента.

Не вписывалось в эту схему лишь одно назначение – Виктора Черкесова главой новой силовой службы, ФСКН. Многие считали, что мотивом Путина было создание противовеса усилившейся ФСБ. Так, вероятно, считал сам Черкесов, который воспользовался ситуацией, чтобы начать прослушивать и приглядывать за чекистами. Все это закончилось «войной силовиков» 2006 года, когда столкнулись, с одной стороны, ФСО и ФСКН, а с другой – ФСБ и Генпрокуратура. Эта война была тут же прекращена Путиным: в ФСБ прошли кадровые чистки, от Генпрокуратуры отделили следствие, передав его однокашнику Путина Александру Бастрыкину, а правая рука Черкесова, генерал Александр Бульбов (который якобы и организовывал слежку за начальниками ФСБ), был арестован и осужден в 2010 году условно на три года. Это был ответный удар чекистов.

Путин любит плюрализм силовиков, но ему не нравится вражда между ними, так как это ослабляет репрессивные возможности государства. Поэтому политическая карьера Черкесова уже в 2006 году была предрешена: только вниз по карьерной лестнице. В далеком 2003 году Путин присматривался к Черкесову, не исключая в будущем создания под него Федеральной службы расследований. Но соратник провалил испытательный срок. Черкесов ушел в политическое небытие.

Его преемник в ФСКН Виктор Иванов превратился в этакого Геннадия Онищенко по наркотикам: Иванов больше увлекался вопросами внешней политики, а экспансия внутри страны ему давалась с трудом. ФСКН, мыслящая себя как противовес ФСБ, умерла в 2007 году, став рудиментом некогда ошибочно принятого решения.

Укрупнение 1.0 в 2003 году было ключевым этапом становления вертикали путинской власти – главной его силовой опоры, жаждущей реванша после 90-х.
Укрупнение силовиков 2.0: контрреволюционная мобилизация

Президент Путин принимает кадровые и структурные решения очень неожиданно, и к этому все привыкли. Это его стилистика. Но в отношении силовых органов он действует иначе: тут решения могут вынашиваться годами.

О Национальной гвардии он начал думать тогда же, когда готовилась первая силовая кадровая революция. Обсуждался вопрос о том, чтобы разделить МВД на криминальную полицию (федерального подчинения), милицию общественной безопасности (компетенция региональных властей) и выделить из министерства Внутренние войска, на базе которых предполагалось создать Национальную гвардию. Последняя как раз должна была подчиняться президенту и отвечать за защиту основ конституционного строя.

Путин давно интересовался этой возможностью, и она ему импонировала. Останавливало его два фактора. Первый – кому доверить. Второй – насколько целесообразно столь радикальное ослабление МВД.

После 2004 года реформа была отложена, пока не воскресла снова в 2012 году. Тогда Путин вернулся в кресло президента, и ему, как в 2003-м, хотелось снова все поднастроить под себя после четырех лет преемничества Медведева. Появился соблазн разделить пирог МВД: органы внутренних дел были сильно дискредитированы, медведевская реформа ограничилась косметическим переименованием милиции в полицию, над бывшим министром внутренних дел Рашидом Нургалиевым все смеялись, а нового – Владимира Колокольцева – называли временщиком. Не лучше была ситуация в Минобороны, где уже шаталось кресло под Анатолием Сердюковым. Все это требовало решений, которые начали вызревать.

Первым шагом к реализации проекта создания Национальной гвардии стал постепенный перевод Виктора Золотова с поста главы Службы безопасности президента на пост первого заместителя министра внутренних дел и главкома Внутренних войск. Обкатку он начал со скромной должности зама главкома, после чего Николаю Рогожкину начали подыскивать адекватную почетную отставку, куда он благополучно и ушел – на пост полпреда президента в Сибирском федеральном округе. Поле для карьерного роста было расчищено, Золотов возглавил Внутренние войска и стал первым замминистра.
МВД: многосиловая структура

У Путина был выбор: либо назначить Золотова главой МВД, либо все же решиться на реформу и формирование Нацгвардии, где ее глава получал бы министерские привилегии и прямо подчинялся президенту. Против первого варианта был один очень существенный аргумент: в современной России пост министра внутренних дел скорее наказание, чем привилегия. С 1993 года в России было только два министра внутренних дел, которые продержались на своем посту более трех лет, – это Рашид Нургалиев и Владимир Колокольцев.

Нургалиев оказался аппаратно слабой фигурой и был занят в основном тем, чтобы выжить, когда на МВД один за другим сыпались громкие скандалы, связанные с милицейским произволом. Тем временем органы внутренних дел растаскивали между собой крупные силовые кланы, делившие там сферы своего влияния.

Колокольцев тоже не сумел централизовать свое ведомство. Он оставался чужаком для Путина и фактически местоблюстителем, позволяющим своим относительно благородным имиджем хотя бы немного подкорректировать негативную репутацию органов внутренних дел. Но слабые аппаратные позиции вели к не менее громким внутренним скандалам, типа отставки в 2014 году главы СК МВД Юрия Алексеева или зачистки в Управлении экономической безопасности и противодействия коррупции во главе с молодым генералом Денисом Сугробовым, который сейчас под следствием.

А теперь представим, что на место Колокольцева пришел Виктор Золотов. Это означает, что ему пришлось бы, прежде чем насладиться своими силовыми прерогативами, расчистить авгиевы конюшни. Причем с той поправкой, что до него это никому не удавалось. Почему бы вместо этого просто не взять самое главное и уйти в прямое подчинение к президенту без лишней нагрузки в виде внутриминистерских конфликтов?

Золотов получил то, ради чего пришел, а Колокольцеву оставил разбираться со своими замами, ряды которых по идее должны пополниться еще двумя недругами: Константином Ромодановским и Виктором Ивановым, чьи структуры переданы МВД. Понятно, что для обоих посты замов Колокольцева – унижение. Поэтому по итогам реформы никак нельзя говорить ни об усилении МВД (уж больно однобоким оно получается), ни о кадровом укреплении Колокольцева. Скорее напротив: шансы на его отставку повышаются. Одновременно выше вероятность и переформирования в будущем следственных органов: например, много лет ведутся разговоры о выведении из МВД следствия и присоединения его к СКР Бастрыкина.

Зачем это Путину

Самым популярным объяснением создания Национальной гвардии стало то, что Кремль стремится обеспечить себя мощным силовым ресурсом для предотвращения беспорядков. Но действительно ли все дело только в политике? Да, есть проблема страха перед протестами в кризис, есть усилившаяся за последние два года логика противостояния с Западом, якобы ищущим возможность сменить режим в России и ослабить государство, расчленив его на несколько территорий. Есть сильная политическая воля к усилению контроля над ситуацией в стране в превентивном плане.

Но есть тут и административная логика. Между Верховным главнокомандующим и главой Национальной гвардии убирается лишнее звено в виде министра – аппаратно и политически слабого. Кем бы ни был министр, братом, сватом, однокурсником или тренером по дзюдо, он в нынешней системе внутренних дел обречен на существовании в условиях войны всех против всех в вверенном ему ведомстве. И неровен час, в минуты высшей напряженности, гипотетически вероятной, дрогнет его рука, когда понадобится выполнить приказ. Золотов от этих колебаний максимально защищен. Путин и Золотов, как продолжение самого Путина, больше не будут иметь посредников.

Но что особенно символично: бывший глава службы безопасности президента становится главой своеобразной службы безопасности страны. «Путин – это Россия», – говорил Володин, а президент, кажется, поверил. Это история о том, как за 16 лет правления безопасность страны превратилась в функцию от безопасности ее президента.

Лишнее напряжение. Почему Путин не видит важности реформ
 

https://slon.ru/posts/66615
13 апреля, 15:37
Руководитель аналитического департамента Центра политических технологий

В 2015 году глава Сбербанка Герман Греф не сумел уговорить президента на создание Центра реформ. В 2016 году бывший министр финансов РФ Алексей Кудрин добился от главы государства одобрения идеи разработки реформ в Центре стратегических разработок. Как получается, что одним удается повернуть Путина в сторону крупных реформ, а другим нет, даже если с идеей президент в целом согласен?

Хорошо известно, что Путин не любит перемены. Он консерватор не только в политике, но и в управлении, и в кадровой политике. Каждое решение дается с трудом: как правило, это либо спонтанный и очень быстрый процесс, идущий под влиянием сильных внешних факторов и эмоций, либо годами вынашиваемое решение, к которому Путин долго морально готовится.

В принятии судьбоносных решений для России Путин всегда опирается на «друзей», соратников или, на худой конец, убедительных «демиургов». В «деле ЮКОСа» был Игорь Сечин, в политических реформах – Владислав Сурков, которого потом сменил более понятный для Путина Володин. Взятие Крыма проходило при горячей позиции Николая Патрушева, которого Михаил Зыгарь в своей книге «Вся кремлевская рать» призывал не недооценивать. Президенту всякий раз, чтобы решиться на авантюру (а любая реформа – это авантюра), нужна какая-то подпорка или источник энергии.

Кремль считает революцию не возможностью, а неизбежностью
 

https://openrussia.org/post/view/14620/

Фото: Владимир Астапкович / ТАСС
Политолог объясняет, почему революция, по мнению российских властей, неминуема, и рассуждает, сможет ли к ней подготовиться Кремль. Мы публикуем ее статью, вышедшую в онлайн-издании «The Intersection Project: Россия/Европа/Мир»

2014 год оказался для российской истории рубежным: возвращение Крыма стало той чертой, за пределами которой российская власть готова на гораздо более решительные шаги в отстаивании своих интересов. Кремль на протяжении многих лет допускал угрозу «цветной революции», но, кажется, после 2014 начал к ней готовиться. И если в прежние годы речь шла о превентивных мерах, то есть мерах по недопущению революционных рисков, то в последние несколько лет вопрос ставится совсем иначе — достаточно ли у власти рычагов для подавления революции? К выборам сентября 2016 ответ должен быть положительным.

Подход российской власти к управлению революционными рисками в последние годы концептуально изменился. Кремль пересмотрел исходный посыл, который изначально был основан на том, что революция в России — это возможность, а не вероятность. Возможность революции как набор факторов рисков, с которыми можно работать, означала, что превентивной политики по купированию революционных трендов, откуда бы они ни исходили, будет достаточно для снижения «оранжевой» угрозы. Теперь же речь идет о вероятности революции.

Отличие принципиальное: в новой реальности Кремль имеет дело уже не столько с революционным потенциалом, сколько с убежденностью, что он в той или иной степени будет задействован против «устоев государственной власти».

В этом заложена важнейшая особенность нынешней политики: она призвана не предупреждать, а подавлять. Силовой ресурс ставится во главу угла как главный контрреволюционный механизм. Создание Национальной гвардии, ужесточение антитеррористического законодательства, которое имеет «двойное дно» в виде борьбы с реальной оппозицией, — все это следствия изменения подхода к пониманию политических угроз режиму.

В прежние годы Кремль исходил из того, что революция по украинскому сценарию — это результат работы комплекса внешних и внутренних факторов. Это означает, что даже при грубых и масштабных попытках повлиять на ситуацию в стране извне, для эффективности таких усилий нужны внутренние предпосылки. Именно поэтому тот же Владислав Сурков считал такой важной работу с молодежью. Движение «Наши» создавалось не только как уличный ресурс, который может понадобиться на случай, когда потребуется занять улицу. «Наши» планировались как механизм вертикальных лифтов для молодежи, которой власть предоставляла возможность карьерного роста в партнерстве с государством. Есть амбиции — идите к нам. Другой вопрос, как и насколько хорошо это работало, но Кремль в любом случае исходил из допущения, что молодых и амбиционных нужно занять.
https://s2.openrussia.org/redactor/o...fb3feee9d2.jpg
Владимир Путин и главнокомандующий внутренними войсками МВД Виктор Золотов во время совещания в Кремле. Фото: Михаил Климентьев / пресс-служба президента РФ / ТАСС

Нынешняя власть в новых геополитических условиях исходит из того, что революционные риски — это преимущественно вопрос внешнего влияния. Эффективность же такого влияния строится не на наличии внутренних предпосылок, ресурсов и социальной базы, а на способности государства поставить барьеры на пути проникновения таких рисков. Именно поэтому Кремль теперь предпочитает работать не с «низами», лишая условных внешних «кураторов» социальной базы, а с «верхами» — формируя дееспособный силовой и репрессивный аппарат для лишения возможности Запада влиять на общество и политику. Это, надо сказать, и еще один косвенный признак того, что Кремль все менее способен рассматривать общество в качестве субъекта российской политики. Понятнее и удобнее воспринимать общество как объект, который требует защиты от манипуляций.

Лишая общество права на собственные интересы (они должны быть идентичны интересам новой «политически ответственной» элиты и государства), Кремль фокусируется не на позитивной мотивации электоральных «союзников», а на репрессивных методах борьбы с «врагами»: ведь только последние, как получается, наделяются выраженной субъектностью.

Исходя из того, что революционные попытки в России не только возможны, но и вероятны, Кремль выстраивает свой новый инструментарий. Граница между системным и внесистемным полем становится гораздо более выраженной, отношение власти к этим двумя политическим секторам — сильно поляризованным. С первыми можно работать, со вторыми — только воевать. Причем если раньше внесистемная оппозиция была сферой курирования управления внутренней политики администрации президента, то сейчас это уже прерогатива «силовиков», о чем так ярко свидетельствует скандальный репортаж, направленный против Михаила Касьянова и ПАРНАС. Это не только «анатомия протеста», с традиционными обвинениями в получении денег от Госдепа, это еще и активное вовлечение спецслужб, для которых нет запретных методов в достижении поставленных задач.

Одна из главных претензий Путина к лидерам стран, в которых имели место революционные события, — это неготовность стрелять.

Кремль активно прикрывал Ислама Каримова, устроившего кровавый Андижан в 2005 году, но упрекал за нерешительность Аскара Акаева в 2005, Леонида Кучму в 2004, Виктора Януковича в 2014. Монополия на насилие — ключевой признак государства, и Путин очень хорошо понимает, что делиться правом — губительно для режима. Именно поэтому и создается Национальная гвардия — как ключевой элемент гарантирования эффективности сохранения этой монополии.

Но тут возникает другой вопрос: могла бы в России повториться украинская ситуация конца 2013 года и отдал бы Путин приказ стрелять по демонстрантам, атакующим силы правопорядка? Как ни парадоксально, но Россия в 2013 году выступала по отношению к Украине как внешний игрок, влияющий на принятие государственных решений. Россия делала именно то, в чем сегодня обвиняет США. Кремль до последнего момента выкручивал руки Януковичу, требуя от него не подписывать соглашение об ассоциации Украины и ЕС. Представить такую ситуацию в России сегодня невозможно: Кремль старается очень чутко отслеживать социальные ожидания и не идти «против течения». Протесты, если возможно, канализируются и подавляются. Однако когда число протестующих превышает 100 тысяч — власть идет на уступки (как это было видно по реакции власти на протесты конца 2011 года). Путин на месте Януковича уж точно не решился бы принимать политическое решение, которое заведомо могло закончиться майданом и угрозой свержения власти.
https://s2.openrussia.org/redactor/o...110379d61b.jpg
Денис Луцкевич, Сергей Кривов и Андрей Барабанов (слева направо), обвиняемые по «болотному делу», во время слушаний в Замоскворецком суде, 2014 год. Фото: Денис Вышинский / ТАСС

При массовых протестах режим Путина идет навстречу, но как только протест спадает, силовой ресурс привлекается по максимуму (тут следует вспомнить болотное дело и другие сюжеты давления на оппозицию).

Путинский режим готовится к применению силы против «революционеров», однако готовность такого применения прямо пропорциональна дееспособности государства. Чем прочнее путинский режим, тем он потенциально агрессивнее. Однако тут как раз и кроется ловушка: массовые протесты, как возможный сценарий, подразумевают ослабление государства и политического режима, социальную и электоральную эрозию его основ. А в таких условиях путинский режим к применению силы готов гораздо меньше. И Путин, кажется, понимает, что если и как только протесты станут массовыми, начало конца сложившейся системы будет положено.

Именно поэтому задача ставится побороть будущих революционеров до того, как они станут массовыми. В ближайшие месяцы политика государства в отношении внесистемной оппозиции может значительно ужесточиться, причем как на уровне правоприменительной практики и активности силовых ведомств, так и в контексте ужесточения институтов и законодательства. Граница между системной и внесистемной оппозицией будет постепенно превращаться в пропасть. Системное поле будет все более пропутинским, «патриотичным», государственническим. Внесистемное поле власть будет криминализировать. «Крикуны» и «бандерлоги» в 2011 году усилиями власти постепенно превращались в мошенников и мелких уголовников в 2013, а в 2016 им будет отведена роль совсем другого порядка — предателей и врагов народа. Инструментальность внесистемной оппозиции в понимании Кремля могла допускать снисходительность. Но в новой реальности нет больше места компромиссам.

Как бы ни стремились некоторые увидеть в России-2016 года признаки заложенной на будущее политической «оттепели», скорее видится обратное — режим инерционно несется к самоизоляции, к выстраиванию такой системы, где неопределившимся нет места.

Режим пока не готов к массовым репрессиям, но инструментарий для этого уже создается.

96

Как работает новая кадровая политика Путина
 

http://carnegie.ru/commentary/2016/08/02/ru-64220/j3cy
02.08.2016

Путиноведение

Падшие ангелы. Иллюминация из «Зерцала исторического» Винсента из Бове. 1455. Источник: Bibliothèque nationale de France/bnf.fr

Вместо брежневизации путинской элиты система в 2016 году начала меняться изнутри. Размежевание между своими и чужими больше не влияет на расстановку кадров. Кадровая политика президента из горизонтальной стала вертикальной. Встречи с соратниками стали проходить реже, контакты со спецслужбами – в ежедневном режиме

2016 год стал особенным среди шестнадцати лет путинского правления. Третий срок как некое окончательное оформление путинского режима получился особенно консервативным: система стремилась к стабилизации, теряла способность к переменам, охранительный тренд стал не просто выраженным, а доминирующим. Режим построен и, несмотря на геополитические и экономические испытания, кажется, с одной стороны, устойчивым, а с другой – неповоротливым. Заговорили о брежневизации путинской элиты, признаках геронтократии. Но кадровые перетряски 2016 года, уголовные дела против близких соратников президента ломают эту логику. Система вдруг начала меняться изнутри, и в основе этого – новая кадровая политика российского лидера.

Друзья и родина

Одна из новых тенденций в российской власти – трансформация неформального статуса «друзей» и изменение персональных отношений президента с соратниками, сделавшими свою карьеру благодаря давнему знакомству с главой государства. Первые признаки такой трансформации появились еще в 2012 году, когда всемогущий Игорь Сечин начал терять статус российского Дарта Вейдера. Некогда могущественная правая рука президента, сокрушившая ЮКОС, один из архитекторов нынешней модели управления страной замкнулся на «Роснефти», не сумев пролоббировать создание крупнейшей энергетической компании России на базе «Роснефтегаза». Был и ряд других аппаратных поражений, но знаковой стала его встреча с президентом в 2015 году, на которой Путин укоряющим тоном указал Сечину, что государственные интересы важнее корпоративных. Симптоматичным стало и увольнение Владимира Якунина, раздражавшего бесконечными требованиями все новых субсидий для РЖД во время кризиса.

Прежняя модель принятия кадровых решений в отношении «друзей» предусматривала мягкое увольнение с почестями даже при наличии недовольства. На смену этой модели всего год спустя приходит более жесткий, конфликтный формат выдворения. Снятие соратника Путина по КГБ Евгения Мурова с поста главы ФСО на фоне уголовных дел против приближенного бизнесмена (компании арестованного Дмитрия Михальченко), унизительные, демонстративные обыски у Андрея Бельянинова, служившего с Путиным в ГДР. Сюда же стоит добавить и уголовные дела против подчиненных Александра Бастрыкина – однокурсника Путина. Бастрыкина не уволили, но как минимум унизили, поставили на место.

Как же тогда логика, что своих не сдаем, команда превыше всего? Это было фундаментальным принципом всех лет правления Путина. Нынешние события – отказ от него?

Вероятно, ответ заключается в совокупности причин: присоединение Крыма обеспечило Путину место в истории и породило новое геополитическое мышление, а значит, и новую пирамиду приоритетов; ограниченность ресурсов делает все более неприятным постоянное давление «друзей» с просьбами о поддержке и защите. В результате приоритеты многих соратников президента слишком сильно разошлись с его собственными.

Логика кадровой экспансии 2000-х годов заключалась в том, чтобы поставить властную вертикаль под контроль своих людей. Именно на этом этапе имеет значение лояльность. Но сегодня ценность лояльности очень низкая: система выстроена таким образом, что уже не люди задают управляемость системой, а система задает управляемость людьми. Яркие примеры – приходы представителей системной оппозиции на посты губернаторов: через некоторое время все они в той или иной степени встраиваются, становясь винтиками единого путинского режима. Размежевание между своими и чужими больше не влияет на расстановку кадров.

Советы или директивы

Итак, Путин отдаляется от своих «друзей», пройдя крещение геополитикой: он больше не хочет понимать и вникать в мелкую, междоусобную возню своих товарищей. Возникает второй важный фактор – трансформация модели обсуждения ключевых решений. В 2000-е годы политологи любили спорить, какой клан стоит за тем или иным решением. Где рука Сечина, где рука Чемезова, Миллера или разных Ивановых. Команда Путина не просто была расставлена на ключевых властных высотах, она начала продвигать свои собственные, все более корпоративные интересы. Многие решения Путина тогда были коллективными решениями. Президент действовал в рамках многосубъектной горизонтальной модели обсуждения с теми, кто претендовал на статус неформальных советников и соавторов решений. Обсуждать – значит обмениваться мнениями и возражениями, а где-то спорить и слышать то, чего не хочется. Это также модель взаимных эмоциональных обязательств.

Однако украинский кризис и операция в Сирии сделали лучшими советчиками президента военных и спецслужбы. Встречи с соратниками стали проходить реже, контакты со спецслужбами – в ежедневном режиме. Новая же модель обсуждения решений – вертикальная, она гораздо более комфортна для президента. Докладывающий генерал из Минобороны или ФСБ не будет задавать лишних вопросов, ставить что-либо под сомнение, смотреть на тебя глазами бывшего друга, все еще рассчитывающего на какой-то особенный контакт. Тут нет эмоциональной связи и многих лет, проведенных вместе, часто на равных. Таким легче приказывать, с них проще спрашивать, а взаимодействовать можно без лишних дружеских реверансов.

Так постепенно произошла смена ближнего круга «друзей» на ближних силовиков, а в среде «друзей» – размежевание на мастодонтов типа Сечина – Мурова и условных Ротенбергов-Ковальчуков-Тимченко-Ролдугиных. Отличие последних от старших товарищей заключается в их демонстрационной жертвенности: кто строит крымский мост вопреки рискам, кто – арены для чемпионата мира по футболу, кто обеспечивает контроль над СМИ. Это в отличие от Сечина – Якунина тоже своеобразная форма служения. Это принципиальный момент: Путин сближается с теми, кто ему служит, и отдаляется от тех, кто в силу своих ресурсов претендует на функцию соправителей. Путин не нуждается в советах, он нуждается в тех, кому можно без лишней возни раздавать директивы.

Кадры оптом

Если посмотреть на схему последних кадровых перестановок, то в ней бросаются в глаза два узловых решения. Первое – смена главы Федеральной таможенной службы. Выдвинем гипотезу, что именно необходимость уволить Бельянинова спровоцировала всю цепочку остальных отставок. Новым главой ФТС стал засидевшийся на посту полпреда в СЗФО Владимир Булавин, которого в 2013 году готовили на замену Георгию Полтавченко, правда, потом передумали. Булавин – приближенный Николая Патрушева и Сергея Иванова: оба не смогли пристроить товарища после смены руководства ФСБ (на место Патрушева пришел Александр Бортников).

Задача пристроить Булавина очень далека от задачи реформировать Таможенную службу или навести там порядок. Подвешенным Булавин оставался почти три года, дождавшись своего часа во многом не благодаря своему управленческому таланту, а вопреки. Булавин представлял собой невостребованный кадровый резерв, выйти из которого ему помогли те, кто составляет сегодня ближний круг Путина. И сделано это не ради выполнения каких-то задач в таможенном ведомстве, а для замещения образовавшейся пустоты.

Уход Булавина, в свою очередь, заставил искать ему преемника на посту полпреда в Северо-Западном федеральном округе, которым стал свежеизбранный губернатор Калининградской области Николай Цуканов. Тот освободил место для другого назначенца – главы калининградского управления ФСБ Евгения Зиничева, который, как выяснилось, оказался выходцем вовсе не из ФСБ, а из ФСО. Не кадровая политика, а игра в домино. В этой цепочке обратим внимание именно на Зиничева, ставшего, по сути, третьим губернатором – выходцем из Федеральной службы охраны.

В глаза бросается идущий на протяжении последних трех лет звездопад из ФСО. Самым ярким выдвиженцем оттуда стал Виктор Золотов, который с поста главы Службы безопасности президента перешел в должность главкома Внутренних войск МВД России. Выходцем из ФСО является и Александр Колпаков, сменивший Владимира Кожина на посту начальника Управления делами президента РФ. В 2015 году ФСО покинули первый замдиректора Александр Беляков и замдиректора Александр Лащук (уж не станут ли и они где губернаторами-полпредами?). Добавим к этому Алексея Дюмина, который пришел на пост главы Тульской области через Минобороны (вероятно, с министром не сработался), Дмитрия Миронова, перешедшего в губернаторы Ярославской области с поста зама Владимира Колокольцева (а до этого также вышедшего из ФСО), и, наконец, Евгения Зиничева, всего год проработавшего главой калининградского управления ФСБ, а до этого охранявшего Путина.

Звездопад из ФСО, ошибочно принятый многими за экспансию силовиков, не что иное, как расформирование прежней команды Мурова – Золотова. На места соратников Путина приходят молодые полковники (правда, быстро получившие генеральские звания) Дмитрий Кочнев (глава ФСО), Олег Климентьев (первый зам главы ФСО), Алексей Рубежной (глава Службы безопасности президента). Это ли не самое яркое подтверждение нового качества кадровой политики, когда близкие соратники вытесняются простыми солдатами, хотя и очень приближенными.

Для кадровой политики Путина это означает, что в губернаторы двигают не опытных управленцев, как нас убеждал Песков, а трудоустраивают хороших людей, ставших ненужными после ослабления и расформирования ФСО в его прежнем виде «муровского времени». Когда нам говорят, что силовик пришел на пост губернатора Калининградской области, чтобы лучше охранять Родину на границе с НАТО, – это не выдерживает критики, потому что силовик также пришел в мирную Тульскую, Ярославскую и даже Кировскую области, где Никиту Белых сменил бывший глава Росреестра Игорь Васильев, служивший в свое время в КГБ.

Это не кадровый резерв, это кадровый балласт, который спускается на региональный уровень, становящийся проклятым (кто захочет повторения ситуации с Хорошавиным, Гайзером или Белых?). Но это и не наказание, а долг, возможность выслужиться перед Родиной.

Таким образом, первое пакетное решение было основано на двух связанных между собой задачах: поиск замены Бельянинову и трудоустройство не приживающихся в других ведомствах фэсэошников. Все остальное идет лишь шлейфом и не имеет под собой никакой иной, кроме остаточной, логики.

Второе узловое решение касается Крыма. С полуострова выведены люди Сергея Шойгу (мэр Севастополя Сергей Меняйло и полпред Олег Белавенцев), введен человек, близкий к Дмитрию Козаку и Сергею Чемезову, – Дмитрий Овсянников. Крымский округ влили в Южный, а предшественника Белавенцева Сергея Меликова, как и ожидалось, перевели первым замом Виктора Золотова в Росгвардию.

Мотив этого пакетного решения был связан с попыткой Путина прекратить конкуренцию гражданских и военных за управление полуостровом. Победили гражданские, остальных распределили по освободившимся вакантным местам: Белавенцева – на Северный Кавказ, Меняйло – в Сибирь. К Северокавказскому округу хотели присоединить Южный (как это было когда-то), но вставала проблема трудоустройства полпреда Устинова. Округ, кажется, сохранен только для того, чтобы не ломать голову, куда девать бывшего друга Сечина, сыгравшего ключевую роль в деле ЮКОСа.
Остаточный принцип

Из сказанного вытекает третий фактор кадровой политики президента – ее отделение от политики управленческой. Новые кадровые решения президента, характер их принятия указывает на то, что Путин откладывает их буквально на последний момент. Кадровые проблемы накапливаются, оставаясь месяцами нерешенными, а затем, когда у главы государства доходят руки, принимаются пакетно. Это означает, что отставка или назначение происходят в отрыве от управленческих приоритетов.

Назначения полпредов, губернаторов и главы ФТС – очень консервативные решения. Силовики – не реформаторы. Это осторожные смотрители, неопытные в вопросах экономики и публичной политики. Это солдаты, направленные на службу. Если бы управленческой задачей президента было повышение инвестиционной привлекательности регионов, развитие экономической сферы, реформирование таможни, то кадровые решения следовали бы в логике этих задач. Но приоритетов не обозначено, ибо президент исходит из проблемы трудоустройства, а не управления. Исключением стало лишь назначение в Севастополь Дмитрия Овсянникова – тут речь не идет о пристраивании «хорошего человека», за этим – конкретные управленческие цели правительственных чиновников.

Когда кадровая политика отрывается от управленческой, она лишается и всякой логики, связанной с вверенной структурой или территорией. Людей переставляют, как пятнашки, с места на место без всякой привязки к их нынешним и будущим обязанностям. Именно поэтому новая кадровая политика Путина имеет одно очень слабое место – она ведет к кадровой нестабильности и непредсказуемости. Никто не может быть уверен, что доработает свой срок или хотя бы минимально приличное время на посту, даже если назначение-избрание состоялось только что.

Кадры буквально летают с места на место, как лягушки-путешественницы. Зиничев только в 2015 году стал главой УФСБ по Калининградской области, теперь – губернатор. Цуканов только в сентябре переизбрался главой региона, приложив к этому массу, как сейчас понятно, напрасных усилий, теперь – полпред. Алексей Дюмин сменил целый ворох должностей: Служба безопасности президента (2012), ГРУ (2014), зам главкома Сухопутных войск (2015), зам министра обороны (декабрь 2015), губернатор Тульской области (февраль 2016). То же самое Дмитрий Миронов: ФСО – МВД – губернатор. Дмитрий Кочнев: глава Службы безопасности президента в декабре 2015-го – глава ФСО в 2016 году. Каждый пост оказывается то ли временным, то ли постоянным, то ли трамплином, то ли новым вызовом.

Нелегко понять ситуацию, когда президент благословляет Никиту Белых на выборах губернатора Кировской области, а спустя полтора года снимает в связи с утратой доверия. Или только в мае 2016 года переводит Дениса Никандрова из Следственного комитета замом главы Главного следственного управления в Москву, а в июле дает санкцию на его арест.

Все эти случаи создают впечатление, что растет число ситуаций, когда президент банально пересматривает собственные кадровые решения из-за того, что изменились обстоятельства. Вот только что это за обстоятельства и кто на них влияет? Почему получается так, что предыдущие решения принимались при неполной информации, без должного анализа? Вероятно, это и есть практическое следствие новой кадровой политики президента, которая из горизонтальной стала вертикальной.

Канал взаимодействия Путина с теми, кто подносит ему информацию, работает снизу вверх и обратно, но комплексного анализа по горизонтали не получается. Сегодня принесли папку с положительными характеристиками гражданина N – Путин подписывает назначение; завтра по другому каналу доставляется папка компромата на товарища N – дается отмашка на арест.

Но и сам президент в этой новой кадровой модели вдруг становится не субъектом, а объектом воздействия – роль не самая комфортная. Заваленный компроматом на все свое окружение, Путин перестает кому-либо верить, предпочитая банально сбросить с себя весь этот груз кадровой ответственности на тех, кто вне подозрений, – Управление собственной безопасности ФСБ (благо все подозревавшиеся обезврежены). Именно так постепенно и происходит замещение: собственная безопасность ФСБ превращается в собственную безопасность президента.

Татьяна Становая: «Внутренней политикой все больше занимаются силовики»
 

https://openrussia.org/post/view/17796/
22 сентября

Роман Попков
https://s2.openrussia.org/redactor/o...0c3b7899e8.jpg
Сергей Нарышкин и Вячеслав Володин. Фото: Анна Исакова / ТАСС / East News

Сергей Нарышкин и Вячеслав Володин. Фото: Анна Исакова / ТАСС / East News
Политолог Татьяна Становая объяснила Открытой России, как нужно понимать новые крупные перестановки во власти — назначение Сергея Нарышкина главой Службы внешней разведки, переход Михаила Фрадкова из СВР на пост главы Совета директоров РЖД и возможное назначение Вячеслава Володина председателем Госдумы

— Какова кадровая логика в наблюдаемых нами крупных перестановках во власти?

— Логика тут связана только с одним решением — Володин, как мы понимаем, уходит в Госдуму. Пока еще Володин не занял пост председателя Госдумы официально. Но, судя по тому, что Нарышкин уходит в СВР, освобождая вакансию спикера, это место освобождается для Володина — тут все сходится. Если Володин уходит на пост спикера, то все остальные назначения выстраиваются по цепочке. Это вполне в стиле Путина: есть головное кадровое решение, а за ним по цепочке следуют все остальные решения. Это можно назвать «паровозной логикой».

И тут было даже абсолютно неважно, куда уйдет Нарышкин. Как я понимаю, он до последнего сопротивлялся уходу из Госдумы. И для него пост главы СВР — это в какой-то степени компенсация, так же, как ранее это была компенсация для Михаила Фрадкова, СВР была почетной отставкой с поста премьера. Дальше возникает вопрос: «А куда деть Фрадкова?» И Фрадкову находят достаточно хлебное место в РЖД — для него в данном случае это будет уже совсем не обременение, а возможность завершить в комфортных условиях свою карьеру.

— Почему Володина переводят из администрации президента в Госдуму?

— Тут мы видим значительное сужение сферы внутренней политики в том виде, какой мы ее знаем с сурковских времен. Внутренней политикой все больше занимаются силовики. «Болотное дело», преследование Навального, решение вопроса о том, кто пойдет на выборы, а кто в тюрьму — все чаще это вопросы силовиков. Сюда же можно отнести «антитерористические» и «антиэкстремистские» изменения законодательства, которые все сильнее начинают влиять на правила регулирования внутренней политики.

Выходит, само управление внутренней политики администрации президента все больше занимается вопросами кадров, решает, кем заполнить Госдуму. Но это как раз вопрос не столько содержательный, идеологический, сколько кадровый в советском смысле: рабочие, врачи, учителя, спортсмены, журналисты, заполняющие Госдуму, — это же не политики в том виде, какими должны быть политики в демократических парламентах.

— Силовая, офицерская каста группируется в Совете безопасности. Означают ли перемены, о которых вы говорите, усиление Совбеза? Может ли он занять место управления внутренней политики АП?

— У Совбеза своя роль, тут прямой связи я не вижу. Мы видим вытеснение публичной политики. На смену приходят аппаратчики — кстати, не только силовики. Другое дело, что когда политика уходит из жизни общества, силовикам открывается пространство.

Госкорпорация УВП: что привело Кириенко в Кремль, а Володина в Думу
 

http://carnegie.ru/commentary/?fa=64...VUTT0ifQ%3D%3D
6.10.2016

Российская идеология
http://carnegieendowment.org/images/.../kiri-1240.jpg
Сергей Кириенко. Фото: ТАСС/ Антон Белицкий

Условных строителей внутриполитической машины (Сурков, Володин) теперь заменяют на водителей – тех, кому предстоит управлять уже сложившейся конфигурацией, не меняя ее фундаментальных основ. Именно эту роль и будет выполнять Сергей Кириенко. Это тот случай, когда тенденции будут задавать логику управления, а не управленец формировать тенденции

Уход архитектора обновленной политсистемы Вячеслава Володина на пост спикера Госдумы и приход на его место главы госкорпорации «Росатом» Сергея Кириенко – одно из самых заметных кадровых решений Владимира Путина последних лет. Оно кажется нелогичным и непрозрачным, что дает экспертам широкое пространство для анализа сигналов, тайных смыслов, скрытых намеков, заложенных новых трендов и потенциальных новых сбоев. Ведь не все, что подразумевается, в итоге реализуется так, как изначально планировалось.

Чтобы лучше понять эту перестановку, стоит для начала обратиться к тенденциям последних четырех лет во внутренней политике: именно они во многом и объясняют нынешние кадровые решения президента в сфере внутренней политики.

От либерализации к консервации

Сразу после протестов 2011–2012 годов российская политическая система получила сильнейший импульс реформирования. Вернули прямые выборы губернаторов, мажоритарные выборы половины депутатов Думы, либерализировали партийное законодательство. Число участников политической жизни резко увеличилось, в легитимное поле вернулась внесистемная оппозиция. С этой ставкой на открытость и конкуренцию было принято связывать новую стилистику преемника Владислава Суркова Вячеслава Володина.

Но плюрализацию очень быстро стали сворачивать: прямые выборы губернаторов ограничили муниципальным фильтром, фактически не дававшим выдвинуть реально оппозиционных кандидатов. Число политических партий быстро стабилизировалось, из более чем 70 партий в думских выборах приняли участие всего 14, а реальных, живых сил среди них было еще меньше. Настоящей плюрализации партийного пространства так и не произошло, а сегодня уже обсуждается вопрос об ужесточении законодательства. После очень условной либерализации произошла контрреформа.

Не сработала на плюрализацию и пропорциональная система, которая дала в итоге полностью партийную Думу: двое из троих одномандатников, не принадлежащих к парламентским партиям, были единороссами, третий тоже за Путина.

Нам кажется, что власть перестаралась, а Кремлю, вероятно, кажется иначе: система пришла к равновесию, которое теперь и нужно поддерживать. Это означает, что опыт плюрализации себя исчерпал, проведена успешная коррекция и теперь пришло время для консервации сложившейся системы. К этому добавим общий консервативный тренд во внутренней политике: признание «иностранным агентом» Левада-центра, новые ограничения на политическую деятельность, усиление спецслужб.

Консервация означает, что перемены больше не востребованы. В кадровой политике это ведет к тому, что условных строителей внутриполитической машины (Сурков, Володин) теперь заменяют на водителей – тех, кому предстоит управлять уже сложившейся конфигурацией, не меняя ее фундаментальных основ. Именно эту роль и будет выполнять Сергей Кириенко.

За внесистемной оппозицией сохранится ее маргинальная роль, системных правых в том или ином виде Кремль может поддержать (если, конечно, у них самих получится), ставка будет делаться на каркас из «Единой России». Проект ОНФ останется условно полезным рудиментом, как и уже никому не нужная Общественная палата Суркова.

При этом если Володин предпочитал отстаивать свою позицию вопреки мнению оппонентов (например, силовиков и губернаторов), то Кириенко будет скорее гармонизировать интересы. И не стоит удивляться, если при нем возобновится игра в правую партию (но не реформаторов, а дирижистов), а силовики пойдут в публичную политику. Это и есть гибрид реформатора с охранителем.

Увядание внутренней политики

В последние годы очень много говорилось о том, что в условиях геополитического кризиса, возвращения Крыма и операции в Сирии президент Путин перестал заниматься внутрироссийскими вопросами. Это касается не только экономики. Во внутренней политике происходит заметное сужение функционала гражданских кураторов и перераспределение сфер влияния в пользу других игроков.

Расширяется роль силовиков в партии власти (Сергей Шойгу, Борис Грызлов, Андрей Воробьев), появляются партийные проекты, отражающие внутриэлитные дискуссии о стратегии развития страны, но в обход управления внутренней политики (Партия роста). ФСБ решает, как расколоть ПАРНАС, активно вмешивается в партийное строительство либеральной оппозиции, лоббирует статус «иностранного агента» для Левада-центра. Глава Росгвардии Виктор Золотов дает Путину советы, как решать судьбу РБК. ФСБ снимает и сажает губернаторов, к которым не было вопросов у Управления по внутренней политике и ОНФ. Внутренней политикой занялись те, кто ранее занимался вопросами безопасности, потому что грань между внутренней политикой и безопасностью практически исчезла.

Это выдавило внутриполитический функционал из президентской администрации в стены нижней палаты парламента: партия власти, три младших партнера (КПРФ, ЛДПР и «СР») и три одномандатника – лидер «Гражданской платформы» Шайхутдинов, «независимый» единоросс Борис Резник и лидер «Родины», тоже единоросс Александр Журавлев. Это и есть то самое ядро внутренней политики, оберегать которое поручено новому спикеру Володину. Атомный куратор, ядерный спикер. Он больше не сможет решать вопросы по «Яблоку» и Партии роста, готовить решения по губернаторам, курировать общественные проекты. Для этого теперь есть совсем другой человек. Те, кто говорит, что Володин приумножит свое влияние в стенах Госдумы, скорее всего, принимают желаемое за действительное. Но есть тут все же своя интрига.

Политизация Думы – политизация спикера

Госдума начинает приобретать несвойственную ей раньше субъектность. До 2012 года шла постепенная деполитизация Госдумы. «Парламент не место для дискуссий», – говорил нам Борис Грызлов. После 2012 года происходит переворот, и Дума медленно, но верно начинает обретать свой голос: депутаты больше не штампуют законы, спускаемые Кремлем, они сами их «пишут» (проявляют инициативу), парламентарии стали самыми активными охранителями режима, соавторами внешнеполитической риторики МИДа. Это именно уходящая сегодня Дума пересмотрела все решения президента Медведева вопреки позиции премьера Медведева, вопреки его лидерству в партии власти.

Субъектность в новых условиях вовсе не означает автономии или самостоятельности. Теперь это персональный ресурс президента, гарант политического консенсуса системного поля, защитник режима и страж политического порядка. И именно такой Думе Кремль может позволить выражать себя, проявлять себя, выступать, предлагать и фиксировать позиции. Новая Дума может стать идеологическим обрамлением и вместе с этим – кадровым ресурсом, из которого Кремль будет черпать своих патриотических управленцев.

Вот здесь-то и раскрывается новый политический потенциал Володина. Дума как кадровый ресурс, Дума как субъект законодательной инициативы (пускай иногда за этим скрываются госкорпорации или спецслужбы), Дума как точка соприкосновения власти и общества.

Пост спикера Госдумы в политическом плане можно сравнить с постом секретаря Совета безопасности в том смысле, что институционально возможности этих чиновников могут быть очень гибкими. Переход на такую должность может быть и понижением (Игорь Иванов в Совбез в 2004 году), и почетной отставкой (Сергей Нарышкин), и плацдармом для дальнейшей карьеры (Сергей Иванов), и самостоятельной влиятельной площадкой (Николай Патрушев). Подобные должности со статусом, но без четкого политико-аппаратного инструментария во многом наполняются политическим содержанием в зависимости от того, кто их занимает. Поэтому у Володина сейчас есть серьезный потенциал и политический ресурс, который можно попытаться адаптировать к новой роли.

Вниз по вертикали

Почти 15 лет эксперты в один голос говорили, что режим Владимира Путина носит персоналистский характер. Ручное управление, разрушение институтов, постоянное личное вмешательство главы государства даже в мелкие вопросы, фактический паралич других органов власти. Политическая воля Путина стала главной движущей силой государства. Но на протяжении последних двух лет это уже не совсем так.

Концентрация президента на внешней политике не могла не сказаться на стиле управления. Пока президент воюет, в России начинают выстраиваться институты управления: корявые, нелогичные, вне базовых конституционных порядков, но все же институты. Парализованное безволием правительство вдруг начал подменять собой Совет безопасности, где на повестке оказывается не только тема самой безопасности, но и экономики, торговли, финансовой системы. Если завтра Путин вынесет на Совбез приватизацию «Башнефти», это уже мало кого удивит.

Субъектность приобрел ЦИК: Элла Памфилова отменяет выборы, увольняет избиркомы, спорит с губернаторами, мешает снимать с выборов оппозицию. Вот теперь и в Госдуме влиятельный Вячеслав Володин поднимает роль и статус российских парламентариев. Если раньше практиковалось внешнее управление, то сейчас управленческий механизм встраивается внутрь. Вероятно, те же тенденции ждут и партию власти: нельзя исключать, что постепенно ее инструментальная, механическая роль будет замещаться большей инициативностью и субъектностью. Но не следует путать это с получением свободы. Это право вступить в борьбу за защиту стабильности путинского режима, на путь его консервации и стабилизации.

Тут можно заметить логическое противоречие. С одной стороны, Путин начал замещать своих близких соратников на фигуры более технические. Это наблюдается в Администрации президента, ФСО, ФСБ, ФТС, РЖД. С другой стороны, востребованы яркие фигуры, которых трудно назвать исполнителями: Памфилова, Володин; заметной стала роль Николая Патрушева, Сергея Шойгу.

Противоречие легко разрешается: критично значимые посты, от которых зависит судьба вертикали, замещаются молодыми, комфортными, не всегда опытными исполнителями. А вот декоративные институты получают новую субъектность за счет политических назначенцев. Осторожное сползание политической субъектности сверху вертикали на более низкие этажи – особенность текущего момента. Назначение выходцев из ФСО губернаторами – тоже часть этого процесса. Так и Госдума в рамках этого тренда может превращаться из декорации в институционального охранителя.

Who is Mr. Кириенко?

Но если из Администрации президента выводятся тяжеловесы, то Кириенко в этой ситуации политический назначенец или исполнитель? Кто он сегодня: либерал или фигура нейтральная, реформатор или консерватор, нас ждет оттепель или закручивание гаек?

Можно долго обсуждать степень реформаторства и либерализма Сергея Кириенко, анализировать его уровень влияния во главе «Росатома» на мировоззрение и элитные связи, отношение к Путину и последним политическим трендам. Но вряд ли все это даст нам ясную картину, какова будет роль Кириенко сегодня. Разумнее посмотреть на те его черты и качества, которые точно сейчас актуальны.

Кириенко десятых годов – системный деполитизированный управленец, прекрасно справлявшийся с теми задачами, которое ставило перед ним государство, и всегда остающийся вне политического контекста. Похожий случай – судьба главы ФАС Игоря Артемьева, когда-то яблочника, видной фигуры демократической оппозиции, а на сегодня – институционального помощника правящей элиты в распределении экономических активов в свою пользу.

Можно предположить, что статус обязывает встраиваться. Тогда и нынешний статус куратора внутренней политики, по логике политического развития страны, будет обязывать обеспечивать сохранение сложившейся политической системы. Тот случай, когда тенденции будут задавать логику управления, а не управленец формировать тенденции. Одно из первых заданий Кириенко – ужесточить партийное законодательство. Руками либерала проводить контрреформу – юмор путинской кадровой политики.

В стиле управления российского президента консервативная задача вполне совместима с либеральным менеджером. Реформатор, ассоциирующийся с дефолтом 1998 года; оппозиционер, протянувший Путину руку в декабре 1999 года; эффективный менеджер, но в госкорпорации. В отличие от Анатолия Чубайса Кириенко не заступался за Ходорковского, не заигрывал с Медведевым-президентом, не критиковал опасные политические тенденции, не пытался строить свои партийные проекты с откровенными антипутинцами. На протяжении 11 лет он тихо руководил атомной энергетикой России, регулярно отчитываясь о рекордах и достижениях. Он сблизился с семьей Ковальчук, сработался с Борисом Грызловым (глава набсовета «Росатома» и недавний интересант антиволодинской игры в «ЕР»). А бывший советник Кириенко Любовь Глебова руководит вполне охранительным Россотрудничеством.

Конечно, нельзя в полной мере отбрасывать и вероятность некоторой оттепели – Кириенко был некогда заметной фигурой, ярким реформатором, выраженным либералом. И наверняка это тоже никуда не делось. Но тенденция последних лет – это трансформация и сокращение внутриполитического функционала, выдавливание системных либералов из власти. Все это играет против оптимистичных ожиданий. Против них и широкий опыт того, как режим переваривал демократов: Елена Мизулина и Ирина Яровая, Игорь Артемьев и Элла Памфилова, Владимир Лукин и Михаил Федоров. Кто-то перевоплотился в яростного охранителя, кто-то – в тихого исполнителя или робкого возразителя, придворного демократа.

На сегодня бесспорны две вещи: российская власть движется в сторону от демократизации и не терпит реформаторов, если этим реформатором не является сам президент. Приход Кириенко означает только одно – внутренняя политика становится компактной и механической, а управление ею – корпоративным и шаблонным (конец политического творчества). И либеральный имидж куратора здесь лишь попытка подсластить пилюлю той части общества, что еще надеется на разворот страны в сторону прогресса и модернизации.

Кто здесь власть, или Зачем Сечину арест Улюкаева
 

http://carnegie.ru/commentary/?fa=66176

Громкие дела
http://carnegieendowment.org/images/...se-ul-1240.jpg
Министр экономического развития РФ Алексей Улюкаев и президент, председатель правления ОАО Роснефть Игорь Сечин. Фото: Михаил Метцель/ТАСС

«Роснефть», обремененная гигантскими долгами и одновременно особой государственнической миссией, регулярно встречала сопротивление людей с министерскими чемоданчиками. Тут нет ни идеологии, ни желания что-то завоевать. Мотивы «Роснефти» – снизить сопротивление воздуха – неотъемлемой части среды обитания, где правительство представляется клубом недалеких бездельников

Министр экономического развития России Алексей Улюкаев угрозами вымогал взятку у «Роснефти» за содействие в приватизации «Башнефти», а «Роснефть» нажаловалась на министра в ФСБ. Так нам преподносится происходящее. Крупнейшая нефтяная компания России как жертва министра-коррупционера, меняющего свою позицию в зависимости, вероятно, от размера предлагаемых взяток. Проблема заключается в том, что поверить в существование министра-коррупционера можно, а вот в вымогательство денег у «Роснефти» – гораздо сложнее. Зачем Сечину голова Улюкаева – главная интрига происходящего.
Освободители против менеджеров

На протяжении 2016 года мы наблюдали, как отстраивается работа Управления собственной безопасности ФСБ, по инициативе которого были начаты громкие дела в отношении губернаторов, мэров и расследования, прямо или косвенно затрагивающие таких тяжеловесов, как Евгений Муров и Андрей Бельянинов (оба потеряли свои посты). СМИ активно писали про работу загадочного шестого отдела УСБ ФСБ, главой которого до июля 2016 года был Иван Ткачев.

В мае начался процесс поглощения руководством УСБ Службы экономической безопасности ФСБ – подразделения, с которым УСБ якобы находилось в конкурентных отношениях. Главой СЭБ стал бывший глава УСБ Сергей Королев. А тот самый Ткачев, которому приписывают роль нового демиурга – борца с коррупционерами, невзирая на чины и заслуги, возглавил управление «К» СЭБ (банки и финансы).

Однако затем произошло неожиданное: заместитель начальника УСБ влиятельный генерал Олег Феоктистов был отправлен в отставку, хотя именно ему прочили место главы УСБ – самой влиятельной и, по сути, никому не подотчетной структуры. Вскоре стало известно, что Феоктистов перешел на работу вице-президентом по безопасности в «Роснефть». И Феоктистова, и Ткачева называли «сечинским спецназом» – силовиками, особенно приближенными к главе «Роснефти». Назначение Феоктистова косвенно подтверждало это.

Теперь «Новая газета» со ссылкой на свои источники (и СКР это подтверждает) сообщает, что именно «Роснефть» инициировала дело против Улюкаева. Феоктистов собирал данные, писала газета. При этом Ткачев как куратор в сфере финансов и банковской деятельности вел расследование.

Таким образом, список дел этой группы прирос Улюкаевым – с точки зрения статуса обвиняемого это самое крупное дело ФСБ. Что общего между процессами, в которых фигурируют Александр Хорошавин, Вячеслав Гайзер, Никита Белых, Сергей Михальченко, Андрей Бельянинов? Только то, что их дела ведет ФСБ, а инициатором преследования является Игорь Ткачев.

Возможно, причины ареста Улюкаева стоит искать не в его собственных действиях, а в действиях тех, кто добился его ареста. Внутри властной вертикали наблюдается размежевание между двумя пространствами: силовым и гражданским. Чекисты, предложив Путину свои услуги и получив условное добро на чистки, начали формировать политическую надстройку, орган неформального надзора над гражданской управленческой вертикалью.

Информагентства со ссылкой на источники сообщали, что ФСБ начала разработку Улюкаева более года назад, разрешение на прослушивание его разговоров было получено летом. Также появлялись сообщения, что ФСБ прослушивала руководство СКР и начальников из Службы экономической безопасности. Этого вполне достаточно, чтобы предположить, что прослушивают не только Улюкаева, но и остальных министров, глав госкорпораций, конкурентов-силовиков, руководство Администрации президента.

«Силовая элита» в России после начала войн на Украине и в Сирии стала перенимать основные рычаги управления сферой безопасности. Военные закрепились в сфере внешней политики, потеснив дипломатов. Во внутренней политике функцию безопасности в самом широком смысле монополизируют генералы ФСБ, политически связанные с Сечиным: сначала была нейтрализована внутрикорпоративная конкуренция, затем подмят СКР.

Сечина и ФСБ можно сравнить с кабелем и электротоком: чекисты – это заряд, энергия; Сечин – проводник, определяющий также и направление движения тока. Военное время и логика осажденной крепости питают легитимность темы безопасности и ее бенефициаров, что планомерно и почти неуправляемо поднимает напряжение в сети, а те, кому удается правильно ее направить, получают новые дивиденды. Силовая надстройка как своего рода предохранитель режима от внутренней уязвимости и провокаций легитимирована на высшем уровне и особенно востребована в условиях, когда заниматься внутренней политикой Путину не с руки. Масштабы не те. Какую цену он готов заплатить за эффективность этого предохранителя? Такую же, как и за стабильность своей власти.
А был ли Путин

На этом фоне и выстраивается взаимодействие самого слабого в современной России правительства с самой мощной и политически влиятельной корпорацией – компанией «Роснефть». А теперь предположим то, что трудно вообразить: а что, если Путин не давал прямого и однозначного согласия на продажу «Башнефти» «Роснефти»? Кажется, этот сценарий априори исключался как невозможный. Продажа «Башнефти» – решение политическое, а политические решения в стране принимает лишь один человек – президент.

Но продажа «Башнефти» хромает именно потому, что сделка не получила публичной гарантии от главы государства. В публичном пространстве Путин от нее всячески дистанцировался. Вспомним, что президентская позиция заключалась в том, что было «с одной стороны» («Роснефть» не имеет права принимать участие в приватизации) и «с другой стороны» (формально это все-таки не госкомпания). Сам президент, если вчитываться между строк, склонялся к тому, чтобы «Роснефть» к продаже допустить, но оставлял этот вопрос на рассмотрение кабинета министров. Сознательная и, кажется, провокативная отстраненность президента могла быть чем-то вроде проверки для министров.

В конце сентября правительство неожиданно меняет позицию. После месяца с момента отказа от приватизации подготовка к продаже «Башнефти» разморожена, «Роснефть» к участию допущена. Менее чем через две недели компания Игоря Сечина завершит сделку. Сделку, которая «немного удивляет» Путина, прямо признавшегося в этом на форуме «ВТБ Капитала» 12 октября.

Предположим, правительство вовсе не получало прямого и однозначного указания Путина продать «Башнефть» «Роснефти», а было вынуждено довольствоваться абстрактной рекомендацией в духе «сделайте так, как лучше для бюджета». Кабинет Медведева и сделал так, как понял. Путина такое решение вполне устроило, но предметом эксперимента, кажется, была не «Башнефть», а правительство, которое прокатили на карусели, позволив сначала отстаивать «нормальную приватизацию», а затем подтолкнув к фактической национализации «Башнефти» в интересах «Роснефти», если все же считать последнюю госкомпанией. Поразительная гибкость и слабость министров в деле «Башнефти», готовность мгновенно отказаться от прежней позиции – это было одним из главных результатов сделки, механизмом самоунижения.
Сопротивление воздуха

В чем сегодня главная проблема «Роснефти» в отношениях с правительством? Казалось бы, компания добилась своего еще до ареста Улюкаева. «Башнефть» куплена в режиме эффектно и эффективно выстроенной спецоперации, готовится решение о выкупе «Роснефтью» собственных акций у «Роснефтегаза». Сопротивление было, но оно сломлено.

А теперь посмотрим на ситуацию с другой стороны. Почти год ушел у «Роснефти» на то, чтобы добиться реализации сделки. Путин, не желающий прямо и жестко лоббировать интересы «Роснефти» в правительстве, оставил Сечина один на один с министрами, не стеснявшимися в выражениях. Белоусов называл продажу «Башнефти» «Роснефти» «глупостью», тот же Улюкаев говорил, что «Роснефть» – «ненадлежащий покупатель».

И это только один сюжет натянутых отношений между государством и нефтяной компанией. До этого была масса других проблемных точек: допуск частных нефтяных компаний к разработке шельфа, изъятие дивидендов «Роснефтегаза», налоговая реформа, передача «Роснефтегазу» пакетов акций энергокомпаний и так далее. Четыре года Сечин копил недовольство министрами, раздраженный, вероятно, не столько их упрямством, сколько бессилием.

«Роснефть», обремененная гигантскими долгами и одновременно особой государственнической миссией, регулярно встречала сопротивление людей с министерскими чемоданчиками. Тут нет ни идеологии, ни желания что-то завоевать. Мотивы «Роснефти» – снизить сопротивление воздуха – неотъемлемой части среды обитания, где правительство представляется клубом недалеких бездельников.

Это он, Игорь Иванович Сечин, спасает российский бюджет, переплачивая с премией 50% за «Башнефть». Это он месяцами пробивает виртуальные стены, возводимые министерскими бюрократами, рассуждающими про рынок и реформы. Постоянное мелкое и раздражающее сопротивление не могло не вызывать желания стукнуть один раз, чтобы неповадно было. Теперь, когда министр задержан в офисе «Роснефти», компания приобретает особый статус.

В понимании «Роснефти» Улюкаев мог оказаться олицетворением назойливых правительственных чиновников, от которых Сечин устал отмахиваться. Соединим теперь имеющийся у него силовой ресурс с желанием покончить с этим сопротивлением раз и навсегда. Именно сейчас, когда «Башнефть» продана, когда уже мало кто помешает. А тут еще и кризис, обостряющий внутривластные противостояния.

Арест Улюкаева – следствие, а не самоцель. Причем следствие процесса, далеко не так хорошо управляемого, как может показаться на первый взгляд. Набирающая мощь силовая привилегированная надстройка над гражданской вертикалью накопила слишком много энергии, под тяжестью которой она может обвалиться, как крыша под тяжестью снега. Силовой навес давит на гражданские институты управления, и то тут, то там будут локальные обвалы. То губернатора возьмут, то министра. Вот только Кремль должен понимать, что без новых подпорок рано или поздно накрыть может всех, а значит, в среднесрочной перспективе можно ожидать большой реформы силовых структур.

Что происходит с кадровой политикой Путина
 

http://www.ng.ru/blogs/stanovaya/cht...koy-putina.php
В начале 2017 года Кремль решился на обновление губернаторского корпуса. В СМИ распространяются списки «двоечников», где одни уже утратили свои посты, а другим приходится спешно собирать пресс-конференцию и заверять общественность в прочности своих позиций. В губернаторском корпусе поднимается паника: нет ничего хуже неопределенности и пересмотра правил игры. Однако вряд ли стоит связывать трансформацию этих правил только лишь со сменой куратора внутренней политики или приближением президентских выборов: в России постепенно формируется новое качество политического режима, где роли и функционалы будут распределяться по-другому.

Нынешние процессы, связанные с пересмотром кадровой политики Кремля в отношении губернаторского корпуса, начались задолго до прихода Сергея Кириенко в Кремль. В 2017 году глав российских регионов ожидает небывалая ротация: по данным «Ведомостей», запланированы увольнения 10 губернаторов, трое из которых уже подали в отставку. В отличие от кадровых решений прошлых лет, здесь наблюдается своего рода кампания, которую журналисты и эксперты поторопились связать исключительно с приближающимися президентскими выборами.

Причина первая, скорее техническая, связана с событиями 2012 и 2014 годов. Большинство губернаторов из опубликованных списков были избраны в 2012 году – в 2017 году у них заканчивается срок, и Кремль не желает их переизбрания. По сути, речь идет об исправлении кадровых решений, принятых в год предыдущих президентских выборов. Тогда режим был тоже потрясен, но не геополитическим кризисом, а массовыми акциями протестов, по итогам которых пришлось пойти на умеренную либерализацию правил игры. Причем уступки сопровождались очень быстро возникшей контрволной: никаких демократических вольностей Кремль допускать не хотел. Все пять губернаторов, избранных в 2012 году (за исключением Олега Кожемяко), находятся сегодня в зоне риска.

Второй блок губернаторов, рискующих утратить свои посты, был избран в 2014 году. Тогда, в условиях новой украинской революции, аннексии Крыма, кризиса на Донбассе, санкций и прочих неприятностей, путинский режим перешел от умеренной консервации 2012-2013 годов к быстрой управленческой мобилизации, что было в основном связано с попытками политической консолидации элит и общества вокруг внешних «угроз». Логика «осажденной крепости» требовала минимизации внутренних трений. Тогда наблюдался спад критики Путина в адрес правительства, нарастание пропутинской риторики системной оппозиции, патриотический подъем «снизу», а также критически значимое нарастание влияния «силовиков» и военных на принятие государственных решений. Это был период теперь уже геополитического потрясения, при котором Кремль пытался «удержаться на плаву» и не выронить штурвал. Именно тогда губернаторы, включая и многих очень слабых, выстроились в очередь в Кремль на переутверждение (получение санкции на переизбрание). И если в конце 2013 года администрация президента с принятием решений медлила, то во второй половине 2014 года все было пущено на самотек. Многие из самых слабых глав регионов получили новые мандаты, банально воспользовавшись моментом, ведь Кремлю тогда было не до них.

Таким образом, первая и одна из главных причин нынешней ротации – исправление Кремлем своих прежних кадровых перестановок, принятых в условиях отсутствия должного внимания к кадровой проблеме и политической воли к ее решению.

Причина вторая – изменение политического статуса губернатора как института власти в 2015-2016 годах. Это связано, прежде всего, с уголовными делами, затронувшими глав Сахалинской области (Александр Хорошавин), Коми (Вячеслав Гайзер) и Кировской области (Никита Белых). Если в прошлые годы увольнение «за утратой доверия» или уголовное преследование губернаторов (чаще уже уволенных) были случаями исключительными, то сейчас это воспринимается как отражение нового времени. Особенность статуса губернатора, начиная с момента отмены прямых выборов в 2005 году, заключалась в том, что это всегда была фигура, наделенная президентским доверием. Система наделения полномочиями позволяла придать главам регионов путинскую персонифицированную легитимность, что автоматически давало определенный иммунитет и поднимало политическую ответственность.

После возвращения прямых выборов сформировалась система «двух ключей», при которой, с одной стороны, кандидат получал публичное «благословение» от президента, но, с другой стороны, должен был пройти и прямые выборы. Де-факто это походило на референдум о доверии, при котором населению предлагалось одобрить или отвергнуть кандидатуру путинского «фаворита». Правда, даже такая «легитимация» не гарантировала успеха, что показало сокрушительное поражение кандидата от «Единой России» Сергея Ерощенко в Иркутской области в 2015 году.

То, что губернатор считал путинской поддержкой, вероятно, для самого Путина оставалось чем-то очень ограниченным, ничего не гарантирующим в будущем. Так, и Гайзер, и Белых были избраны на свои посты после публичной поддержки Путина, что совершенно не спасло их от уголовного преследования.

За пренебрежением к кадровой политике на региональном уровне в 2012-2014 годах скрывалось нечто иное – девальвация значимости поста губернатора. Это открывало «силовикам» своего рода свободные ниши для проявления собственной инициативы и наращивания влияния. Именно губернаторы как более слабое звено стали удобным объектом для отработки новой антикоррупционной кампании, ведущей к укреплению влияния «чекистов» и их экспансии.

На фоне событий 2015-2016 года «спрос» на губернаторские кресла резко упал: кто из влиятельных групп захочет лоббировать своего представителя на должности, где наряду с повышенной социально-политической ответственностью появляются и уголовные риски?

Это создало основания для появления третьей причины нынешней ротации – деполитизации поста губернатора. Статус главы региона утратил свою привлекательность и перестал быть «кормлением». Кремлю больше не нужны крепкие хозяйственники, ответственные олигархи, готовые взять на себя «спасение» региона, или ставленники «друзей», погруженных в решение своих собственных проблем на фоне кризиса и санкций. Возник спрос на «маленьких людей», бюрократов, исполнителей, служак, постепенно приходящих на посты региональных начальников. В прошлом году ресурсом для этого были силовые структуры – ФСО, ФСБ, МВД. В этом году набирать стали из гражданских. В Бурятию пришел замминистра транспорта Алексей Цыденов, в Пермский край – глава московского департамента Максим Решетников. Оба молоды, без опыта публичной политики, технократичны и при этом совместимы с теми группами влияния, чьи интересы так или иначе затрагиваются кадровой ротацией.

Четвертая причина нынешней ротации – общий тренд на смену политиков технократами, действующими вне идеологических рамок, не отягощенными собственным политическим багажом. Антон Вайно, Максим Орешкин, Решетников и Цыденов – примеры обновлений, имеющих относительно сходную природу.

Здесь же просматривается и проявление другого фактора: режим преодолел определенный психологический барьер, связанный со страхом перед крупными кадровыми перестановками. И если на протяжении многих лет Путин делал ставку на людей (на тех, кто близок, кому можно доверять), за что приходилось «платить» и санкцией на коррупцию, и низкой эффективностью, то в 2015-2016 году ставка делается на институты, которые пока только предстоит выстроить.

В этом и заключается одна из самых главных интриг наступившего года. Путинский режим выстраивал «вертикаль», разрушая институты власти, институты политической системы, заменяя их неформальными площадками, параллельной иерархией, закрытыми механизмами принятия решений. Прочность такой конструкции обеспечивалась именно людьми, с которыми можно было неформально советоваться, через которых можно было выстраивать теневые механизмы управления. Сейчас, по мере отказа от ставки на «своих», Путину придется возвращаться к формальным процедурам, укреплять действующие институты и механизмы функционирования государства, что может потребовать новой реформы системы органов власти. Возвращение к институтам и процедурам как альтернативе неформальным связям и внутриэлитным опорам будет означать первые шаги в сторону ослабления Путина, политическая сила которого всегда и заключалась в персонифицированной способности подменить собой «систему». Именно поэтому все нынешние кадровые ротации, начиная с администрации президента и заканчивая губернаторами, – явный признак постепенного политического размывания путинского режима и его деперсонификации.

Оригинал публикации на сайте Intersection Project

Мнение авторов может не совпадать с позицией редакции «Независимой газеты»;

Власть без политики: как прямая линия выявила новое качество режима
 

http://carnegie.ru/commentary/71277
16.06.2017

Путиноведение
http://fanstudio.ru/archive/20170618/0V5L367G.jpg
Прямая линия показала полное поглощение властью всей сферы политического. Это делает отношения с обществом «техническими», а публичность в функционировании государства избыточной. Происходит отделение реальной путинской повестки от повестки, оставленной властью для диалога с обществом

Пятнадцатого июня президент России Владимир Путин провел очередную прямую линию, которая, несмотря на повторяющийся из года в год формат, была в определенной степени особенной: анализ общения главы государства с разными аудиториями позволяет предположить, что политический режим достиг высшей степени зрелости и уперся в своеобразный потолок возможностей для своего именно политического развития. Наблюдается критическая деполитизация внутрирежимной публичной сферы и плотная герметизация в системе принятия государственных решений.

В преддверии нынешней прямой линии можно было достаточно легко сформулировать повестку из числа наиболее острых, дискуссионных или актуальных вопросов, которые очерчиваются, прежде всего, в публичном информационном пространстве. Во внешней политике, например, это вопросы выстраивания отношений России с Америкой Дональда Трампа, планы, если они есть, по нормализации диалога с Европой, вопросы взаимодействия с НАТО, брекзит и рост антиглобалистских настроений в мире, Украина и Сирия – чего же все-таки хочет там Россия и каковы ее стратегия и тактика. В финансово-экономической политике это комплекс бюджетных проблем, вопрос об исчерпании суверенных фондов, структурные преобразования, пенсионная реформа, судьба банковского сектора, приватизация – в том числе «Роснефть» и ее судьба. Во внутриполитической сфере – громкие уголовные дела, новая протестная волна, в том числе в Москве, роль системной и внесистемной оппозиции, политизация Госдумы, политика в отношении НКО, усиление роли спецслужб, вопрос об эффективности Росгвардии.

Однако практически ничто из этого, за редким исключением и с оговорками, не нашло своего содержательного отражения в ответах Путина. И даже если какие-то аспекты были затронуты, то походя и поверхностно: Владимир Путин явно не был настроен на разговор о сути вещей. Нынешняя прямая линия в этом контексте выглядит абсолютным исключением: из публичной проблематики президента практически на все сто процентов была выведена вся политика.
Завхоз и политический лидер

Для понимания того, что же происходит, вернемся к прошлогоднему общению президента с народом: тогда создавалось впечатление, что Владимир Путин реставрирует свои ключевые функции политического лидера. После того как он практически исчез из внутренней политики в 2015 году, в прошлом году он попытался предстать перед населением в самых разных качествах: как человек со своими семейными интересами и ценностями, как эффективный менеджер, осторожный реформатор и, что еще более важно, – национальный лидер и внутриэлитный арбитр. Это был не просто менеджер, это был политик, предлагающий решения.

В этом году, несмотря на значительную политизацию жизни страны, наблюдается критическое сужение лидерского функционала Путина. Первое, что бросается в глаза – радикальная маргинализация проблематики прямой линии. Вопросы государственной политики сведены к вопросам частным, местным и, как правило, имеющим исключительно локальную специфику. Так, один из первых сюжетов – о низкой зарплате молодых учителей – Путин отнес к компетенции руководства той школы, которой касалась эта проблема. Каждая из поднятых тем так или иначе сводилась к частному и даже исключительному проявлению, сбою в государственной политике, суть которой Путин не очень хотел комментировать. Нет узких специалистов? Надо посмотреть, что можно сделать. Нет общего образовательного пространства? Надо посоветоваться со специалистами. Повышение пенсионного возраста? Решение не принято. Президент, чьей функцией является выработка государственного курса, практически полностью отказался от программного взгляда на проблемы.

Вопросы, требующие структурно-стратегического государственнического подхода (состояние медицины, пенсионной системы, образовательной сферы), были «отработаны» на уровне местечковых частных сюжетов. Там же, где имели место случаи вопиющего нарушения прав человека, Путин предпочитал действовать по старинке – методом ручного управления с той лишь разницей, что теперь это приходится делать с ювелирной точностью, опускаясь до самых низких управленческих уровней. Так, когда встает вопрос о сносе и строительстве жилья – вопрос государственной значимости, – президент уделяет этому внимание не в контексте президентского курса и последствий его реализации, а через призму решения конкретного, единичного случая. Это полностью растворяет роль Путина как государственного управленца.

Однако практически полностью растворяется и политическая функция: из национального лидера Путин во время этого общения превращался в «национального завхоза»: мы видели сужение поля государственной политики до вопросов технического управления хозяйством, а в подавляющем большинстве затронутых сюжетов была полностью исключена долгосрочная составляющая. Путин даже не воспользовался площадкой прямой линии для проведения разъяснительной работы по социально значимым темам. Госуправление подменялось мониторингом ситуации по стране и исправлением сбоев путем личного вмешательства. Генерирование курса замещено контролем (что неизбежно приведет к разрастанию функций и прерогатив репрессивного аппарата). В таких условиях нет и не может быть никакой предвыборной программы к президентским выборам: ее роль будет выполнять «антипрограмма» – игра на страхах перед переменами.

Из прямой линии также почти полностью исчезла тема будущего, хотя именно с нее ведущие и начали мероприятие: казалось бы, это должно было стать центральным сюжетом, особенно с учетом того, что тематика «образа будущего» активно прорабатывается и близким к Администрации президента экспертным Центром социальных исследований. Будущее «вылезло» лишь в заключительном слове Путина, когда президент очень кратко обозначил цели на перспективу: рост доходов, избавление от ветхого и аварийного жилья, повышение темпов роста экономики, повышение производительности труда, переход к следующему технологическому укладу. Но что именно для этого предстоит сделать, не сказано ни слова.
Социальная нагрузка президента

Прямые линии уже неоднократно критиковали за рутинизацию и банализацию. Но в этом не причина, а следствие трансформации путинского режима, становящегося сверхзрелым. Особенностью этого этапа является поглощение властью всей сферы политического (всей легитимной политики). Это делает отношения власти и общества «техническими», публичность в функционировании государства становится избыточной и маргинализируется. Путину нечего сказать народу не потому, что нет решений, а потому, что народ лишается своей субъектности. С безмолвной стеной есть ли смысл откровенничать?

На практике это означает герметизацию политической и управленческой сферы и абсолютное отделение реальной путинской повестки от повестки, оставленной властью для диалога с обществом. Дискурс прямой линии стал сводиться к воображаемой внутри власти социально значимой проблематике: пенсиям, зарплатам, судьбам отдельных предприятий, частным вопросам, которые рассматриваются исключительно с точки зрения неизбежной «социальной нагрузки» президента. А настоящие вопросы решаются им же исключительно за закрытыми дверями.

Это ведет к тому, что прямые линии перестают быть трансляторами настроений, эмоций и позиций президента, для которого этот механизм диалога оказывается рудиментом из эпохи политического созревания его режима. Если во время общения с народом президент обходит тему, например, Навального, это вовсе не означает, что вопрос неактуален для Кремля: это лишь значит, что общество принудительно лишается права принимать участие в обсуждении этой темы.

Показательно на этом фоне, что нынешняя прямая линия состоялась с большой задержкой по времени: как правило, мероприятие проходит в апреле. Наблюдатели связывали задержку с проблемой-2018: якобы решение по президентской кампании принято не было, а значит, и мероприятие придерживали, пока не появится ясность. Однако подобная оценка связана с переоценкой значимости для Путина публичной сферы: задержка объясняется вовсе не неопределенностью, а отвлеченностью президента на гораздо более важные для него темы – Сирию, теракты, интенсификацию контактов с США, визит во Францию и прочее. Прямая линия вышла тогда, когда исключительно по остаточному принципу у Путина высвободилось на нее время: эта «социальная обремениловка» требует серьезной подготовки, а значит, и сил. Меняется и путинская мотивация: прямая линия выглядит политической благотворительностью, а не диалогом с тем, кто Конституцией представлен источником его власти.
Политика как дестабилизация

Странность нынешней прямой линии также напрямую связана с трансформацией и мироощущения Путина, привыкшего и отлично умеющего публично и убедительно отстаивать свои политические позиции, пусть и вызывающие критику. Готовность к честному и открытому диалогу была частью образа президента, а его ответы, пусть нередко агрессивные, эмоциональные, но весьма прозрачные с точки зрения его логики, подчеркивали желание говорить начистоту с самыми непростыми аудиториями.

В последний год Путин начал постепенно утрачивать это качество, вероятно накапливая усталость от растущего непонимания, причем повсюду: и в диалоге с лидерами мировых держав, и в диалоге с внутрироссийскими аудиториями. Постоянное, повторяющееся из года в год разжевывание позиции России по таким вопросам, как отношения с Западом, Украина, Сирия, внесистемная оппозиция, в которой Путин всегда видел агентов дестабилизации, действующих в интересах внешних игроков, ПРО, НАТО, энергетика и прочее – встречает растущую стену не только непонимания, но и сопротивления. Именно поэтому проблема отношений с внешним миром глобализируется, а геополитический кризис 2014–2015 годов из временной проблемы все больше и больше трансформируется в вековую политику сдерживания встающей с колен России. Это коренной пересмотр, означающий, что враждебность Запада в глазах Путина перестает быть предметом торга и не может быть частью «больших сделок».

Как следствие, уже в рамках прямой линии мы наблюдаем вместо новой порции разжевывания и попыток убедить мир в своей правоте, найти понимание, банальную абсурдизацию внешнеполитической риторики, когда одному из главных антироссийских игроков в США, отставному директору ФБР Путин предлагает убежище, сравнивая его со Сноуденом, а Петра Порошенко двусмысленно высмеивают на тему сближения с Европой и засилья там «голубых мундиров». Вопросы стратегического значения, такие, как, например, присутствие России в Арктике, лишь поверхностно обозначаются, делая обсуждение нюансов исключительно сюжетом для обсуждения на закрытых совещаниях в узких составах.

Наконец, прямая линия позволяет выявить и еще одну особенность текущей ситуации: завершается этап политической монополизации режима. Все, что связано с борьбой кланов, внутренней конкуренцией, распределением балансов влияния и прочее, в глазах Путина – вопросы технической настройки, а не политики. Настоящая политика изнутри страны переносится во внешнюю сферу, где все, от А до Я, рассматривается через призму наличия агрессивной среды. Эта среда, где ранее главным актором виделся условный Госдеп, теперь оказывается полицентричной, неуправляемой, но неизменно нацеленной на ослабление России и смену власти в ней.

Именно поэтому такие вопросы, как акции протеста, конфликт, связанный с Исаакиевским собором, или дискуссии вокруг фильма «Матильда», получили самые общие ответы – президенту совсем не кажется, что это проблема отношений власти и общества. «Нужно деполитизировать эту проблему, забыть о том, что она существует», – отрезал Путин, поддержав передачу Исаакия РПЦ. Сама по себе формулировка в таком виде – яркий показатель отношения президента ко всему политическому как дестабилизирующему, разрушительному. Даже в вопросах диалога с оппозицией он считает допустимым сохранение за ней вовсе не политической, а экспертной функции. «Надо предлагать решения», – заявил он, обвинив своих критиков в попытках «нажиться на трудностях». Подобный подход, и это важно подчеркнуть, вообще в принципе исключает существование оппозиции как легитимного института, претендующего на власть.

Большая политика была затронута лишь после завершения прямой линии, когда Путин стал отвечать на вопросы журналистов. И тут президент говорил уже не с народом, искусственно выведенным из сферы политического, а апеллировал, например, к своими настоящим «врагам», обвинив Би-би-си в поддержке Навального и пропаганде. А такие темы, как судьба РБК или обыски у Серебренникова, не вызывали никакого живого интереса: для президента это сюжеты маргинальные.

Прямая линия показывает, что Владимир Путин отождествляет свою легитимность с легитимностью государства. В таком случае все, что нацелено на его ослабление, автоматически становится угрозой и для России. Критики режима скажут, что это не новость: «Нет Путина – нет России» прозвучало еще несколько лет назад. Однако впервые власть как институт преобразуется в нечто совершенно герметичное по отношению к обществу, а роль и поддержка последнего становится автоматической, атрибутивной. «Не нужно возбуждать людей», – указал Путин, говоря о протестах против передачи Исаакия РПЦ. Но это также может касаться и любого другого вопроса, будь то пенсии, зарплаты, война в Сирии или что-либо еще. Сам по себе протест делегитимизируется как политическое действие.

В 2015 году Владимир Путин выпал из внутренней политики, в 2016-м попытался вернуться и реставрировать лидерские функции. Но в 2017 году стало очевидно, что вместо этого внешняя политика банально поглотила внутреннюю. Внутрироссийская конкуренция автоматически приобретает геополитический контекст и становится вопросом отношений не власти и оппозиции, а власти и внешних врагов. Внутренняя политика заменяется поиском агентов и выстраиванием барьеров на пути их проникновения. А это не сфера публичной политики, а специфика спецслужб и компетенция ближнего круга президента. И в этом контексте векового сопротивления политике сдерживания нет места ни для реформ, ни для социальной или экономической политики. Нет в этом места и для образа будущего, где благосостояние россиян зависит вовсе не от эффективности правительственного курса, а от того, насколько успешнос преодолеют влияние внешних агрессоров.

Будет ли Путин участвовать в президентской кампании-2018? Вопрос кажется риторическим: о деталях спецоперации по переизбранию население обязательно будет проинформировано ближе к дню голосования, минимизируя риски форс-мажоров и угрозы со стороны враждебных агентов влияния. Ну а голосование за или против России не оставляет сомнений в том, каким будет народный выбор.

Несистемная элита и безличное государство. Как друзья Путина проигрывают новой бюрократии
 

http://carnegie.ru/commentary/73504
24.10.2017

Путиноведение
http://fanstudio.ru/archive/20171109/M2NHMXa9.jpg
Иллюстрация Томаса Мортена к роману Джонатана Свифта «Путешествия Гулливера». 1865 год. Источник: chargerlibrary.wordpress.com

Одна из ошибок несистемной элиты в том, что она по инерции не разделяет в своем сознании Путина и формальное государство. Но наступает новая эпоха, где несистемная, мощная и амбициозная элита столкнется с кондовой, технократичной и бесчувственной вертикалью, напичканной «маленькими людьми». И либо путинским соратникам придется учиться подстраиваться, либо их дело плохо кончится

В России прочно утвердился термин «несистемная оппозиция», к которой принято относить ту часть политического сообщества, кого Кремль не допускает к участию в выборах и прочей легитимной политической жизни страны. То есть, с одной стороны, функционирует официальный государственный механизм формирования органов власти и принятия решений, с другой – эволюционирует несистемная оппозиция. Однако наряду с ними существует еще один класс несистемных сил, которые можно условно назвать «несистемной элитой». Они, пусть и с оговорками, тоже функционируют где-то в параллельной административной реальности, оказываясь внешними по отношению к формальной вертикали. И этот класс до последнего времени, несмотря на свою «несистемность», играл ключевую роль в развитии страны.
Надгосударственная ветвь власти

Парадоксально, но, посвятив всю свою политическую жизнь построению вертикали власти, Владимир Путин, невольно, оказался в такой реальности, где вся основная власть сконцентрирована за пределами этой вертикали. Нефтяная компания «Роснефть» – де-факто государственная, но ее руководство считает иначе, и не без юридических оснований: «прямая доля государства (в лице Федерального агентства по управлению государственным имуществом) в ПАО «НК «Роснефть» составляет 0,000000009%», – говорится на официальном сайте НК.

Есть набор путинских соратников, многие из которых состоялись в сфере частного бизнеса, – Юрий Ковальчук, братья Ротенберги, Геннадий Тимченко. И почти все важнейшие инфраструктурные или энергетические проекты государства – это проекты, в которые глубоко вовлечены «друзья» Путина, не имеющие никаких официальных постов.

На сегодня никто по большому счету не скажет, как именно эти «большие люди» решают свои вопросы, как выстраивается механизм их взаимодействия с президентом. Ходит ли Путин с ними в баню? Или встречается в свободное время? Кто кому звонит и кто у кого просит советов? Являются ли эти отношения относительно равными или установилась некая субординация? Как часто Путин видит своих соратников и насколько доверяет им? Ответы на эти вопросы могли бы в значительной степени раскрыть специфику функционирования путинской власти.

Несмотря на закрытость отношений Путина с несистемной элитой, очевидно, что вовлеченность президентских соратников и друзей в процессы принятия решений – не просто глубокая, а решающая. В этом процессе они участвуют в обход формальных государственных процедур, используемых лишь для последующей легитимации уже принятых решений. Один из примеров – договоренность в 2014 году Путина с Чемезовым о поставках турбин Siemens в Крым, затем это решение было внесено в формальный механизм легитимации для исполнения через Минэнерго и Минпромторг. Точно так же решались вопросы о строительстве Крымского моста или инфраструктуры для чемпионата мира по футболу.

Многие стратегические решения государственной власти последних лет в сфере экономической политики принимались по инициативе кого-то из окружения Путина: например, введение системы «Платон» или приватизация Башнефти. Именно окружение Путина, получившее в управление крупные куски госсобственности, на протяжении многих лет блокировало и блокирует так называемую «большую приватизацию», которую безуспешно пытался запустить еще Дмитрий Медведев в период своего президентства.

Путинский режим в итоге сформировался таким образом, что, с одной стороны, выстроена формальная легитимная вертикаль с ее чиновниками и депутатами, а с другой – параллельное пространство с игроками с неформальными прерогативами в вопросах государственного развития. Если обозначить вертикаль понятием «система» (формальные институты власти), то все это неформальное сообщество оказывается «несистемной элитой».

По своему функционалу она напоминает специальную ветвь власти, оказывающуюся над государством и замкнутую персонально на Владимира Путина. Президент в такой ситуации становится промежуточным звеном между неформальным политически заряженным полем (настоящими субъектами управленческих инициатив) и формальным механизмом функционирования государства. Ведь никто внутри самого государства не достиг пока такого уровня влияния, чтобы предлагать решения, которые принимались бы «системой». Сразу стоит оговориться, что речь идет о сфере управления богатствами страны – например, политуправление или социальные вопросы тут стоят особняком.

Вертикаль и путинские олигархи

Как эта несистемная элита выстраивает отношения с государственным легальным механизмом? До 2008 года все работало достаточно просто – через Путина. Путин возглавил государство и ввел внутри вертикали условную политическую монополию, что эксперты также называли моноцентризмом. Чтобы принять то или иное решение, соратникам было достаточно прийти к президенту и обо всем договориться.

Так было реализовано «дело ЮКОСа», так образовали к 2007 году ключевые госкорпорации. Тот же Сергей Чемезов, например, в 2006–2008 годах столкнулся с негативной реакцией всего правительства на инициативу создать корпорацию «Ростехнологии», но решение все равно было реализовано.

Тогда Путин лично занимался тем, чтобы решения проводились на административном уровне. Он их вел и курировал, что создавало меньше трений между соратниками, остающимися в тени, и государством, чьи формальные институты постепенно крепчали.

В период президентства Дмитрия Медведева вход в систему госуправления через Путина переместился на уровень правительства. Для Путина было принципиально важно дать Медведеву определенную автономию, право реализовывать собственную повестку, поэтому три года друзьям Путина пришлось пересиживать, особенно не высовываясь. Более того, путинское правительство было ярким примером глубокого проникновения интересов приближенных к Путину олигархов внутрь формальной вертикали.

В стране установилась тандемократия, существенно ограничивающая возможности путинских друзей. Вспомним вызывающее решение Медведева вывести из советов директоров госкомпаний чиновников, что было крайне болезненным для вице-премьера Игоря Сечина, вынужденного покинуть совет директоров Роснефти в 2011 году.

В 2012 году сложилась уникальная ситуация: с одной стороны, Владимир Путин вернулся на пост президента, избавившись от остатков тандемократии. С другой, правительство – главный орган исполнительной власти – оказалось под контролем Дмитрия Медведева и его технических министров. Первый массовый приток технократов во власть начался именно с формированием кабинета министров Дмитрия Медведева.

Технократичность в данном случае нужно понимать как деполитизированность и внеидеологичность – это был типичный пример «власти специалистов», причем без большого личного политического опыта. Технократизация власти, о которой сейчас так много пишут, – это следствие политической сушки, когда ключевые структуры лишаются политической субъектности и становятся лишь инструментальными, экспертными или механическими частями государства. Так было с Госдумой начиная с 2003 года, так произошло с правительством начиная с 2012 года, а затем и президентскими структурами с 2016 года. В 2017 году это затронуло губернаторов.

Такая политическая сушка означает, что действительно влиятельные силы дистанцируются от формальных органов власти. Но это и кризис ответственности: получение высокого поста обязывает брать на себя политическую ответственность, чего многие избегают. В итоге официальные посты заполняются «маленькими людьми», о которых мало кто прежде слышал в большой политике. Казалось бы, это должно нравиться несистемной элите. Но происходящее, напротив, создало крупную проблему.

Технический не значит слабый

Чем отличается министр правительства периода 2004–2007 годов от министра правительства 2012–2017 годов? Первый – это путинский ставленник. Если кому-то из соратников президента удавалось «решить вопрос», то дальше все было делом техники. Раз Путину надо, значит, так тому и быть. Нынешнее же правительство, да и администрация президента – другие. Если вам нужно решить вопрос, то, во-первых, вы вряд ли дойдете до Путина, который слишком занят глобальной политикой, а во-вторых, далеко не факт, что этот условный министр медведевского правительства вообще захочет шевелиться.

Каждый представитель несистемной элиты в такой ситуации выбирает из нескольких стратегий. Стратегия первая – самая успешная – чемезовская. Глава Ростеха оказался единственным, кому удалось встроиться внутрь государственной вертикали. Лояльные ему чиновники наполняют Минпромторг, Минздрав (крайне важно для медицинского подразделения Ростеха), а решения проводятся в полной гармонии между корпоративными интересами Ростеха и государством.

Вторую стратегию, гораздо менее успешную, выбрал для себя Игорь Сечин. В 2012 году он попытался собрать под крышей Роснефтегаза все плохо лежащие энергетические активы, тем самым добиваясь своеобразного перераспределения собственности между формальным государством и несистемной элитой, которую он представлял, в пользу последней. Решение было блокировано правительством Медведева, а поддержки Путина в этот раз оказалось недостаточно.

Сечин также пролоббировал создание президентской комиссии по ТЭКу – тем самым институционализируя свою прямую связь с президентом в обход правительства. Но и этот инструмент не сработал. За пять лет существования комиссии она не приняла ни одного просечинского решения (да и вообще ни одного значимого), несмотря на все усилия главы Роснефти (например, добиться лишения Газпрома монополии на экспорт газа).

Игорь Сечин остался один на один с правительством. К чему это привело – все прекрасно видят. Когда Сечину не удалось получить однозначную поддержку Путина в покупке Башнефти, главе Роснефти пришлось продавливать решение через кабинет министров, что закончилось арестом министра экономического развития Алексея Улюкаева. Арест министра – не просто следствие разногласий по вопросу, в пользу кого приватизировать нефтяной актив. Это также и следствие кризиса в отношениях части несистемной элиты с формальной вертикалью, которая не прогнулась в той степени, в которой этого хотелось бы Игорю Ивановичу.

Наконец, третья стратегия – более гибкая и менее амбициозная. Она не так продуктивна, как тактика Чемезова (которому просто повезло), но и не так рискованна, как линия Сечина. Это стратегия договоренностей по мере появления актуальных задач. Такой стратегией пользуются Ротенберги и Ковальчуки, Тимченко и Шамалов.

Во многом именно из-за неспособности выстроить отношения с правительством рухнула «империя» Владимира Якунина – еще одного представителя несистемной элиты. Недооценка формальной роли кабинета министров, а также государственных интересов стала причиной его падения.

Вертикаль: контролировать или обходить?

Тут мы подходим к главному: последние два года технократизация российской власти набирает обороты. Политическая сушка затрагивает практически все уровни, а Владимир Путин продолжает фокусироваться на более глобальных вопросах. Как в такой ситуации несистемная элита будет строить отношения с государством и как проводить в жизнь свои интересы?

На самом деле приход на ключевые посты тихих исполнителей, не обладающих собственными политическими ресурсами и опытом публичной деятельности, способен привести к тому, что вертикаль начнет демонстрировать признаки стойкости. Ответ на вопрос – кто был влиятельней как глава администрации президента: Сергей Иванов или Антон Вайно – не так однозначен. Или кто институционально менее уязвим: Алексей Улюкаев или Максим Орешкин?

Нейтральные технические фигуры нового поколения более прагматичны. К этому стоит добавить, что из-за их технократичности и нейтральности Путин им больше доверяет. Они априори не ангажированы в той степени, как системные либералы или путинское ближайшее окружение, от амбиций и бесконечных просьб которых Путин устал.

Вайно гораздо сильнее вовлечен в ежедневную работу Путина, чем Иванов, который в силу своего «величия» не опускался до оперативной рутины. Или Орешкин – молодой профессионал без либеральных замашек очень нравится Путину. Такие симпатии, близость, исполнительность, нейтральность – это все, что нужно для того, чтобы получить больше автономии при реализации тех или иных решений, а возможно, даже для проявления инициативы.

Поэтому можно выдвинуть предположение, что новые технократы, заполнившие власть снизу доверху, укрепят вертикаль и со временем станут более значимой опорой президента, чем его неформальное окружение, его несистемная элита.

Друзьям Путина придется адаптироваться и искать новые стратегии выстраивания отношений с государством. Это может быть стратегия условной приватизации (пример Чемезова) части вертикали или выстраивание параллельных структур, либо мягкая интеграция на уровнях министерств, что уже происходит очень активно, даже можно сказать – технократично.

Однако добиваться продвижения своих интересов, особенно в кризис, становится все сложнее. Достаточно вспомнить неловкие и бесперспективные попытки Игоря Сечина через Путина заставить энергетиков обеспечить судостроительный завод «Звезда» заказами. Президент качает головой в знак согласия, но ничего не происходит.

Главное в новой ситуации – это то, что с обновленной технократической вертикалью нельзя воевать, как это попытался сделать Сечин, противопоставив интересы Роснефти (доказывающей, что она является подходящим покупателем Башнефти) интересам правительства (которое так не считало). Сечин изначально был в позиции сильного, но спустя год оказывается в позиции более слабого: уголовный процесс против Улюкаева пошел далеко не так, как ему хотелось бы, а в рамках этого процесса серьезно затронуты корпоративные интересы Роснефти.

Поведение Сечина как яркого представителя несистемной элиты заставляет вспомнить о судьбе Бориса Березовского или Михаила Ходорковского. Олигархи 90-х годов, очутившиеся в 2000 году в новой реальности, пытались действовать по-старому, считая именно себя источниками реальной власти. Они недооценили тот факт, что в какой-то момент наряду с их приоритетами, приоритетами крупного бизнеса, действующего на фоне кризиса государства, появились внутригосударственные интересы. Готовность пойти на прямое столкновение закончилась для многих плачевно.

Одна из ошибок несистемной элиты в том, что она по инерции не разделяет в своем сознании Путина и формальное государство. Полученное предварительное согласие президента на тот или иной проект (что не всегда означает согласие окончательное) рассматривается ими как автоматическое согласие с этим «Системы». Но если государство недооценивается с точки зрения его институциональной значимости для президента, то тут конфликты неизбежны.

Новое технократическое чиновничество уже таково, что колбасками его не спровоцируешь. Не потому что честные, а потому что живут по другим правилам, где все заведомо провокационное обходится за километры. Наступает новая эпоха, где несистемная, мощная и амбициозная элита столкнется с кондовой, технократичной и бесчувственной вертикалью, напичканной «маленькими людьми». И либо путинским соратникам придется учиться подстраиваться, либо их дело плохо кончится.

Новый функционал Путина: что сказал президент о своем следующем сроке
 

http://carnegie.ru/commentary/75024
14.12.2017

Путиноведение

Стараясь не сказать ничего лишнего о будущем, Путин дал понять о многом. Инициатива в вопросах внутреннего управления будет постепенно закрепляться за бюрократией, технократией и группами влияния. В политической сфере разница между системной оппозицией и партией власти будет и дальше стираться, а реальный конфликт окончательно передвинется на отношения власти и внесистемной оппозиции. Президент ставит жирную точку в попытках выстроить хотя бы имитационные формы демократического процесса

Завершилась одна из самых ожидаемых пресс-конференций Владимира Путина (хотя бы по тому факту, что на нее аккредитовалось рекордное число журналистов), которая была едва ли не единственным шансом для прессы пообщаться не только с главой государства, но и с основным кандидатом на пост президента, готовящимся избираться на следующие шесть лет.

Если не менять Конституцию, это будет последний срок Путина. Какой будет программа, правительство, как Путин видит будущее своей страны и какие вообще изменения планируются – все эти вопросы напрашивались сами собой. Путин явно старался не превратить мероприятие в часть избирательной кампании – он продолжает отделять свою президентскую роль от предвыборной. И тем не менее общение со СМИ выявило концептуальные изменения политического функционала Путина, чья роль объективно, вне зависимости от волевых решений или планов трансформируется вместе с переходом режима в его более зрелую фазу.

На протяжении многих лет мы привыкли воспринимать Владимира Путина как национального лидера, который управляет страной в ручном режиме, с сильными авторитарными замашками, глубокой погруженностью в детали государственной политики, выраженной арбитражной функцией и амбициями надпартийного руководителя. Сейчас у него не осталось почти ничего от этих качеств – в свой новый срок он будет входить как фигура, политически функционирующая по своим иным законам.
Конец ручного управления

На самом деле режим ручного управления прекратился не вчера: он постепенно отмирал весь третий срок, на фоне обострения геополитической напряженности, нарастающей консервативной волны и «глобализации» миссии Путина. В 2012 году ему удалось завершить спецоперацию по возвращению власти, едва не выскользнувшей из рук. Именно в тот момент глобальные вопросы становления России, ее стратегического выживания и места в мире захватили внимание президента, отодвинув на далекую периферию проблемы внутреннего управления.

Госуправление как вопрос внутреннего развития стало постепенно превращаться в политическую сироту, образовался управленческий вакуум, заполнить который было трудно из-за слабости кабинета министров и общей нерешительности элит. Тем не менее постепенно инерция развития стала брать свое, и на отдельных государственных островках образовалась самостоятельная жизнь. Молчаливое согласие Путина на те или иные действия, а фактически его отсутствие в качестве управленца лишало управленческую ткань ежедневной и пристальной президентской опеки.

Один из ярких примеров – деятельность Центробанка, чья инициативность, определенная самостоятельность и исключительность (на фоне остальных институтов) за последние годы стали во многом антиподом ручного управления. Государственные шестеренки закрутились без президента, а украинский кризис только ускорил этот процесс замещения путинского ручного управления альтернативными моделями (ФСБ начала активно инициировать уголовные дела, «Роснефть» ускорила экспансию, общее внутреннее оживление подстегнуло небывалую кадровую ротацию).

Нынешняя пресс-конференция – своеобразные похороны системы ручного управления: Владимир Путин окончательно снял с себя функции управленческого демиурга и расписался в создании режима, при котором вопросы внутреннего развития закрепляются на более низких, технических уровнях (с явной перспективой их быстрой политизации при первом же ослаблении президента).

В ответах на самые разные вопросы было заметно, как происходит четкое размежевание между Путиным как институтом и остальной управленческой средой, куда входят не только члены правительства, но и администрация, а также либеральные неформальные советники, к числу которых принято относить, например, Алексея Кудрина и Германа Грефа.

Повышение пенсионного возраста, налоговая политика, действия ЦБ, раздача льгот нефтяным компаниям – все эти задачи спущены на другие уровни, которым доверено просчитывание и подготовка тех или иных решений. Теперь на них Путин возлагает ответственность за управленческие результаты.

За время общения с журналистами президент неоднократно ссылался то на своих либеральных «оппонентов», которые, оказывается, могут быть чем-то недовольны («Будут ругаться на меня», – сказал Путин, представляя решение по налоговой амнистии), то на отдельных министров (например, главу Минэнерго Новака), лично принимающих важные решения (в частности, о предоставлении «Роснефти» льготы на Самотлор), то на своих помощников (Андрей Белоусов), каждый из которых действует исходя из своих взглядов и интересов без постоянной оглядки на президента и его приоритеты.

В президентских высказываниях бросается в глаза явная психологическая дистанция от многих решений, принимаемых правительством в последние годы. Даже реализацию майских указов Путин оценивает как будто со стороны, как наблюдатель, а не участник или тем более инициатор их принятия. «Майские указы исполняются удовлетворительно», – ставит он оценки не себе, а правительству.

Путин добровольно снимает с себя функцию правителя, дистанцируясь от менеджеров и ограничивая свою роль вынужденным участием в сведении разных точек зрения в некое единое целое. И то делает это, только когда это политически важно. Даже те немногочисленные решения, которые Путин презентовал (о налоговой амнистии или борьбе с очередями в ясли), походили на заготовки, заранее представленные президенту без его активного участия. Путин, кажется, превращается в инструмент воспроизводства собственной власти, находящейся уже в чужих руках. Президент стал той самой духовной скрепой, которой так удобно оперировать в управленческих вопросах, хотя к их решению он имеет все меньшее отношение.
Конец моноцентризма

Новый функционал Владимира Путина – это отстраненный надзор, не подразумевающий даже выраженных арбитражных функций. Это политика невмешательства и подчеркнутая осторожность: президент опасается занять ту или иную позицию в конфликтных ситуациях, чтобы избежать возможной разбалансировки.

Описанный президентом случай коррупции в одной из силовых структур – яркий тому пример. «Знаете, где-то год назад я пригласил Бортникова [глава ФСБ] и дал ему материалы, которые ко мне поступили по одному из каналов в отношении конкретной структуры. Он посмотрел и говорит: «Владимир Владимирович, мы ровно полгода назад в этой структуре провели оперативно-следственные действия, возбудили уголовные дела, передали в суд, все находятся в местах лишения свободы – все из целого подразделения. Полгода назад набрали новых сотрудников, и все началось сначала», – рассказал Путин, тут же признавшись, что не знает, что с этим делать.

Мучительная рефлексия: то ли снова сажать (ему явно не хочется), то ли делать ротацию (слишком дорого). Итог: решения нет и не будет до тех пор, пока кто-то не принесет ему достаточно безболезненный вариант. Структура, о которой идет речь, как не трудно догадаться, – Следственный комитет. Это один из самых проблемных силовых институтов, ликвидация или реформа которого – слишком серьезный для Путина на сегодня кадровый и структурный вызов. Заход к Путину с папкой, кажется, перестает быть эффективным способом решения конфликтов, а институциональные конкуренты все чаще будут вынуждены решать свои проблемы без участия посредника в лице президента.

Стоит ли на этом фоне удивляться, что самотеком развивается и дело Улюкаева, и спор «Роснефти» с АФК «Система»: Путин самоустраняется, отказываясь занимать политическую позицию по делам, имеющим прямое отношение к интересам государства и, надо признать, его собственным. Пассивность и безынициативность ощущаются в ответе на вопрос о нежелании Сечина приходить в суд: неприход законен, но «мог бы и прийти», равнодушно говорит Путин, не выражая при этом никакого отношения к критически значимому сюжету современной политической жизни России.

В 2000-е годы эксперты часто называли зарождающийся режим Путина моноцентризмом. Движение властной энергии сверху вниз, по только что отстроенным каналам прочной вертикали, инициатива наказуема и подозрительна. На протяжении последних шести лет мы наблюдали распад этой модели, уступающей место нарастающему внутриэлитному, пока еще выраженно пропутинскому брожению.

Там, где нет Путина, можно быть как Путин. Сечин не стесняется продавливать продажу «Башнефти», не прибегая к помощи президента, показательно наказывает министра за неосторожное несогласие, инициирует корпоративное наступление на потенциальную следующую жертву – АФК «Система». ФСБ штампует уголовные дела, о которых Путину говорят постфактум. Росгвардия выбивает все новые и новые полномочия, продвигаясь к статусу полноценной спецслужбы. На пресс-конференции не было всех этих вопросов реальной политики не потому, что они не заданы, их просто нет в новом функционале Путина.
Конец политики

Главная новость пресс-конференции – Владимир Путин принял решение баллотироваться на президентских выборах в качестве самовыдвиженца. Этот сценарий, активно продвигаемый новыми кураторами внутренней политики, до конца не был очевиден, особенно после того, как пост секретаря генсовета партии «Единая Россия» занял Андрей Турчак (это сбалансировало положение партии власти между старыми и новыми кураторами). Это исключительно важное событие, которое не следует недооценивать.

Путин вышел из кабины ручного управления и снял с себя функции арбитра внутриэлитных конфликтов. Ко всему этому стоит добавить и третье новшество – он перестает быть прежним политическим лидером. Путинское большинство, центристы, социал-консерваторы, либерал-консерваторы или просто патриоты: к концу третьего срока Путина всякая фрагментация с выделением внутри системы путинской доминанты утратила смысл. Все стало путинским, нет больше никакой системной оппозиции. Режим перешел к состоянию, когда внутренняя консистенция достигла максимальных значений своей однородности.

Традиционно самовыдвижение объясняют тем, что это позволяет Путину позиционировать себя как надпартийного лидера, претендующего на более широкий электоральный охват и статус политического арбитра. Это было бы верно на любых из предыдущих выборах, но не сейчас. Самовыдвижение нужно не для того, чтобы консолидировать вокруг себя все системные политические силы, включая оппозиционные. Теперь это имеет совершенно иную природу – деполитизации статуса Путина.

Консолидация всех системных сил вокруг президента, достигшая апогея в 2014 году, завершилась полным схлопыванием мира системной политики. Четвертый срок в этом смысле будет концептуально иным: места для умеренной оппозиции не осталось, а жирная черта между политическими лагерями пролегает не между «ЕР», КПРФ, ЛДПР и «СР», а между однородным системным полем и внесистемной оппозицией.

Самовыдвижение в этом смысле совершенно не означает позитивного сигнала для системных сил, которые по идее должны были злорадствовать по поводу лишения партии власти ее главного козыря. Самовыдвижение – это механизм сворачивания даже управляемой, декоративной конкуренции: Путин пойдет на выборы как фаворит всех конструктивных сил против всего внесистемного.

По итогам пресс-конференции, спустя 18 лет пребывания Путина у власти, тема системной оппозиции отсутствует вовсе. Этого нет в природе режима, системная оппозиция растворена в просторах путинской власти. Из этого следует два важных вывода. Во-первых, если нет системной оппозиции, то нет и партии власти. Отсюда понятна и логика решения Путина не идти от «Единой России». Партия власти утрачивает свою институциональную исключительность, превращаясь во всего лишь один из механизмов поддержки режима. При текущем уровне политического контроля любое формирование партийного или общественного типа легко получило бы контроль над нижней палатой парламента на любых выборах.

Во-вторых, когда стирается грань между партией власти и системными конкурентами, единственной оппозицией оказывается та самая внесистемная, про которую президент высказался впервые столь радикально негативно, пренебрежительно, без всяких оговорок про средний класс, к интересам которого нужно прислушиваться. «Вы хотите, чтобы у нас по площадям бегали десятки таких Поро... извините, Саакашвили? Вот те, кого вы назвали, это такие Саакашвили. И вы хотите, чтобы такие Саакашвили дестабилизировали ситуацию в стране? Я считаю, что россияне этого не хотят и этого не допустят», – отрезал Путин. Из года в год наблюдается маргинализация образа любой реальной оппозиции в глазах президента. А то, что он признает важным «политическую конкуренцию», относится лишь к тем, кто не критикует политику Кремля.

Стараясь не сказать ничего лишнего о политическом будущем, Путин дал понять о многом. Инициатива в вопросах внутреннего управления будет постепенно закрепляться за бюрократией, технократией и группами влияния, которые получают большую свободу действий по непринципиальным для президента сюжетам. В политической сфере тренд на гомогенизацию скорее усилится: при относительно стабильной ситуации разница между системной оппозицией и партией власти будет и дальше стираться, а реальная линия политического конфликта окончательно передвинется на отношения власти и внесистемной оппозиции. Главный же вывод, который следует из пресс-конференции, – это окончательная и жирная точка, поставленная Путиным в попытках выстроить хотя бы имитационные формы демократического процесса. Устаревшие декорации демонтированы, началась подготовка к новому акту.

Скачок через формацию. Возможна ли в России цифровая демократия
 

http://carnegie.ru/commentary/75084
22.12.2017

Российская идеология
http://carnegieendowment.org/images/...pryam-1240.jpg
Аполлинарий Васнецов. «Вече во Пскове». 1909 год. Источник: wikipedia.org

Технократизм, внеидеологичность, управленческая эффективность в сочетании с цифровыми технологиями могут стать базой для формирования новых институтов, позволяющих компенсировать слабости традиционных демократий. Причем уже не важно, каковы причины таких слабостей: будь то кризис доверия к традиционным институтам и партиям, как на Западе, или авторитарные тенденции, как в России

При всей своей спорности тезис о необходимости развития в России промежуточных институтов может помочь решить проблему, которую прямо в политических кругах не называют, – найти способ создать институциональные условия для движения страны к более развитой демократии, несмотря на жесткий консерватизм влиятельной (или даже доминирующей) части элиты.

Иными словами, промежуточные институты могут помочь преодолеть сопротивление политического класса, заинтересованного в сохранении статус-кво, так, чтобы не развязать с ним войну и при этом добиться конкретного результата. Задача амбициозная и в чем-то даже наивная. Тем не менее некоторые тенденции, которые наблюдаются сегодня в общественном развитии, дают надежду на то, что политические модели и механизмы возможно глубоко переформатировать даже в условиях полуавторитарных режимов.

Политические реформы как табу

За последние 15 лет тема политических преобразований в России превратилась в запретную. Ее обсуждают исключительно в среде внесистемной оппозиции. Системные силы не рискуют обсуждать столь чувствительные для Кремля вопросы.

Причин для этого несколько. Во-первых, внутри правящей элиты сложился консенсус относительно того, как должна функционировать российская демократия. Сильный политический лидер опирается на доминирующую партию власти, а системная оппозиция поддерживает власть по ключевым сюжетам, типа национальной обороны, суверенита и внешней политики.

Главным демократизатором тут становится само государство, потому что Кремль не доверяет ни институтам, ни автономным политическим субъектам. С этой точки зрения построение идеальной демократии в России завершено, причем давно. Вертикаль эффективна, политическое поле предсказуемо и консолидировано вокруг государственных (читай путинских) приоритетов, риски дестабилизации и революции сведены к минимуму.

Существует лишь один небольшой недочет: в Госдуме не хватает представителей либеральных (или, если угодно, прогрессивных) политических сил. Но этот недочет в Кремле всегда считали некритичным, искренне веря, что честное голосование минимизирует представительство либералов внутри российской власти. Ну не дозрели российские реформаторы до понимания народных нужд. Не вина Кремля. А попытки выстроить какую-то модерируемую правую партию результата не дали: подобные структуры слишком быстро норовят выскользнуть из-под контроля, да и народ за них не очень охотно голосует.

Вторая причина аллергии российской власти на политические реформы состоит в том, что в последние годы Кремль слишком увлекся созданием декоративных структур, призванных компенсировать дефицит демократии и возможностей для гражданского общества. В 2005 году появилась Общественная палата, в 2011-м – Общенародный российский фронт (ОНФ). Кремль также активно развивал механизмы распределения грантов для поддержки НКО и уделял особое внимание таким площадкам, как Совет по развитию гражданского общества и правам человека.

Можно, конечно, иронизировать на тему демократичности всех этих усилий, но нельзя не признать, что Кремль инвестировал в формирование хотя бы таких площадок для диалога власти и общества. Ведь и ОНФ, и Общественную палату тоже с оговорками можно назвать промежуточными институтами – это тоже попытка заполнить демократические лакуны в политическом режиме так, как это понимал Кремль. Их тоже вполне можно описать как «ставку на нестандартные ходы», «конструирование переходных институтов там, где сразу получить институты, свойственные порядкам открытого доступа, невозможно в силу совокупности институциональных, социокультурных и субъективных причин».

Третья причина табу на обсуждение политических реформ состоит в противоположных подходах к ним потенциальных реформаторов и власти. Системные либералы, как Алексей Кудрин или Герман Греф, видят препятствия для развития «институтов открытого доступа» в консерватизме элит. А власть, наоборот, создает ОНФ и Общественные палаты, потому что считает, что это российское общество еще не созрело для демократии.

Владимир Путин неоднократно высказывался на тему опасности чрезмерной свободы слова, когда контроль над СМИ перехватывают олигархи; говорил, что слишком большая конкуренция на выборах ведет к власти криминал. «Он полагает, что Россия еще не готова к полноценной демократии. По его мнению, это дорога к хаосу», – на условиях анонимности говорил друг Путина еще в 2007 году.

Такое недоверие к электорату, который воспринимается как объект манипуляции, и ведет к тому, что даже ограниченные послабления сопровождаются институциональными якорями: например, в 2012 году выборы губернаторов вернули, но сопроводили это муниципальным фильтром, работающим как право вето губернатора на регистрацию своих соперников.

Наконец, четвертая причина связана с тем, что Кремль в самих тезисах о необходимости демократизации видит инструмент ослабления режима, который может быть использован в интересах условного Госдепа. В такой ситуации любое предложение демократизировать режим в глазах кремлевских начальников автоматически выглядит как антироссийский рычаг влияния.

Конкуренция на выборах, независимость СМИ, независимость судебной власти, парламентский контроль и реальная оппозиция – все это для Кремля является повесткой внесистемной оппозиции, то есть оппозиции, чья деятельность направлена на свержение режима.
Реформаторская политкорректность

В такой ситуации Центр стратегических разработок, которому было предложено заняться стратегией развития страны (и, вероятно, проектом президентской программы), оказался в непростой ситуации, когда, с одной стороны, есть запрос на перемены и сопротивление модернистски настроенных слоев консервативному тренду, но, с другой стороны, все, что касается политических преобразований, табуировано.

Вы можете рассуждать об Общественной палате, эффективности муниципального фильтра, повышении авторитета судов и поддержке гражданского общества. Но вы станете политическим трупом, если предложите отменить муниципальный фильтр, вернуть выборы мэров, потребуете начать расследование дел о коррупции и не использовать антиэкстремистское законодательство как инструмент борьбы с оппозицией.

Все это означает, что окно возможностей для продвижения идей, способных повысить качество российской демократии, остается очень узким и тезис о промежуточных институтах оказывается тем самым политкорректным термином, который не будет слишком сильно раздражать власть, но сможет малыми шагами обеспечить хоть какое-то движение к более зрелым формам демократии. Это своего рода технократизация политической реформаторской повестки, которая сохраняет в России актуальность, но встречает сильнейшее сопротивление значительной части влиятельных групп.

Прообраз новой демократии

На самом деле в вопросах политических преобразований в России все не так уныло, как может показаться. Да, Кремль не хочет никакой демократизации, а народ не любит реформаторов. Это было справедливо 15 лет назад, это верно и сегодня. Но к этим константам сегодня добавляется новая реальность, тренды, которые наблюдаются не столько в России, сколько в глобальном масштабе.

Для анализа темы промежуточных институтов будут важны два новых явления, способные коренным образом изменить функционирование традиционных механизмов власти, а также отношений власти и общества. И эти новые явления позволяют иначе трактовать политические преобразования, не провоцируя раздражение власти и страха перед оппозицией.

Явление первое – это комплексный кризис традиционной демократии, системных элит, размежевания на левых и правых, а также пока труднопонимаемый запрос снизу на что-то совершенно новое в институциональном и ценностном контексте. Победа Дональда Трампа в США или Эммануэля Макрона во Франции – яркий пример прихода к власти политиков вне традиционного политического контекста.

При анализе этого явления приходится возвращаться к одной знаковой публикации, вышедшей в апреле этого года в «Ведомостях». Созданный по инициативе Сергея Кириенко Экспертный институт социальных исследований (ЭИСИ) пытается анализировать новые тренды и давать Кремлю рекомендации, как избежать нестабильность в условиях непонятных глобальных пертурбаций.

ЭИСИ перечисляет меры, позволяющие оседлать волну популизма: привлечение аполитичных граждан, внеидеологичность, критика и делегитимизация политического класса, формирование надежд на изменение к лучшему и простые решения социально-экономических проблем. По большому счету, авторы призывают сделать ставку не на политические приоритеты (левые или правые, либеральные или консервативные), а на управленческие, технократические механизмы, где нет ценностных дискуссий о распределении благ или соотношении справедливости и свободы.

По сути это технократический подход, который противопоставляет себя политическому и опирается не на защиту интересов тех или иных социально-политических слоев, а на решение конкретных управленческих задач. Но ЭИСИ, кажется, пошел по ложному пути, предложив Владимиру Путину самому стать популистом. В то время как новый тренд не имеет ничего общего с традиционным популизмом, это запрос на то, чтобы институционально переформатировать структуру функционирования политических режимов.

Технократизм, внеидеологичность, аполитичность, управленческая эффективность – все это может стать базой для формирования новых институтов, позволяющих компенсировать слабости традиционных демократий. Причем уже не важно, каковы причины таких слабостей: будь то кризис доверия к традиционным институтам и партиям, как на Западе, или авторитарные тенденции, как в России. Политики превращаются в менеджеров – возможно, именно в этом кроется главный тренд трансформации государств.

Само по себе это не означало бы ничего революционного, если бы не второе критично важное явление – развитие цифровых технологий, создающих новые модели взаимодействия граждан. Социальные сети, big data, цифровые платформы для краудсорсинга, государственные услуги через интернет, создание и хранение массивов разного рода информации. Это новый век формирования, если угодно, коммуникационной демократии. Спустя сотни лет общества вернули теперь уже технологическую возможность прямого взаимодействия с контрагентами, в том числе и с государством.

Эта возможность прямого взаимодействия снова делает актуальными институты прямой демократии, прямого участия. Тут речь не о том, чтобы заменить представительную демократию на прямую, а о возможности дополнить традиционную демократию новыми технологическими механизмами прямого участия граждан в функционировании государственной власти.

Цифровые технологии создают условия для лучшего анализа общественных настроений, для прямой связи власти и общества, где представителей народа – партии и политиков – будут теснить цифровые платформы. Цифровая революция, таким образом, чревата переформатированием не только мирового рынка труда, но и политического мира – профессии политика, института политических партий.

На сегодня заложены все основы для трансформации моделей взаимодействия государства и общества: для этого есть растущий запрос снизу (кризис доверия к традиционным институтам и политическим силам), а технологии предлагают решения – открывается цифровое окно возможностей для связи власти и общества без посредников. Технократизация политической среды будет вести к тому, что коренным образом изменятся традиционные механизмы контроля, те самые сдержки и противовесы, придуманные великими мыслителями прошлого, чтобы ограничить злоупотребление властью.

Дополнением к ним становятся механизмы, обеспечивающие цифровой контроль и прозрачность при реализации решений, общественный контроль, народная законодательная инициатива, экспертиза решений, цифровизация работы органов власти, интернет-голосование и электронные референдумы, краудсорсинг, особенно для вопросов местного самоуправления и так далее.

У России уже есть определенный опыт – интернет-обсуждение законопроектов, системы электронного голосования при формировании Общественной палаты, московская платформа для голосования «Активный гражданин». Конечно, сегодня это лишь периферийные пробы новых возможностей, прощупываемых властью без создания для себя серьезных политических рисков. Но в то же время это первые шаги в направлении цифровой революции, способной с годами полностью переформатировать механизмы взаимодействия власти и общества.

Именно такая цифровизация взаимодействия, построенного на принципах максимальной прозрачности, доступности и массовости, а также прямого контакта общества и власти, будет формировать базу для рождения промежуточных институтов, ведущих в итоге к новой модели функционирования не только политических систем, но и государств.