|
*2596. Народный фронт и кризис политической лояльности
http://izvestia.ru/news/572348
12 июня 2014, 21:35 | Политика | O внутренней политике, о которой мы позабыли Народный фронт и кризис политической лояльности День России – хороший повод поговорить о России. О России в последнее время мы несколько позабыли. Все взоры были прикованы к Украине, иногда к Крыму, который стал нашим, но чаще – к Киеву и особенно Юго-Востоку. На то, что происходит собственно в России, наши колумнисты отвлекались редко, иногда с заметным вызовом – мол, вы все пишите про один украинский юго-восток, а вот я расскажу как раз про российский северо-запад. Однако читательское внимание все-таки обращено в сторону Донецка и Луганска, и, увы, авторы хотят писать преимущественно о том, что интересно их читателям. Но даже в редких статьях о России меньше всего говорится о нашей внутренней политике. Об экономике, культуре, социальной сфере публицисты всех мастей еще готовы вести серьезный разговор, но вот политика удивительным образом всех волнует мало. В отличие от того, что происходило год назад, когда все лето политически активный слой населения следил за сенсационными выборами мэров Москвы и Екатеринбурга, и когда главной интригой момента было – сможет ли Навальный и его партия потеснить «Гражданскую платформу» Прохорова, и какова вообще будет судьба либерально-оппозиционного движения в России. Сейчас я думаю, мало, кто вспомнит без подсказки, как вообще называется движение Навального. А «Гражданская платформа» и ее судьба интересует лишь специалистов в области политических технологий. Реальная причина этого состоит, конечно, в том, что события на Украине резко подняли популярность власти и повысили рейтинг главы государства до астрономических 83 %. В этой ситуации о каких-то более менее всамделишных политических альтернативах думать становится просто неинтересно. Увы, не только на федеральном, но даже на региональном уровне. Конечно, кампания по выборам в Мосгордуму, возможно, обещает нас еще чем-то порадовать, но пока интерес к этой кампании довольно незначителен. Несмотря на то, что вроде бы на этих выборах тестируется судьба «Гражданской платформы» как полноценной либеральной альтернативы действующей власти. У этих выборов на самом деле одна интрига – за кого проголосует лояльный Путину избиратель. Далеко не факт, что он вообще пойдет голосовать. Только что мне по телефону позвонили сотрудники какой-то социологической службы и подробно расспросили по анкете, что я думаю о проблемах города и собственного района. Я ответил, как мог. Наконец, дело дошло до темы выборов. «Пойдете ли вы голосовать 14 сентября?». «Пойду, я всегда хожу», - ответил я. «А за кого Вы проголосуете?». Далее следовал перечень партий: некоторые названия я никогда не слышал, но большая часть мне была известна. Я на секунду растерялся. Я представил себе законопослушного, патриотичного и лояльного Путину избирателя и вдруг понял, что ему голосовать будет решительно не за кого. Выбор такой – либо системная, но все-таки оппозиция типа КПРФ или ЛДПР, либо опальная «партия власти» «Единая Россия», возглавляемая премьер-министром и ровно ничем не запомнившаяся в эти судьбоносные дни, если не считать выступления депутата Евгения Федорова о том, что Виктор Цой – это агент ЦРУ. Но если я не хочу голосовать за Федорова, а хочу именно за Путина, что мне прикажете делать. Ровно год назад прошел учредительный съезд Общероссийского народного фронта, тогда было решено сделать из этой организации неформальное общественное движение единомышленников президента по типу объединения избирателей в поддержку Барака Обамы. Тогда же в качестве первых лиц движения были выдвинуты три довольно симпатичных человека – кинорежиссер Станислав Говорухин, журналистка Ольга Тимофеева и бизнесмен Александр Галушка. Последний, впрочем, довольно быстро занял должность министра по развитию Дальнего Востока. А Тимофеева и Говорухин остались во фронте. Само движение превратилось в своего рода комитет народного контроля при президенте РФ – его активисты следили за выполнением государственных программ, целевым расходованием средств, жестким соблюдением закона при осуществлении закупок. Выводы ОНФ учитывались при оценке работы губернаторов и других чиновников. Тем не менее, очень трудно понять, почему все-таки Народный фронт не был превращен в новую «партию власти»? Почему была сохранена «Единая Россия», которая за это время потеряла почти все кроме своего места в политическом процессе? Откровенно говоря, у меня убедительного для самого себя ответа на этот вопрос. Когда Путин впервые заговорил об ОНФ в мае 2011 года, обозревателей несколько смутило название, не пригодное для мирной жизни. Но мирная жизнь в прежнем понимании кончилась – мы каждый день смотрим по новостям в основном сводки с мест боев. Тема борьбы с фашизмом, ради которой и создавались Народные фронты в европейских странах, стала тоже довольно актуальной. И тем не менее бренд Народного фронта используется исключительно для решения проблем, связанных с эффективностью государственного аппарата. Возможно, это и правильно, не стоит повышать градус общественного возбуждения еще и политической актуализацией метафоры «фронта». Пусть «фронт» занимается проблемами «тыла», на которые легко махнуть рукой, пока все взоры обращены к событиям по ту сторону украинской границы. Но наш вопрос тем не менее остается открытым, за кого идти голосовать последовательным сторонникам Путина 14 сентября. И отсюда вытекает встречный вопрос, а не сочтут ли сторонники президента своим поражением, скажем, третье место ЕР на выборах Мосгордуму. С одной стороны, где сейчас Путин, а где – ЕР. А, с другой, все-таки будет неудобно. Особенно в нынешней не самой простой ситуации. В этих наших выборах есть что-то немного магическое – лидеру на них следует побеждать даже в том случае, если он в них не особенно и участвует. Просто ради спортивного интереса. Содержание темы: 01 страница #01. Борис Межуев.Народный фронт и кризис политической лояльности #02. Борис Межуев. Союзники по Армагеддону? #03. Борис Межуев. Выстрела в спину не ожидает никто #04. Борис Межуев. Победа и «победки» #05. Борис Межуев. Идеология третьего срока #06. Борис Межуев. Зачем приезжал Киссинджер #07. Борис Межуев. Политика в плохом смысле слова #08. Борис Межуев. “Мы покрасим мавзолей!” – новый номер несогласных #09. Борис Межуев. Как мы съели СССР #10. Борис Межуев. Информационные войны. Рецепт победы 02 страница #11. Борис Межуев. Хорошая номенклатура – плохая интеллигенция #12 Борис Межуев. Выборы №0: в Россию пришли праймериз #13. Борис Межуев. Миф о “всечеловеке”: Россия не даёт построить новый планетарный тоталитаризм #14. Борис Межуев. 9 мая – праздник, который родился заново #15. Борис Межуев. Славна Россия Трампами #16. Борис Межуев. Эффект Володина: праймериз против “игры в бисер” #17. Борис Межуев. Почему левые всегда проигрывают? #18. Борис Межуев. Брекзит как момент истины #19. Борис Межуев. Как важно быть культурным #20. Борис Межуев. Скучные выборы? 03 страница #21. Борис Межуев. Конкуренция против криминализации #22. Борис Межуев. В поисках 50 честных губернаторов #23. Борис Межуев. Строители горизонтали #24. Борис Межуев. По пути к Пятой республике #25. Борис Межуев. Тихое большинство #26. Борис Межуев. Разделение Кремля #27. Борис Межуев. Привет, Берлин! #28. Борис Межуев. Навстречу американскому Беловежью #29. Борис Межуев. Новый язык для эпохи глобального потепления #30. Борис Межуев. Рыцарь-монах 04 страница #31. Борис Межуев. И Ельцин такой молодой? #32. Борис Межуев. Владислав Иноземцев убеждает Запад пережить Путина #33. Борис Межуев. Тайное пусть станет явным #34. Борис Межуев. Апология Малого Народа #35. Борис Межуев. Никогда мы не будем белыми братьями #36. Борис Межуев. Между двумя Божьими людьми #37. Борис Межуев. Призыв к отступлению с града на холме? #38. Борис Межуев. Банальность тьмы #39. Борис Межуев. Присяга закрепит победу прокрымского большинства #40. Борис Межуев. Тень «Волшебной горы» 05 страница #41. Борис Межуев. После Трампа #42. Борис Межуев. Долгий сон Кайла Маклахлена, или проклятие техасской закусочной #43. Борис Межуев. Как демоны глухонемые… #44. Борис Межуев. Вызывающая предсказуемость #45. Борис Межуев. Мой педагогический выбор #46. Борис Межуев. От патриотического позитивизма к патриотической метафизике #47. Борис Межуев. Первомартовское послание: упреждение упреждающего #48. #49. #50. |
Союзники по Армагеддону?
http://izvestia.ru/news/593816
22 октября 2015, 23:09 | Политика О главном нерве той дискуссии, что состоялась на вершине Кавказских гор Александр Андреевич Проханов, выступая на одном из заседаний Валдайского форума, сказал, что когда он был в Донбассе, то с удивлением обнаружил, что это 17-я война, на которой он ему довелось побывать. И тут его осенило, что все эти войны — от той, что велась в далекой Никарагуа, до той, что происходила в Грузии, — составляют вместе как бы одну большую великую войну, войну, которая вот сейчас обретает свое предельное концентрированное выражение. Это, по его словам, такой бесконечно продолжающийся Армагеддон, и в нем зло и добро в конце концов обретут свой окончательный облик и сойдутся в одной последней схватке. И действительно, эта окончательная последняя схватка и должна происходить именно на Ближнем Востоке, — там, где и расположена долина Мегиддо, на которой в свое время египетский фараон разгромил иудейского царя и где в будущем силы света должны одолеть воинства Гога и Магога. Весь вопрос сейчас, однако, состоит в том, кем окажемся в этом столкновении мы и страны Запада — союзниками или же противниками по Армагеддону настоящего. Будем мы сражаться против общего врага — мирового терроризма, или же по случайности или недомыслию, столкнемся друг с другом в новой войне, которая неизбежно положит конец существующей цивилизации? Фактически именно об этом шла дискуссия все три дня Валдайского форума и, по существу, именно об этом говорил в своей речи на заключительном пленарном заседании президент России Владимир Путин. Казалось бы, слишком много оснований для того, чтобы не испытывать никакого оптимизма в отношении какого-либо всамделишного партнерства с крупнейшей державой Запада — Соединенными Штатами. Сразу же после фактического разрешения проблемы с иранской ядерной программой они осуществляют испытание системы ПРО — а ведь 10 лет мы слышали от их официальных лиц том, что эта программа нацелена против Ирана и его ракет. США не скрывают, что хотят сбросить президента Асада, да и сменить власть в России они не отказались бы. Наконец, как заметил Путин, отвечая на один из вопросов из зала, Россию и США разделяют в том числе и ценностные противоречия — русские ориентированы на высшие вопросы о добре и зле, люди Запада прежде всего чтут свой интерес. Увы, интерес диктует им сейчас одну простую мысль — без существования России им было бы легче жить. Во всяком случае, им так наивно кажется. Путин удивительным образом сочетал в своей речи жесткость, т. е. акцент на признание ценности силы, и мягкость - указание на необходимость вести диалог со всеми заинтересованными сторонами, для того чтобы эту силу по возможности не применять. Это сложное сочетание - то, чего так сильно не хватает Америке. Там всё очень поляризовано. Либо ты сильный, с мускулами, либо слабак. Либо «голубь», либо «ястреб». Путин — не «голубь» и не «ястреб», точнее, он вообще вне этих ложных американских категорий. Когда надо, и если надо, можно и нужно врезать первым, но лучше, гораздо лучше избежать выяснения отношений и решать все трудные проблемы с помощью договоренностей. Само это разделение на «ястребов» и «голубей» не про российского лидера. Мне в самом конце форума удалось задать Президенту вопрос, насколько подходит лично ему разделение на «голубей» и «ястребов», Путин ответил, разумеется, не подходит: «мы, конечно, голуби, но крылья у нас твердые». Думаю, этот афоризм – тоже в определенной степени итог Валдайского форума. И вот тут стоит упоянуть еще один важный подспудный сюжет произошедшего мероприятия. Со среды, когда уже стало известно о переговорах Путина и Асада в Москве, в зале Валдайского форума и в его кулуарах дебатировался один вопрос, каким может стать формула политического разрешения сирийского конфликта. Многие зарубежные эксперты, вслед за патриархом американской дипломатии Генри Киссинджером, имя которого со всем возможным почтением много раз поминали во время заседаний, высказывались в том смысле, что лучшим вариантом был бы раздел Сирии, условно, по боснийскому сценарию. Асад остался бы лидером некоей гипотетической алавитской части, сунниты получили бы другую, центральную, часть территории страны, пограничные с Турцией районы отошли бы курдам. Возникла бы своего рода конфедерация с четко очерченными границами. И Путин, и глава парламента Ирана Лариджани, который также был спикером на финальной сессии, однозначно отвергли этот сценарий, хотя как будто он был скорее выгоден России. Мы сохранили бы базу ВМФ в Тартусе, кусок суши на Ближнем Востоке, находящийся под нашим контролем и нашей защитой. Но, как сказал Президент, Россия не руководствуется только и исключительно интересом, как прагматичные США. Разделенная, расколотая Сирия была бы ввергнута на долгое время в серию бесконечных непрекращающихся войн между религиозными группами, и это было бы на руку мировому терроризму, который свил бы свое гнездо на территории двух рухнувших в бездну хаоса государств. Поэтому мыслим и допустим иной вариант — политический союз Асада со всеми группировками, в том числе военными, кто готов направить оружие против ИГИЛ. Чтобы в будущем создать новую и справедливую Сирию без тех, кто готов резать голову иноверцам и иноплеменникам. Асад, как подчеркнул Путин, уже дал согласие на такой диалог. Вопрос — к оппозиционерам и особенно к их зарубежным покровителям. Готовы ли они? К тому, чтобы из врагов наконец стать союзниками. Союзниками по Армагеддону. Тем, кем мы были на Эльбе и можем вновь стать на Евфрате. Как писал великий русский поэт Осип Мандельштам в 1916 году, во время Первой мировой: И умудренный человек Почтит невольно чужестранца, Как полубога, буйством танца На берегах великих рек. "Умудренные" люди на сочинском Валдае спорили о войне и мире, надеясь, что другие люди в Вашингтоне, Лондоне, Эр-Риаде и Анкаре их услышат. Будем надеяться, что они слышат и, вопреки евангельскому восклицанию, «внемлют». От того, какую сторону в Армагеддоне настоящего они займут, зависит слишком много. Дай Бог, мы снова будем союзниками. |
Выстрела в спину не ожидает никто
http://izvestia.ru/news/597063
24 ноября 2015, 19:51 | Политика | О том, к чему стоит готовиться, если преступление окажется безнаказанным Совершено международное преступление — совершено при отягощающих обстоятельствах. Ответственный признал содеянное, но не то что не принес извинения, а, кажется, даже гордится своим поступком. Россия в последнее время делала всё возможное, чтобы избежать конфликта с Турцией: провластные СМИ в основном хвалили Эрдогана, старались не говорить о незаконной торговле нефтью с запрещенным на территории России ИГИЛ, молчали о поддержке правящей партией в Анкаре «Братьев-мусульман» в Египте и крымско-татарского «Меджлиса» на Украине. Сдерживались, когда шла речь о тех, кто более других мог быть заинтересован в провале сирийской операции российских ВВС и кто, судя по всему, предпринимал самые разнообразные усилия, чтобы нанести России максимальный ущерб. Российская дипломатия проводила многовекторную политику, стараясь без необходимости не ссориться ни с Израилем, ни с Саудовской Аравией, ни с Египтом. Турция вообще рассматривалась чуть ли не как приоритетный торговый партнер, хотя наши внешнеполитические интересы расходились решительно по всем направлениям — по Сирии, по Египту, наконец, по Крыму. Тем не менее мы пытались не дать Эрдогану повода считать нас противниками. Однако турецкий президент, выигравший наконец парламентские выборы и расчистив себе дорогу к суперпрезидентству, решил, что настало время действовать решительно. Запад в случае чего прикроет спину. Да, Обама явно не любит Эрдогана, но, надо признать, Эрдоган тут не исключение — он не любит и саудовских шейхов, и Асада, и Нетаньяху, и Путина. Обаме куда приятнее иметь дело с послушными европейцами. Однако, что бы ни думал Обама, Турция защищена коллективным договором о безопасности со странами Североатлантического блока. Ударить по Турции означает ударить по НАТО. Это значит, что Анкаре можно делать, что угодно: спонсировать исламистов в Египте, торговать нефтью с ИГИЛ, сбивать российский истребитель, да еще хвастливо в этом признаваться. Мол, нет, это не ошибка, это наших рук дело. Попробуй ударь, за меня заступится почти целый мир. Читайте еще: [Норвежский политолог считает, что Турцию нужно исключить из НАТО] Норвежский политолог считает, что Турцию нужно исключить из НАТО В то время как остальные члена альянса воюют против «Исламского государства», Турция стоит в стороне и даже запрещает пересекать свою территорию Это на блатном языке, кажется, называется словом «отморозок» — преступник, творящий что-угодно, зная, что за него в случае чего вступятся авторитетные кореши. Кореши пока раздумывают, как им поступить с отморозком. НАТО собралось на совещание, там обсуждают ситуацию, вырабатывают оптимальное решение. Если укажут отморозку на его место, призовут к ответу, нет проблем — Россия сможет продолжить борьбу с ИГИЛ, а коалиция с Западом в этой борьбе даже укрепится. Как будто какие-то соответствующие сигналы в пользу такого разрешения ситуации есть, вот «Меджлис» неожиданно распорядился (так в информационном сообщении) прекратить энергетическую блокаду Крыма. Может быть, западные союзники дали понять своим друзьям, что они зашли слишком далеко. Но, с другой стороны, Пентагон уже фактически умыл руки, мол, разбирайтесь сами, хотя правонарушения, мол, как бы и не было. Итак, если Запад осудит Эрдогана за сбитый истребитель, тогда восстанавливается статус-кво. План А работает. А если нет и, скорее всего, нет? А если и это не конец? Если у России план Б на этот случай? Готовы ли мы в этом неблагоприятном случае выбрать жесткий изоляционистский курс? Без крайностей, без ненужного пафоса, но твердый и недвусмысленный? Без нынешнего бархата, когда почти в каждой телепрограмме благоухают своими ядовитыми испарениями пресловутые сто цветов? Когда представитель МИДа говорит об отсутствии у нас ценностных противоречий с Западом, а руководитель главного пропагандистского ресурса, вещающего на заграницу, признается, что наши расхождения с США сродни расхождениям между двумя штатами в самих США? Нет, мне лично нравится этот бархатный мир, я отнюдь не горю желанием его потерять. Мне лично здесь комфортно. Но если Россия уйдет из Средиземноморья, признаемся, она едва ли уместится в Минский формат, а это значит, что эта слабая надежда на «оттепель» в российско-европейских отношениях сменится такими «заморозками», по сравнению с которыми нынешний климат покажется просто курортным. Каким он и является на самом деле. Не хочется расписывать будущие ужасы, и так невесело. Но очевидно, что Запад должен быть так же заинтересован в нашей нынешней «разрядке», как и Россия. Увы, лидер Запада — США — это пока умело скрывает. А зря. Мы видим, что европейские страны, например Франция, относятся к этой ситуации не столь беспечно: французы понимают, что если Россия уйдет со средиземноморского фронта борьбы, американцы придут далеко не сразу. Они будут продолжать кружиться в трех соснах, разыскивая среди боевиков-джихадистов оппозиционеров, искренне преданных идее демократии. Пока американцы будут заняты любимым делом — поиском демократов в стане исламистов, дамасский режим действительно рухнет и вместе с серией новых геноцидов на Ближнем Востоке развернется борьба титанов: группировок, ориентированных на Турцию, на Саудовскую Аравию и на Катар. Это я не говорю уже об Иране, который, конечно, будет героически защищаться от региональных хищников. Между тем на нефтедолларах будет вызревать и новоявленный террористический «халифат», который рано или поздно поставит Север Средиземноморья на колени. Если, конечно, западные страны не вспомнят заветы Уинстона Черчилля и не станут травить народы Юга Средизнемноморья отравляющими газами, а то и чем похуже. А Россия? А Россия будет смотреть на этот кровавый ужас с ледяным равнодушием. А любители и знатоки европейской музы, возможно, будут с долей меланхолии вспоминать стихи проклятого немецкого поэта: Что нам Тирренское взморье, Что нам долина олив — Средиземноморье, Исчерпанный мотив. Влага из горла кратера Вылита навсегда, Пусты под небом Гомера Белые города. |
Победа и «победки»
http://izvestia.ru/news/599696
17 декабря 2015, 22:15 | Политика | О том, почему президент РФ и оппозиционные журналисты играли на пресс-конференции в разные игры Ежегодная декабрьская пресс-конференция российского президента — это в определенной степени сеанс одновременной игры лидера страны с представителями медиасообщества. Наиболее отвязные журналисты загодя готовятся к этом мероприятию, придумывают свои каверзные вопросы, надеясь, что президент на чем-нибудь споткнется, не найдет, что ответить, допустит случайный промах. Признаюсь, я в силу природного консерватизма только в этом году освоил Twitter. Постоянно следя за Twitter-лентой в течение пресс-конференции, я впервые увидел в реальном времени процесс Twitter-управления. Вот Екатерина Винокурова пытается обратить на себя внимание ведущего, наконец ей дают слово, она произносит свой вопрос. И — о ужас! — лидеры оппозиции оказываются недовольны этим вопросом, и один из них посылает ей в Twitter свое фи: мол, нельзя было давать Путину возможность уходить от ответа, нельзя было разбрасываться по кейсам, надо было сосредоточиться на чем-то одном. Выполняя волю вождей оппозиционеров, ошибку быстро исправляет Алексей Соломин из «Эха Москвы». Тот задает вопрос в согласии с полученными рекомендациями и мгновенно заслуживает восторженное «браво» от главного оппозиционера. Ага, удалось, попали в цель. Если со стороны Путина это именно игра гроссмейстера в шахматы с перворазрядниками на нескольких досках, то журналисты навального пула как будто играют в морской бой. Ранен! Убит! Попал в молоко! Катя сказала про «элитку»! Молодец, Катя! Катя дала Путину уйти от ответа про Чайку! Мимо, Катя! Конечно, Катя молодец в том смысле, что надо задавать острые вопросы, — это вообще-то долг журналиста. И больных тем для обсуждения более чем много, что уж говорить. Только, кажется, президент был в этот раз не в настроении играть в морской бой. Произошло слишком много важного за этот год, в самые последние дни, и произойдет еще слишком много важного, и не следует тратить время на то, чтобы соперничать с журналистским сообществом. Что же произошло и что еще произойдет? Россия в тяжелейших условиях выиграла, если не выиграла вполне, то свела к очень выгодной ничьей геополитическое противостояние с Западом, которое по идее просто не могло не кончиться для нашей страны трагически. Однако не кончилось. Россия с большим трудом добилась согласования своих действий с США на Ближнем Востоке: судя по всему, американцами будет внесена на СБ ООН резолюция по Сирии, которая будет учитывать в том числе российские интересы. Там будет определен план действий по урегулированию сирийского конфликта: очевидно, урегулирование стало возможным в силу того, что США отказались от требования досрочного ухода президента Асада. Будет новая Конституция, будут новые выборы, на них, по всей видимости, могут победить в том числе и союзные России силы. Далее, Украина явно признана Западом в качестве нестабильного и предельно неустойчивого государства с коррумпированным руководством. После того как МВФ назвал долг Киева перед Россией суверенным, Украина имеет все шансы стать государством-банкротом. По-хорошему, для решения украинских проблем тоже нужны соответствующая резолюция ООН, новая Конституция, новые президентские выборы. Но, скорее всего, там в верхах начнется какая-то новая заварушка с неопределенным исходом. Очевидно, что и на этом дипломатическом фронте у России значительные успехи. Положение в экономике, безусловно, невеселое, и весь новый год нам наряду с выборами придется разгребать все экономические завалы. Президент фактически положил конец разговорам о каких-то зазорах и трещинах в исполнительной власти и однозначно взял ответственность за кабинет. Это означает по сути чрезвычайную ситуацию. Политические противоречия временно выносятся за скобки. Похоже, выборы будут лишены особой интриги: власть попытается выступить на них максимально сплоченной и интегрированной. Кажется, впервые за 2 года внешняя опасность перестала быть критической. Можно наконец заняться внутренними делами, можно заняться экономикой. И тут еще два момента. Путин очень внимательно изучил природу основных социальных волнений последнего времени — так, он фактически отменил налог на фуры, столь озаботивший дальнобойщиков, признав вместе с тем, что значительная их часть продолжает пребывать в теневом бизнесе. Вместо дополнительного налога — обязательная легализация. И, что немаловажно, он недвусмысленно поддержал концепцию развития Севастополя, предложенную законодательным собранием этого субъекта Федерации, сказав, что нет ничего плохого в желании создавать в этом городе и сопредельных к нему территориях «Силиконовую долину». Сторонники Алексея Чалого, впрочем, скромно называют эту идею «приборостроительным кластером». Неважно даже, насколько реалистичен этот проект, важно, что люди с какой-то позитивной, хотя и зачастую кажущейся фантастической инициативой, похоже, пробили брешь бюрократического равнодушия и добились понимания верховной власти. Заметим, что Путин сказал, что Центральный банк будет внимательно относиться ко всем перспективным бизнес-инициативам. Льготный кредит будет, возможно, гарантирован тем, кто докажет, что они этого заслуживают. Уверен, если Россия и российская власть будет весь ближайший год действовать как единая команда, экономические проблемы нам удастся разрешить. Как в 2015-м удалось отчасти справиться с проблемами внешнеполитическими. И это будет наша очередная большая победа, и тогда на маленькие «победки» столичной медиакратии можно будет махнуть рукой и не обращать внимания. И тогда основной темой избирательной кампании 2016 года станет даже не экономическая, но именно кадровая политика — поиск людей, которым не страшно и, главное, не стыдно давать деньги. Те, кто сможет потратить их со смыслом. И если таких людей выявится много, если такие обнаружатся в каждом регионе страны, тогда, как подчеркнул президент страны, ставка рефинансирования постепенно снизится. Не знаю, может быть, именно в этом и состоит экономическая идеология Путина — и если так, то он сегодня впервые ее более или менее явственно обозначил и сформулировал. Я не уверен, что полностью разделяю эту слишком либеральную для меня идеологию. Но, кажется, я впервые стал понимать ее резоны. Будущее покажет, кто был прав в этом споре, Путин или его оппоненты слева. А медиакратия — она будет, как всегда, увлечена своими мелкими «победками» и, как всегда, останется в стороне. |
Идеология третьего срока
http://um.plus/?p=391
Март 4, 2016 В конце прошлого года на лотки московских магазинов была выброшена в больших количествах книга журналиста Михаила Зыгаря «Вся кремлевская рать». Зыгарь попытался изложить историю всего 15-летнего президентства Владимира Путина с позиции умеренного системного либерала. Для либерала первый срок ВВП представляет собой почти что «золотой век» русской истории, срок второй – «век серебряный», когда неприятные черты режима компенсировались многим хорошим, что оставалось от срока первого. Медведевская четырехлетка кажется Зыгарю досадным промежутком, полным ложных и необоснованных ожиданий, а вот последний, так наз. третий срок – срывом почти в полный негатив, тут хорошего стало досадно меньше, а плохого гораздо больше. Тут тебе и окончательная ссора с Западом, и режим санкций, и «духовные скрепы», и ставка на консервативное большинство – все, о чем не переставая пишут колумнисты на немалочисленных либеральных ресурсах. Моя личная история отношений с режимом прямо противоположна той, что представлена в книге Зыгаря. Я впервые голосовал за Путина на президентских выборах четыре года назад, 4 марта 2012 года. В 2000 году я голосовал против всех, в 2004 – за Глазьева, в 2008 не голосовал вовсе по причине утраты паспорта. В 2000 я ни при каких условиях не мог поддержать преемника Ельцина, в 2004 – надеялся на относительный успех гораздо более близкого мне по экономическим воззрениям Сергея Глазьева. В 2011 я полагал, что лучший исход тандемократии – это переход к парламентской республике при пролонгированном премьерстве Путина и президентстве Медведева. Но в марте 2012 года уже не было никаких сомнений – речь могла идти только о Путине. Было понятно, что в мае 2012 после инаугурации возникнет новый режим, и у него будут новые задачи. Из всех сил, которые тогда вышли на Болотную площадь и составили антипутинскую коалицию, ни одна – ни леваки удальцовского толка, ни национал-демократы, ни тем более либералы – не ставили государственный суверенитет в качестве приоритетного политического принципа. Все они были готовы пожертвовать суверенитетом ради чего-то другого более важного – социальной справедливости, русского этно-культурного доминирования, наконец, разнообразных прав и свобод, подлинных или мнимых. Удивительно при этом, что эти люди были названы «лучшими людьми России» теми политиками, кто еще недавно писал работы о «суверенной демократии». Не вызывало сомнений, что принцип государственной независимости России подвергнется ревизии в том случае, если путинизм будет исключен из спектра российских политических идеологий. Но в том то и проблема, что у нового режима по существу еще не было идеологии. Был только сам Путин, который в течение предшествующих четырех лет в основном занимался – и успешно – текущими хозяйственными делами, спасая в ручном режиме экономику России от последствий глобального финансового обвала. Идеологией – тоже небезуспешно — занимались другие люди, но в силу известных ведомственно-аппаратных перемен они не могли ассоциироваться с главой правительства. Путин должен был пойти на третий срок в первую очередь для того, чтобы заложить основу консервативного политического курса, устойчивого к любым переменам. В основе этого курса лежала попытка честного разговора с Западом — о том, чем теперь может быть Россия, что она может позволить делать по отношению к себе, а что позволить не может. Без начала такого разговора все остальные достижения, и в том числе либеральные экономические и политические реформы, оказывались лишенными прочного цивилизационного основания. О каком серьезном хозяйственном партнерстве с Западной Европой можно было говорить, если любой газовый или нефтяной контракт был политически уязвим, когда любое торговое соглашение могло быть брошено под нож карательных мер Запада против тех или иных якобы неправомерных действий России? Если любая НКО, спонсируемая из-за рубежа, могла быть превращена в орудие цветного мятежа против отечественной власти, слишком поверившей в идею национальной самостоятельности? Однако нельзя осуществить экономические преобразования, пока ты не понимаешь, на какой сегмент глобального рынка тебя пустят или не пустят более мощные игроки. Откуда тебя смогут вытеснить с помощью внеэкономического принуждения, невзирая ни на какое ВТО, какие отрасли народного хозяйства тебе просто не позволят развивать могущественные мировые элиты, в том случае, если ты будешь искать с ними взаимопонимания с позиции слабости. Точно также нельзя прийти ни к какой устойчивой политической модели, пока отсутствует определенность, какие вопросы государственной жизни остаются в компетенции национального законодательства, а какие передаются в международные инстанции? Все это пришлось в пожарном режиме пересматривать и переформулировать после драматического разрыва с Западом в 2014 году. Нельзя сказать, что в «третий срок» мы получили стопроцентно ясные ответ на вопрос, что нам делать позволено условиями глобальной игры, а что ни в коем случае не разрешено. В чем то мы уже Юпитеры, но в чем-то пока еще быки. Переход от положения к быка к статусу Юпитера пока не завершен. Отсюда и множество панических криков о сливах, сдачах и неприемлемых тактических отступлениях. Российской власти придется выслушать еще много упреков со стороны нетерпеливых радикалов с разных сторон политического спектра. Но очень важно понять другое. Враждебные политике «третьего срока» российские либералы сегодня в один голос кричат, что Путин после 2012 года поссорился с Западом, в первую очередь с США, что он противопоставил себя западному общественному мнению, разного рода нетленным ценностям. С внешней стороны так оно и есть, однако, как раз в нынешнем году было бы уместно взглянуть на ссору с Западом немного иначе. Россия поссорилась в «третий срок» Путина с той самой Америкой, против которой в период вот этих нынешних выборов восстало ее собственное население, которую отверг ее собственный избиратель. С Америкой, которая по ложному поводу вторглась в другую страну, превратила Ближний Восток в кровавую баню, которая опутала мир щупальцами транснациональных корпораций, Америкой, которая почти свела на нет свободу европейских стран и дикими миграционными императивами создала опасность благополучию ее граждан. Эту Америку сегодня отвергает не только Путин, ее отвергает сама Америка, хотя далеко не факт, что вот эта «внутренняя Америка» одолеет на время парализовавшего ее волю «хищного монстра». Но шанс на победу становится все более и более реальным. Поэтому «идеология третьего срока» – это не просто идеология цивилизационного самоопределения России, это путь к настоящему партнерству с Западом, которое обязательно состоится, если он сам обретет цивилизационную определенность, понимание своих собственных границ. Вопрос на сегодня состоит в том, как ориентировать эту мощную идеологию, пользующуюся поддержкой большинства населения, в том числе и для внутреннего развития страны. Перефразируя известное мотто Дональда Трампа, как сделать Россию снова великой, если под величием понимать не только и не столько силу, сколько способность к развитию. Но у консервативного курса пока еще имеются в запасе по крайней мере два года, чтобы дать ответ и на этот вопрос. А если судить по вчерашнему опросу ВЦИОМа, согласно которому, за Путина выборах 2018 года готовы отдать свой голос 74 % избирателей, едва ли у «идеологии», которую принес третий срок, будут серьезные конкуренты и после его окончания. |
Зачем приезжал Киссинджер
https://um.plus/2016/02/08/zachem-pr...l-kissindzher/
08.02.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2...h-639x1200.png На прошлой неделе одним из главных политических событий стал визит в Москву бывшего государственного секретаря США, знаменитого политолога и геостратега Генри Киссинджера. Киссинджер – фигура легендарная, его усилиями завершена вьетнамская война, за что он получил Нобелевскую премию мира, он добился открытия Китая и начала разрядки с Советским Союзом, в значительной степени его руками была остановлена большая война на Ближнем Востоке в 1973 году. Киссинджер в последние годы неоднократно приезжал в Россию, встречался с Путиным, у него явно приязненные отношения в российским лидером: в отличие от других американских экспертов, Киссинджер не сказал о Путине ни одного плохого слова. Он далеко не всегда, впрочем, соглашается с действиями российского президента, но никогда не прибегает к жестким эпитетам в его адрес. Наблюдатели начали спорить, с чем мог приехать в Россию американский политик, о чем он говорил с Путиным. Киссинджер провел встречу политических мудрецов, выступил с речью в открывшемся только что центре Примакова, поговорил с коллегами-международниками в Высшей школе экономики, дал интервью Сергею Брилеву. И речь Киссинджера, и его выступление были пронизаны несколько алармистскими тонами: отношения между Россией и США достигли критической точки, холодный конфликт может перерасти во что-то худшее. Рубио хотя и консерватор, но далеко не столь ортодоксальный, как техасский сенатор Тед Круз, и он точно более предсказуем: чем миллионер Дональд Трамп, фаворит этих выборов. После кокуса в Айове, когда рейтинг Рубио неожиданно вырос в три раза, у него появились некоторые шансы, и они весьма значительны, поскольку именно к нему благоволят самые богатые спонсоры республиканцев Главная мысль стратега состояла в том, что такую страну, как Россия, нельзя изолировать, отделить от мира, что она в любом случае останется глобальным игроком, хотя бы в силу величины своей территории. Изолированная Россия отнюдь не станет менее опасной для мира: стоит взглянуть хотя бы на действительно изолированную Северную Корею. Проблемы, которые есть между нашими странами, нужно пытаться разрешать, принимая во внимание всю разницу в подходах и в оценках тех или иных событий. Отметим два пункта речи Киссинджера, которые представляются ключевыми. Первый – это то, что при действующей администрации ожидать каких-то внятных шагов в плане разрешения имеющихся проблем невозможно. Речь, следовательно, идет о том, что сможет предложить России победитель избирательной кампании 2016 года. Киссинджер – республиканец и поэтому, он, скорее всего, наводит мосты между российской властью и возможным будущим победителем от своей партии. Трудно сказать, от кого именно – но легче предположить, что Киссинджер как самый именитый представитель внешнеполитического истеблишмента США склонен делать ставку на тех, на кого в этой гонке рассчитывает истеблишмент. То есть на бывшего губернатора Флориды Джеба Буша, губернатора Огайо Джона Кейсича или же губернатора штата Нью-Джерси Криса Кристи. Увы, на этих праймериз губернаторам не очень везет и, скорее всего, все умеренные голоса достанутся 44-летнему сенатору от Флориды Марко Рубио. Рубио хотя и консерватор, но далеко не столь ортодоксальный, как техасский сенатор Тед Круз, и он точно более предсказуем: чем миллионер Дональд Трамп, фаворит этих выборов. После кокуса в Айове, когда рейтинг Рубио неожиданно вырос в три раза, у него появились некоторые шансы, и они весьма значительны, поскольку именно к нему благоволят самые богатые спонсоры республиканцев. Думаю, однако, что и другие кандидаты не откажутся от советов и услуг Киссинджера по поводу того, что делать с Россией, когда волею судеб въедут в Белый дом. Потому что именно этот вопрос немедленно возникнет после счастливого момента инаугурации будущего победителя, зимой 2017 года. Это сейчас вольно Рубио кричать о бесполетной зоне над небом Сирии и своей готовности сбивать российские бомбардировщики – очевидно, что в 2017 о рациональности этого призыва ему придется крепко задуматься. О чем вообще можно договориться? В отношении Ближнего Востока, полагаю, разногласий будет не так много. Иранская сделка состоялась, и было бы безумием реально требовать ее пересмотра – это немедленно вызовет протест европейских союзников. В Сирии, кажется, все будет зависеть от военного успеха Асада: если он добьется значительных успехов, Киссинджер и близкие ему реалисты начнут говорить о том, что единственный путь решения сирийской проблемы – это разделение этого государства по секторальному принципу. Видимо, вслед за этим аналогичным образом придется поступить и с Ираком, предоставив какие-то серьезные отступные Турции за фактическую легализацию курдской государственности. По поводу Украины Киссинджер сказал в своей речи то, о чем обычно и говорят реалисты – включая вечного друга-оппонента Киссинджера, бывшего советника по национальной безопасности президента США Збигнева Бжезинского. Бжезинский сразу после госпереворота 22 февраля 2014 года стал писать о «финляндизации» Украины. Киссинджер выражается более уклончиво, но смысл по существу тот же: Украина должна стать таким нейтральным «мостом» между Западом и Россией. В дипломатии есть такой термин «государство-буфер» – то есть нейтральное пространство между двумя стратегическими полюсами, предохраняющими их от опасности прямого столкновения. Хватило бы ума Ангеле Меркель сказать о таком варианте до рокового февраля 2014 года, и глядишь, сегодня нам всем спалось бы гораздо безмятежнее. Однако Меркель тогда промолчала и не без причины. Скажи она это, ее тут же обвинили бы в каком-нибудь пакте Молотова-Риббентропа, в том, что она сдает земли, населяемые свободными европо-ориентированными народами, в орбиту российского геополитического влияния. И что это за «двойной подход», прокричали бы ей, – почему Прибалтике можно стать частью ЕС и НАТО, а Украине с Молдовой нельзя? Почему интересы России следует ставить выше волеизъявления жителей соседних с ней стран? Сегодня на все эти вопросы хотя бы имеется один весомый ответ – да именно по той причине, что страны эти расколоты и далеко не едины в своем стремлении покинуть зону влияния России и влиться в западный мир. До Русской Весны 2014 года любое указание на этих «иных» украинцев сопровождалось отмашкой – там за Россию одни купленные ею олигархи, которых мы легко перекупим. В некоторой степени именно это и произошло, олигархи были перекуплены «печеньками» Виктории Нуланд, но простые люди все равно восстали и заявили о желании быть с Россией. Теперь у холодных реалистов типа Киссинджера гораздо больше оснований для спора с их оппонентами, демократическими фундаменталистами. Но, увы, проблема в том, что одного языка реализма для обеспечения диалога мало. Ведь оппоненты – неоконы или же либеральные «ястребы» – тут же скажут реалистам, а на каком основании Россия претендует на особое к себе отношение? Запад – это понятно что такое, это передовая наука, право, демократия, социальный пакет для беженцев. А что такое Россия? Голая сила и ничего более. Почему Запад должен перед ней прогибаться? Ссылка на благоразумие может сработать, а может и не сработать. Благоразумие ведь предполагает «умиротворение» горячего оппонента, а «умиротворение» – это у нас, как известно, Чемберлен. Едва ли Крузу и уж тем более молодому и горячему латиноамериканцу Рубио захочется прослыть Чемберленом. Значит, нужно что-то еще помимо благоразумия, требуется какой-то еще идеологический мотив, который позволит оправдать создание нейтральной буферной зоны, предположительно Трансчерноморской, от Тбилиси до Кишинева. Тут нужно еще что-то помимо уступок в духе реал-политик – нужен новый язык международной политики, в котором эти уступки могут быть представлены как необходимые действия, осуществленные в соответствии с самой природой вещей. Проще говоря, нужен язык цивилизационной геополитики. Его уже пытался предложить американскому истеблишменту покойный политолог, автор «Столкновения цивилизаций» Сэмюэль Хантингтон. Однако подход Хантингтона не допускал и не предполагал никаких буферных зон – все должно было быть четко поделено между различными цивилизациями по конфессиональному принципу. По логике Хантингтона, Россия как ядровое государство православной цивилизации должна была контролировать не только Украину и Грузию, но даже Румынию с Болгарией. Расширение НАТО на Восток погубило хантингтоновский проект, но, кажется, теперь его можно возродить в какой-то модифицированной версии, в которой допускалось бы создание таких нейтральных, лимитрофных, межцивилизационных зон. Увы, боюсь, что другого варианта просто нет. Или новая американская администрация увидит в России иную цивилизацию со своим особым ценностным кодом и своими особыми историческими правами, или же она будет считать ее просто объектом для атаки. И сегодня нам и американцам нужно оставить идиотские теоретические споры о том, какими такими социально-культурными преимуществами обладает наша страна, чтобы считаться особой цивилизацией, и понять, что язык «цивилизационной геополитики» – это политес выживания Европы, это лексикон дипломатической корректности, который позволит нам не свалиться в Третью мировую войну, тем более, как правильно намекнул нам Киссинджер, ее опасность сегодня велика как никогда. |
Политика в плохом смысле слова
https://um.plus/2016/02/20/politika-...-jetogo-slova/
20.02.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2...by_meia013.png В самом конце 1990-х и особенно в начале нулевых в политологических и около-политологических кругах возникла новая мода. Мода на расширение объема понятия «политического» и круга тех субъектов, которые подпадают под категорию «политических акторов». Мода пришла, разумеется, с Запада – и пришла она сразу из двух альтернативных источников. С одной стороны, апологеты так наз. экономической глобализации, выхода бизнес-компаний за национальные рамки и их распространения по всему миру, стали говорить, что национальное государство себя постепенно изживает, что наступает время не только транснациональной экономики, но и транснациональной политики, а это значит, что все существующие партии можно отменить за ненадобностью, поскольку все дела все равно будут решать в своих кабинетах какие-нибудь Рокфеллеры, Соросы и Биллы Гейтсы. Это была одна очень модная тогда точка зрения, и в ее обоснование некоторые эксперты любили ссылаться на некоторые действительно интересные исследования, типа книги голландского политолога Хендрика Спрюйта «Суверенное государство и его соперники» 1994 года, в которой речь шла о том, что эпоха территориального государства имеет свое конкретное начало – в Вестфальскую эпоху – и, соответственно, будет иметь свой конец. Как ранее действовали на международной сцене разные религиозные ордена, ганзейские купеческие братства, монашеские союзы, так вот и в нынешнюю эпоху постмодерна будут преобладать всякие транснациональные игроки с их собственными представлениями о благе человечества. Я огрубляю, конечно, но речь шла примерно об этом. С 1999 года, однако, идея глобализации «политического» получила весомое подкрепление, как ни странно, от противников глобализации. Тогда, кто помнит, был расцвет движения антиглобалистов, которые устраивали свои шумные митинги по всем городам, где только происходили мероприятия разных неприятных организаций, типа ВТО, Большой семерки и прочих клубов мировой элиты. Антиглобалисты говорили, что силы транснационального капитала следует подчинить силам столь же глобального гражданского общества, за которыми по этой причине надо законодательно закрепить какие-то особые права на уровне национальных государств. Немецкий политолог Клаус Леггеви сказал даже, что транснациональные НКО должны обладать такими же правами в рамках всех национальных политий, какие имеют действующие в их рамках политические партии. В общем, это была такая общая мода на постмодерн в политике. Причем в какой-то момент в России, по крайней мере, стало совершенно непонятно, кто у нас глобалист, а кто антиглобалист, поскольку глобалисты и антиглобалисты публиковались в одних и тех же изданиях и призывали по существу к одному и тому же – к уменьшению влияния и власти национального государства. Из этого же источника возникла и мода на НКО – типа вот такие организации «третьего сектора», спонсируемые неизвестно кем неизвестно откуда, они и должны, согласно логике исторической неизбежности, рано или поздно вытеснить все устаревшие политические партии, задать новую общественную повестку, вообще переформатировать политическое поле и создать новую Россию. И не только Россию, но вообще новый прекрасный мир, в котором больше не будет либералов и консерваторов, а будут одни только сторонники «открытого общества» – неограниченной миграции идей, умов и капиталов. Как это часто бывает, левые антиглобалисты охотно шли на союз с правыми глобалистами, и все они дружно доказывали одну непреложную истину – что вестфальская эпоха уже померла, и поэтому политической деятельностью следует называть не то, чем занимаются скучные, никому уже давно не интересные партии, а то, чему посвящают свое время разного рода общественные организации, желательно транснационального происхождения. Опять же я вынужденно огрубляю, но предлагаю просто пролистать журнал «Неприкосновенный запас» годов эдак 2002-2004, издаваемого Ириной Прохоровой, обнаружить там публикации вышеупомянутого Клауса Леггеви, другие лево-правые тексты в защиту аналогичных идей, чтобы убедиться в полной обоснованности этой ретроспективы. Должен также сказать, что мне в тот момент казалось, что российская власть верит в правоту этих транснациональных представлений, и для нее самой вся наша национальная политика представляет собой что-то глубоко провинциальное по отношению к серьезным транснациональным играм, совершающимся на каком-нибудь Давосском форуме. О чем там спорит партия «Единая Россия» с КПРФ – это волновало по большому счету только представителей этих партий. А вот что творится за кулисами разных экономических саммитов, вот это было интересно всем, кто обладал или хотел обладать реальным влиянием. Все бы так и шло гладко и беззаботно, если бы не «оранжевая революция» 2004 года. А до нее – «революция роз» в Грузии, организованная и проплаченная фондом Сороса. Оказалось, что вся эта милая «транснационализация» имеет свою вторую, не столь симпатичную сторону, и состоит она в том, что если год за годом вкладываются неизвестно какие деньги в общественные организации, которые могут заниматься хоть разведением кроликов, хоть обучением слепоглухонемых детей, рано или поздно возникает зависимость получателя денег от их безвозмездного дарителя, и эта зависимость в критический момент может сыграть свою политическую, даже революционную роль. Деньги – это всегда зависимость, и, увы, деньги – это почти всегда политика. Как только наше государство это поняло, оно постепенно начало вводить жесткие нормы регулирования НКО. Деятельность некоторых наиболее очевидных политических агентов типа того же Сороса была прекращена. В 2012 году появился термин «иностранный агент», он стал употребляться по отношению к тем НКО, которые занимаются «политической деятельностью». Когда возникла необходимость в 2015 году пересматривать прежний закон об НКО, начался спор о том, как эту «политическую деятельность» трактовать. И вот, любопытным образом: именно те люди, кто в начале 1990-х ратовал за максимально широкое представление о политике, теперь стали пытаться его максимально заузить, видя в политике исключительно борьбу за власть партийно-парламентскими средствами. На первом план в качестве лоббиста этой политики «в хорошем смысле слова» вышел кудринский Комитет гражданских инициатив, экспертом в котором состоит та же самая Ирина Прохорова. Полагаю, однако, что статусом «эксперта» дело не ограничивается, и неформальное влияние сестры Михаила Прохорова на деятельность этого Комитета в целом отнюдь не нулевое. Казалось бы, налицо парадокс, вы же сами нам десятилетие назад говорили, что вся наша партийная система – безнадежное старье, а настоящая политика рождается из борьбы, условно говоря, Greenpeace c British Petroleum, в силу чего надо открыть границы и для той, и для другой организации. Почему же теперь вы сводите политику исключительно к поддержке КПРФ на выборах в Тульской области? Понятно, однако, что проблема не решается установлением системы закрытости, как то предлагают некоторые представители системных партий, которым, конечно, выгодно полное устранение всех несистемных конкурентов. Государство не может поддерживать все некоммерческие инициативы и следить за деньгами, поступающими в каждый карман. Но какое-то более расширительное толкование «политического» все-таки необходимо – ясно, что это «политическое» рождается не только там, где ему предписано рождаться национальной Конституцией. Если я, получая иностранные деньги за что-нибудь совсем не связанное с политикой, тем не менее занимаюсь на регулярной основе агитацией против власти, едва ли будет ошибкой предположение, что на самом деле деньги мне поступают именно за это занятие, а не за посильный вклад в литературоведение, например. Где есть деньги, там всегда есть политика. Всегда есть место подкупу, коррупции и так далее. На этом ведь и сломались антиглобалисты – они не нашли для себя чистых денег, а ведь если ты хочешь влиять на мировые дела, ты должен пристроиться к какой-нибудь одной из транснациональных мафий, если не к англо-саксонской, то, скажем, исламистской, на худой конец – к какому-нибудь латиноамериканскому наркокартелю. Это отвратительный во всей непреложности закон денег, которые всегда коррумпируют, извращают самые чистые помыслы и начинания. И вот глядя на всю эту грязную картину транснациональной глобализации с кочующими по всему миру преступными доходами, получаемыми из скупки краденого, торговли оружием, шантажа слабых запуганных правителей, я лично для себя делаю вывод, что, пардон, свои деньги чище. Лучше зависеть от собственной, более менее тебе известной и понятной, власти – со всеми ее известными недостатками, чем черт знает от кого. Но именно для того, чтобы настоящая реальная политика напоминала «политику в хорошем смысле слова» с выборами, представительством и согласованием интересов, следует вот эту грязную транснациональную политику взять под какой-то разумный и не слишком репрессивный контроль. А поэтому надо ее все-таки назвать своим именем. Не будем же мы называть «сексуальными отношениями» только то, чем занимается муж с женой с целью продолжения рода? Может быть, нам очень хотелось бы, чтобы под сексом понималось только это, но мы взрослые люди и мы знаем, что сексом очень часто и в последнее время чаще обычного именуется еще нечто совсем другое. Также и с политикой. Увы, она далеко не всегда то, чем ей следует быть, согласно закону. И хотя мы отказались от идеи узаконить эти неприятные аспекты политики, их тем не менее требуется как-то регулировать. Продолжая аналогию, выписывать своего рода «желтый билет» для легализации транснациональной политической деятельности. В том числе в целях ее защиты и безопасности. |
“Мы покрасим мавзолей!” – новый номер несогласных
https://um.plus/2016/03/12/pokrasim-...-nesoglasnykh/
12.03.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2016/03/779c1a.png 10 марта в славном городе Вильнюсе прошел Форум Свободной России. Несмотря на инцидент с российской группой тележурналистов, которую депортировали из Литвы как угрозу безопасности этой страны, заседания мероприятия можно было увидеть в прямой трансляции в Интернете. Я, увы, не нашел 10 марта времени для созерцания посиделок представителей «СвободоРоссии» и довольствовался записью. Что-то осталось за ее пределами, но, думаю, что я потерял совсем немного. Суть происходящего не сложно было схватить из отдельных реплик в ФБ участников Форума и той единственной, полностью просмотренной мной панели, где Кох, Чичваркин, Илья Пономарев, Илларионов и Каспаров обсуждали «Россию без Путина». Их мечтания о том, какой прекрасной во всех отношениях будет эта страна, напомнили мне один всем известный анекдот, который я в разных вариациях слышал с 1988 года. Тогда в нем шла речь о безнадежно запутавшемся в перестроечных делах Горбачеве, задумавшем воскресить Сталина. Сталин предложил Горбачеву расстрелять всех членов ЦК КПСС и перекрасить Мавзолей в зеленый цвет. Опешивший от такого поворота Генеральный секретарь спросил, а зачем Мавзолей-то перекрашивать, на что вождь невозмутимо ответил: «Я так и знал, что по первому вопросу разногласий не будет». В 1994 году Горбачева в анекдоте успешно сменил Ельцин, а членов ЦК КПСС – депутаты Государственной думы РФ. Последний раз я слышал этот анекдот в 2011 – тогда речь шла о Медведеве и, разумеется, о членах партии «Единая Россия». Я тогда как раз работал в структурах этой партии, и мне было не очень смешно. Однако рассказчики никогда не трогали Мавзолей, который во всех вариантах анекдота требовалось обязательно покрасить «в зеленый цвет». Участники Форума Свободной России исправили этот недостаток «бородатого» анекдота, предложив свои версии второго, заведомо абсурдного совета вождя. Гарри Каспаров посчитал, что «Россия после Путина», еще не оправившаяся от последствий его правления, должна быть лишена права на федеральное представительство: в стране следует оставить только региональные законодательные собрания, а вся полнота власти должна быть сосредоточена в руках революционной Директории. Эта идея показалась слишком сложной для Альфреда Коха, и он просто рекомендовал лишить безработных граждан, не платящих налоги, избирательных прав. Илья Пономарев отчаянно лоббировал на этом мероприятии идею бесплатных медицины и образования, наличие которых было бы в состоянии отучить россиян от державности, но не нашел поддержки у Евгения Чичваркина, который не мог взять в толк, почему обеспеченные, как он выразился, вылезшие из «болотной тины» люди, типа него самого, должны из своих кровно заработанных средств содержать «нищебродов». В общем, если Каспаров собирался на этой панели представить зрителям состав и примерный образ деятельности будущей Директории, то с этой задачей он прекрасно справился. У каждого из членов «директората свободной России» оказался в запасе свой собственный Мавзолей, который он клятвенно пообещал покрасить в зеленый цвет, в результате чего стало понятно, что «разногласия по второму вопросу» окажутся роковыми для будущих отцов-основателей свободной России. Кстати, метивший на этом мероприятии в Джефферсоны Альфред Кох высказал и много ценных внешнеполитических идей, в частности, признал «конструктивным» прозвучавшее в ходе какой-то из панелей предложение передавать сирийской оппозиции переносные зенитные комплексы для поражения российских бомбардировщиков. Однако при всем многообразии мнений по разнообразным сюжетам «обустройства» будущей пост-путинской России панелисты счастливо сходились в главном – в необходимости подвергнуть правящий класс нашей страны «люстрациям». Это совсем не страшно, восклицал Илья Пономарев, это же не уголовные дела, просто отстранение целого класса управленцев от участия в политической жизни на основании их соучастия в мероприятиях «преступного режима». Обращать внимание на то, что кроме, пожалуй, Каспарова, все остальные участники панели в разное время сотрудничали с «преступным режимом», выступали в поддержку его лидеров, занимали в этом режиме не самые маленькие должности, надеялись на его покровительство, получали от его представителей материальные средства в размерах, мягко говоря, превышающих максимально возможную заработанную плату, значит ломиться в открытую дверь. Это уже сказали все обозреватели, и панелисты, конечно, прекрасно понимали, что они услышат все эти доводы в ответ на свои предложения. Вопрос, зачем они это делали? Зачем был им нужен этот цирк, вызвавший насмешки и презрение даже в среде искренних противников нынешней власти? Кто был на самом деле главным объектом атаки «свободоросцев»? Думаю, вся эта свистопляска была рассчитана на нескольких, не присутствовавших на Форуме людей, главным из которых был лидер «Яблока» Григорий Явлинский. В отличие от вильнюсских героев, которые много рассуждали, как режим падет в результате тех или иных стихийных обстоятельств, Явлинский не стал рассчитывать на стихию, а решил пойти вместе со своей партией на выборы в Государственную думу. При этом он сделал целый ряд заявлений, не слишком приятных для уха «рукопожатной» общественности. Явлинский демонстративно отказался от финансовой помощи Михаила Ходорковского, его партия разработала проект нового референдума в Крыму для легализации в глазах международной общественности присоединения полуострова к России. «Яблоко» попыталось нащупать какую-то компромиссную линию и в вопросе закрепления итогов приватизации. Всё это нашей революционной «Директорией» было единогласно осуждено как отступничество. Весь смысл вильнюсских посиделок, похоже, заключался в обличении всякой компромиссной, умеренной линии в либеральном движении, которая могла бы принести ее сторонникам хоть какие-то голоса на выборах. Понятно, что предложения Илларионова отдать Украине не только Крым с Донбассом, но и Ростовскую область могут заинтересовать в России только психиатра. Впрочем, то же самое следует сказать и о почти всех предложениях других уважаемых спикеров. Но одно дело избиратели, а другое – целевая аудитория, которая живет в своем мире и ставит 1000 лайков очередному безумному посту Божены Рынской, в которой она, путая Литву с Латвией, но не экономя «русских эпитетов», повествует о том, как ей удалось украсть айфон у журналистов российской телекомпании. Целевая аудитория, настроенная в общем столь же агрессивно и бескомпромиссно, как и Божена, может заклевать любого либерала, который пойдет на компромисс с «преступной властью» или, еще того хуже, захочет понравиться так наз. «оболваненному избирателю». Целевая аудитория в этом смысле легко управляема, ее не так трудно натравить на любого оппортуниста и соглашателя, достаточно несколько раз в день из одних и тех же авторитетных источников сопоставлять и сравнивать на все лады Россию 2010-х и Германию 1930-х. Понятно, что этот вой не произведет никакого эффекта на Зюганова, Жириновского или Миронова, а вот на Явлинского, увы, произведет. У Владимира Рыжкова в свое время, после Валдайского форума 2013 года, был шанс создать какое-то центристское либеральное течение. Начался визг по поводу его вежливого общения с главой государства, и он поспешно отошел в тень. Однако почему радикалы так боятся, что их более умеренные коллеги пойдут на выборы? Что такого страшного случится с либеральной идеей в России, если пять-шесть ее твердых адептов будут сидеть в Государственной думе? В конце концов, и большевики имели в Думе свою небольшую фракцию, и сам Ленин считал, что те, кто этим оказался недоволен, был поражен «детской болезнью левизны», потому что фракцию можно использовать для пропаганды социалистических идей. Думаю, мы едва ли ошибемся, если предположим, что сторонники «свободной России» сегодня делают ставку на протестное голосование, на то, что люди будут отдавать свои голоса по принципу «чем хуже, тем лучше». А протестное голосование, как и в 2011 году, может стимулировать массовый уличный протест. «Нам не за кого голосовать на этих выборах, и мы лучше проголосуем за того, за кого нельзя голосовать». В 2011 году многие именитые либералы именно по этой причине голосовали за коммунистов. Понятно, что если желать протестного голосования и надеяться на то, что его итоги ужаснут власть, нужно любыми способами препятствовать появлению в избирательном списке тех сил, присутствие которых сделает подобный электоральный протест безосновательным. И вот ради этой задачи нужно сейчас визжать, орать всякую чепуху, нести откровенную околесицу – только чтобы запугать всех, кто ослушается вильнюсского штаба, некими не официальными, но, тем не менее, вполне ощутимыми санкциями. Посмотрим теперь, кто испугается и на это поведется. |
Как мы съели СССР
https://um.plus/2016/03/20/kak-my-syeli-sssr/
20.03.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2016/03/1483_900.png 17 марта 2016 года прошло четверть века с момента союзного референдума. Теперь когда минуло столько лет с тех поистине эпохальных мартовских ид, роковых для советского государства, часто бывает трудно вспомнить человеческую, повседневную сторону прошедших событий. Чем мы жили тогда, чем дышали, о чем думали, когда у нас на глазах гибла собственная страна и когда ее руководители делали отчаянные и в целом безнадежные попытки ее спасти. В том числе с помощью вот этого самого референдума. Сейчас мало кто помнит, что тогда в разного рода толковищах при обсуждении предстоящего голосования более всего говорилось о якобы некорректной формулировке, вынесенной на общенародный плебисцит, – о том, что сохранить предлагалось некую фантастическую «обновлённую федерацию равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности» (так звучало в формулировке). И этим все были очень возмущены, поскольку на всех углах в столице шептались о том, что если граждане все-таки решатся проголосовать за Союз, то Горбачев обязательно введет войска, и у нас будет «как в Вильнюсе». И поэтому, говорили тогдашние властители народных дум, голосовать за Союз ни в коем случае не надо, а надо вместо этого бороться за суверенитет РСФСР, в которой обязательно нужно будет реализовать программу рыночных реформ, желательно по программе Шаталина-Явлинского «500 дней». И для укрепления суверенитета России нужно непременно на том же референдуме поддержать введение поста президента РСФСР, ибо если этого не сделать, у коммунистов, окопавшихся в Верховном Совете РСФСР, появится возможность сместить Ельцина с поста его председателя и помешать ему облагодетельствовать россиян рыночными реформами. Вся эта ерунда кочевала из одной газеты и в другую. И центральные каналы телевидения, где после прихода Леонида Кравченко стало больше развлекательных передач и меньше политики, уже не могли повлиять на образ мыслей политизированного московского избирателя, который предпочитал верить «Московским новостям», «Курантам», журналу «Столица» и больше всего боялся, что Горбачев поступит «как в Вильнюсе». Но я сейчас хочу напомнить отнюдь не эту атмосферу национальной истерии, о которой было уже многое сказано, а как раз то, что ей видимым образом противостояло, но что тем не менее сыграло, думаю, еще большую роль в гибели СССР, чем демократические всплески ненависти к Союзу, которые, в итоге, все-таки оказались бессильны повлиять на выбор миллионов советских граждан. Граждане ведь как никак в большинстве своем проголосовали за федерацию. Мне помнится и другое. Многие, особенно молодежь, особенно студенчество ушли тогда с головой в свои частные дела, в свою частную жизнь, в лучшем случае – в освоение необходимых навыков собственной профессии, в худшем – в зарабатывание денег любыми путями, включая не совсем легальные. 1991 год мне помнится в первую очередь именно этим – таким всеобщим экономическим одичанием, которое началось в тот момент, как только была легализована частная коммерческая деятельность, и кооперативы получили право заниматься розничной торговлей. Следы этой розничной торговли стали видны по всей столице, в особенности около станций метрополитена, где началась бойкая продажа порнографии. У Пазоллини в фильме «Евангелие от Матфея» есть сильная сцена, в которой проповедь Иисуса среди своих учеников показана как малозначимое событие для большинства жителей Палестины. Какой-то проповедник что-то вещает кучке последователей на каком-то небольшом холме, а рядом едут повозки с сеном, пасутся козы, гуляют люди. Для большинства ушедших в свои частные заботы людей ничего не происходит, многим даже не суждено никогда понять, свидетелями каких событий космического масштаба им суждено было оказаться. Они проходят мимо Спасителя и не замечают того, что должно было стать смыслом их жизни. Может быть, это не совсем корректное сравнение, но вот для меня Советский Союз погибал именно таким образом. На эту гибель кроме сотни истериков никто не хотел обращать никакого внимания. Истериков волновало, чтобы Горбачев не ввел танки. Но большинство занималось совсем другими делами. Мои однокашники с честью признавались, что не знают, кто такой Ельцин. Любой интерес к политике, выходящий за пределы чистого заработка, вызывал в университетской среде какое-то нехорошее подозрение. «Зачем тебе все это нужно? Что ты можешь изменить и зачем вообще чего-то менять?» Лучшие из нас продолжали читать Хайдеггера, не замечая, что происходит за стенами библиотеки, другие уже подумывали о создании каких-то синдикатов для отмыва лихих денег. Впрочем, я так и не смог освоить ту науку, в соответствии с которой тогда делались миллионные состояния, и поэтому остерегусь выносить суждения по этому поводу. Телевидение действительно вовсю кормило трудящихся сомнительными развлекательными музыкальными передачами, где молодые люди женоподобного вида сменялись крутыми чернокожими парнями городских окраин с однообразными речитативами: в моду стал входить рэп. Российское кино сменило пафос «перемен» на мотивы черной безнадеги, которую не просветит даже луч свободы и демократии. Но пессимизм в плане общего дела странно сочетался с радостным оживлением в плане перспектив личного обогащения. Ельцин, Горбачев, шахтеры, демократы, КПСС, ДемРоссия – все это оставалось где-то на заднем плане времени, на первом были темные бартерные сделки, первый лихой навар, десять пропавших в Сибири вагонов, 140 канувших в неизвестность миллиардов, фальшивые авизо, паленая водка. Существует представление о том, что сила государства и прочность основ общества держатся за счет обывателя, которому нет дела до каких-то высоких смыслов и общих проблем, но который своим нутром заинтересован в том, чтобы жизнь оставалась такой, какой была прежде. На этом представлении основывается весь англо-саксонский консерватизм, который с того времени наши либеральные элиты пытаются безуспешно привить российским гражданам. Что говорят эти элиты устами своих идеологов? Уйдите в частную жизнь, займитесь накоплением денег, семейными заботами – это и будет ваш патриотический долг. Общее дело интересует только радикалов, настоящие, природные, консерваторы во все времена руководствуются лишь своими частными мотивами, будучи равнодушны ко всем призывам к морали и совести. Любой высокий пафос оставляет консерватора равнодушным. Уже 25 лет нас пытаются приучить вот к такому консерватизму частной жизни, и из этого ровным счетом ничего не получается. Все живое в консервативном лагере у нас заражено общим – национальным, государственным, религиозным – пафосом, консерваторы частной жизни всякий раз оказываются теми офицерами, которым никогда не удается собрать армию преданных сторонников. А все почему? Думаю, потому что у нас у всех где-то в глубине сознания хранится память о 1991 годе, когда все мы были погружены в свои мелкие личные заботы, кто-то мечтал о поездке за рубеж, кто-то грезил о собственной машине, кого-то более всего волновало место на товарно-сырьевой бирже – и никто в общем даже не отреагировал серьезно на то, что случилось в декабре этого года. Никто не вышел на площадь, никто не призывал к сопротивлению, почти никто даже не выступил с протестом в печати. На телевидении продолжали вещать демократические витии, красные директора приценивались к собственным заводам, интеллигенты запасались загранпаспортами для поездок в Европу, а простые люди дрались у пустых полок в магазинах, не зная, радоваться или опасаться предстоящего скачка цен. Судьба оставленных на произвол судьбы Крыма, Приднестровья, Донбасса мало кого в этот момент волновала. Сегодня, когда мы празднуем двухлетие возвращения Крыма на Родину, когда гордимся внешнеполитическими успехами страны, когда официоз говорит о патриотизме и любви к родному очагу столь же убедительно, как раньше говорил о верности европейскому выбору, в эти дни важно не забывать, что случилось с нами в далеком 1991 году, когда государство было побеждено не какой-то мощной революционной идеологией, а тем самым радикализмом частной жизни, который, в отличие от коммунизма и анархизма, способен пережить любой «конец истории». Потому и русский консерватизм, хранящий память о 1991 годе, всегда будет содержать небольшую примесь «общего дела» и видеть в «частной жизни» проблематичного и неверного союзника государственного порядка. |
Информационные войны. Рецепт победы
https://um.plus/2016/04/01/informaci...recept-pobedy/
01.04.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2...v_mezh_min.png Пресс-секретарь Президента РФ Дмитрий Песков недавно выступил с заявлением о том, что англосаксонские СМИ собираются развязать против России информационную войну, проплаченные журналисты готовят некий клеветнический вброс против нашей страны и ее лидера. Очевидно, что время до 2018 года будет нелегким, объявленная информвойна против России будет продолжаться. Сейчас некоторые мои коллеги пишут, что высокий рейтинг главы государства объясняется преимущественно фактором возвращения Крыма. «Посткрымский консенсус», «крымское большинство» – все эти слова вошли в обиход. Кажется иногда, что в третий срок Путина ничего и не было, кроме украинской истории и Русской весны. Что и говорить, после 18 марта 2014 года рейтинг Путина взлетел до небес и достиг своих рекордных высот. Но не будем забывать, что с марта 2012 по март 2014 года прошло два года, и за эти годы, когда еще никто не мог даже предсказать Русскую весну, рейтинг главы государства неуклонно возрастал, хотя, может не в геометрической прогрессии, но довольно определенно и внушительно. А начиналось то вообще все не очень хорошо. Перед декабрьскими выборами 2011 года рейтинг Путина, тогда еще премьер-министра, стал явно снижаться, достигнув, кажется, 40 с лишним процентов. Было заметно, что агрессивная кампания против «Единой России» – «партии жуликов и воров» – рикошетом бьет и по ее формальному лидеру, тем более что к этой кампании вынуждены были примкнуть и спикеры так наз. системной оппозиции. Было также ясно, что сентябрьскую рокировку на съезде «Единой России» не принял московский средний класс. Наконец, массовые выступления москвичей с протестом против итогов декабрьских выборов – казалось, они должны были воскресить в памяти митинги и массовые шествия весны 1991 года, после которых популярность Горбачева резко сошла на нет. Эта невольная ассоциация не радовала. Итак, третий срок Путина начался в очень и очень сложной обстановке, и на носу не было никакого Крыма, который мог бы позволить главе государства завоевать любовь и признание свыше 80 % населения. А была целая серия самых неприятных скандалов, типа дела Pussy Riot, которые прямо подрывали авторитет таких консервативных институтов, как Русская православная церковь, и опять же косвенно ударяли и по лидеру страны. А еще вспомним малопопулярную (согласно соцопросам) Думу, ослабленное после ухода путинских тяжеловесов правительство и, наконец, озлобленную против власти медиакратию, которая получила возможность говорить все возможные гадости. В общем, «плюсов» не было почти никаких, «минусов» очень и очень много, никакого Крыма не светило, а информвойна, между тем, была блестяще выиграна. За два года рейтинг главы государства вырос до прежних показателей, оппозиция была маргинализована и частично даже приручена, международный престиж российской власти к декабрю 2013 года был высок как никогда. В декабре 2013 на встрече с журналистами (той самой, после которой Путин объявил о помиловании Ходорковского) глава государства не получил ни одного острого вопроса, и возникло ощущение, что Фронда 2011 года окончательно разгромлена. Что явилось причиной этой неожиданной победы в информвойне? Почему тогда лоялисты победили, хотя их успех был отнюдь не гарантирован? Это нам важно понять сегодня, перед новым раундом боевых действий. У этого успеха были, на мой взгляд, две причины, два взаимосвязанных фактора. Первый был обусловлен новой динамикой во внешней и внутренней политике государства. Вернулись не только прямые губернаторские выборы, вернулась реальная конкуренция на этих выборах, что со всей наглядностью было продемонстрировано в Москве, где кандидат от оппозиции Алексей Навальный имел возможность набрать свои 27 %. Вернулась многопартийность. Власть больше не держалась за одну партию, требуя от нее побед во всех регионах и на всех местных выборах, победа коммунистов в каком-либо регионе перестала считаться политическим скандалом. Независимые люди, типа Евгения Ройзмана в Екатеринбурге или Галины Ширшиной в Петрозаводске, смогли одолеть на выборах сторонников действующих губернаторов. Началось обсуждение перспектив эволюции российской политической системы, к чему призвал, кстати, сам будущий глава государства на встрече с политологами в январе 2012 года. Разумеется, либеральная оппозиция ничего этого не замечала и только орала в один голос, что на страну надвигается сталинизм. Но в это, надо признать, уже никому не верилось. Реальность свидетельствовала об обратном. Во внешней политике дело обстояло еще лучше. США потрясали постоянные скандалы: то Сноуден что-то сообщит нехорошее о прослушках Ангелы Меркель, то Wikileaks опубликует очередное разоблачение. И пока ЦРУ за спиной Обамы устраивало очередную бойню в какой-нибудь ближневосточной стране, Путин и Лавров спасали мир в Сирии блестящей внешнеполитической инициативой, вызывающей рукоплескания людей, как говорили в СССР, «доброй воли» и скрежет зубов «акул империализма». А наша оппозиция по-прежнему продолжала проклинать все и вся и предсказывать сталинизм. Имидж России за два года был не просто восстановлен, он был практически создан заново. При всех понятных сложностях и трудностях, экономических в первую очередь. Имидж Путина был поднят на новую высоту. И этому не помешали неприятные обстоятельства его личной жизни, в частности, сообщение о его разводе. Кажется, даже наоборот. Но был и другой важный фактор победы лоялистов за эти два года. И о нем тоже не следует забывать сегодня. Прежняя система управления информационной политикой была серьезно деформирована в эти годы. И это оказалось безусловным благом. На страницах ультра-лояльных изданий я и мои коллеги могли писать практически чего хотели, не обращая внимания ни на какую конъюнктуру. Мы все поддерживали Путина, но это не означало, что мы поддерживали все, что делает власть. Я открыто высказывался против дела Пусси Райот, говорил о необходимости эволюции политической системы к парламентаризму и без большого энтузиазма писал о нашей дружбе с Виктором Януковичем, предсказывая, что может из нее последовать. Одни мои тогдашние коллеги говорили о необходимости «правых» реформ, другие настаивали на «левых». Мы составляли то самое «сложное большинство», которое только и могло противостоять однородному в своей звериной ненависти к режиму, «тоталитарному» меньшинству, явно управляемому талантливыми дирижерами. Мне кажется, это было важное обстоятельство нашей победы. Лоялисты образовали тогда то самое «multitude» (множество), о котором писали левые теоретики Майкл Хард и Антонио Негри как об образе нашего «сложного общества». Только «multitude» и может утвердить свой успех этом «сложном» обществе с массой разнородных интересов и ценностных предпочтений. Стоит редуцировать это «multitude» до простоты и однообразия, до того состояния, когда разные люди в разных СМИ будут говорить один и тот же плохо заученный текст, все «плюсы» немедленно обратятся в «минусы», все преимущества самой прекрасной политики немедленно окажутся утраченными. В любой информационной войне сегодня побеждает не большинство, не одноголосие, побеждает полифония, побеждает «сложный» человек. Тот, кем «сложно» управлять, кого нужно не заглушить криком, но ввести особой партией в общий оркестр. Потому что именно ему и верят. Верят тому, кто чуть промедлил с ответом, выискивая нужное и правильное слово, кто допустил частичную правоту оппонента в остром с ним споре, кто не ответил на возражения заранее отрепетированными ругательствами. А вот тем, кто вещает везде одно и то же и уж точно тем, кто боится сказать что-нибудь лишнее, вот им никто не верит. И боюсь, что в будущей информационной войне с англосаксами именно они то и окажутся бесполезны. |
Хорошая номенклатура – плохая интеллигенция
https://um.plus/2016/04/11/horoshaja...ntelligencija/
11.04.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2...for_robots.jpg Вчера российские СМИ очень горячо и шумно отметили День рождения лидера Яблока Григория Явлинского, которому исполнилось 64 года. Цифра совсем не круглая, но, видимо, возвращение Григория Алексеевича в большую политику стало для многих журналистов настолько отрадным фактом, что они не могли упустить повода обратиться к нему с теплым поздравлением, тем более в социальных сетях теперь это можно сделать публично. На протяжении всей почти четвертьвековой истории партии Яблоко эту партию вечно пытались с кем-то объединить, на ком-то женить. Женихов было много: поначалу – гайдаровский «Выбор России», потом чубайсовско-кириенковский СПС, наконец, на этих выборах в качестве главной интриги был представлен предвыборный блок Яблока с Демокоалицией, ведомой касьяновским ПАРНАСом. Яблоко всегда избегало объединений и альянсов, всегда катилось куда-то само по себе, но, судя по неуклонно уменьшающимся цифрам поддержки, оно, скорее, скатывалось под гору, чем летело наверх. Но, надо признать, совсем в яму оно пока тоже не закатилось, и вот теперь на думских выборах либеральный избиратель с ним связывает определенные надежды. Возможно, оправданные. Меня, однако, интересуют сейчас не столько перспективы Яблока сами по себе, сколько сопровождающие долгую жизнь этой партии призывы к ней с кем-то объединяться. В 1990-е эти требования звучали так: демократы должны объединяться. По существу, о том же самом говорят и нынешние сторонники союза Яблока и ПАРНАС. Но сейчас это требование более менее понятно: речь идет о единстве оппозиционных сил и той общей платформе, с которой они должны выступать. Может ли общелиберальная оппозиционность вмещать в себя национализм Навального, должна ли она быть совсем правой или все-таки чуть-чуть розовой? Менее ясно было, о чем могла идти речь в 1990-е годы, когда между Явлинским и условным Гайдаро-Чубайсом на уровне программном не было почти ничего общего. Какие такие демократы должны были объединяться? И почему только эти силы неуклонно назывались демократическими? Явлинский выступал против Ельцина, не поддержав ни Беловежские соглашения, ни Конституцию 1993 года. Гайдаро-Чубайс был двигателем и главным организатором того и другого. Явлинский ругал грабительскую приватизацию, Гайдаро-Чубайс был ее творцом. Но разговоры о необходимости крепить единство не утихали в 1990-е. Между тем, никто по моему всерьез не обсуждал в 1993-95 годах возможность какого-либо альянса Яблока и ДПР Сергея Глазьева – хотя последний в тот момент вроде бы чисто тактически был ближе Явлинскому, чем члены черномырдинского правительства. Если мы вместо слова «демократы», станем употреблять «западники», или «либералы», это нам немного поможет, потому что эти термины еще более туманны и расплывчаты в нашем языке, чем слово «демократы». Я вот по меркам XIX века безусловный западник – я за конституционный строй, против неограниченной власти и не очень верю в общинное землевладение. И, думаю, в патриотическом лагере не я один такой – но нас всех легко называют «почвенниками» и мы сами готовы возводить свою генеалогию к славянофилам, с которыми на уровне чистой теории вроде бы имеем мало общего. Тут есть еще что-то, какая-то важная черта, которая могла сближать Явлинского и Гайдара поверх самых очевидных политических и даже клановых расхождений, и, напротив, разделять того же Явлинского и, скажем, Константина Затулина, хотя последний мог говорить о демократии и народовластии еще более радикальные речи, чем члены Яблока. Мне кажется, истоки всей этой политической контроверзы уходят в конец 1970-х – начало 1980-х годов. Тогда в советском обществе выявилось два антагонистических класса, две враждебные друг другу силы, которые были вынуждены как-то сосуществовать вместе, но при этом испытывали друг другу чувства, соотносимые с сословной, если не расовой ненавистью. При этом идеологические мемы, используемые каждой из этих групп, могли быть самые разные. Одна из этих групп предпочитала называть себя «интеллигенцией», строить по этому поводу самые разные генеалогии, числя в своих родоначальниках то декабристов, то большевиков-ленинцев, то философов-«веховцев». Другая же группа никак сама себя не называла, однако «интеллигенты» чаще всего именовали ее не слишком приятным для уха словом «бюрократия». Или же подсказанным Михаилом Восленским понятием «номенклатура». Разделение этих групп, в том числе функциональное, было реальным. Конечно, к «интеллигентам» причисляли себя самые разные слои населения: артисты, писатели, юмористы, конферансье. Но все-таки в ядре этой группы находились люди, без которых советское общество не могло двигаться вперед – те, кто, входя в те или иные цеха интеллектуального производства, добывал «новое знание», создавал новый интеллектуальный продукт, который потом использовался в экономике, военной сфере и т.д. «Интеллигенты» могли говорить о себе что-угодно, что они наследники Чаадаева, Пестеля, Ильича, Мандельштама с Пастернаком, но бюрократия терпела их, потому что без их участия нельзя было создать водородную бомбу и вывести человека в космос. «Интеллигенты», между тем, хотели некоторой свободы от диктата «бюрократии», а диктат этот выражался в том числе в том, что «бюрократия» навязывала «интеллигентам» свой формат понимания «национальных интересов»: если ты бьешься над тайной атома, то, извини, тебе, наверное, не придется выезжать в капстрану. Ни в туризм, ни тем более в эмиграцию. Тебе придется слушаться бюрократа, потому что он знает, как надо Родину любить, а ты нет. И вот постепенно стало возникать явное раздражение этих двух классов по отношению друг к другу – более того, к моменту «перестройки» возникло такое ощущение, что оба класса хотят друг от друга окончательно избавиться. Собственно, это обоюдное устремление и похоронило социалистический проект. Каким же образом? Ну с «интеллигентами» было все понятно: они же читали Восленского, который им рассказал про то, как пришел злой бюрократ Сталин и установил власть «номенклатуры», которая с тех пор и не дает мыслящим людям дышать и жить свободно. Вот если бы можно было сбросить – в том числе с западной помощью – эту гнусную номенклатуру, то в стране тут же началась бы новая «пражская весна», распустились бы сто всевозможных цветов, на полки магазинов вернулись бы продукты, а наши ученые, поездив по миру, потрясли бы человечество новыми выдающимися открытиями. Вот, собственно, и исток тех взглядов, которые в 1990-е принято называть «демократическими», а сегодня чаще – «либеральными». Между тем, к сбросу своего прежнего партнера по реальному социализму, судя по всему, готовилась и «бюрократия». Ей надоело выглядеть чуть ли не в каждой модной кинокартине сатрапами и держимордами, и, главное, бюрократия прекрасно понимала, что «интеллигенция» только ищет повод ликвидировать ее как класс со всеми вытекающими из такой решимости последствиями, и ее представителям явно не хотелось повторения судьбы царских чиновников после 1917 года. Короче говоря, бюрократия также искала способ, как ей жить без «интеллектуального класса», и будучи, по правде говоря, исторически умнее «интеллигенции», она гениально воспользовалась теми рецептами, которые сама «интеллигенция» ей и прописала. Вы хотите рынка, капитализма, частной собственности, чтобы избавиться от нас – решили «бюрократы». Отлично, мы хотим ровно того же, но именно для того, чтобы избавиться от вас. От всей этой вашей науки, от бесконечного числа образованных умников, которые почему-то уверены, что именно они то и соль земли, и им принадлежит весь мир. Между тем, это вы не понимаете, а мы понимаем, что как только вы введете ваш любимый рынок, ваша наука и ваше образование немедленно станут самым скудным источником заработка, оттуда утекут все кадры, кто в колледжи Америки, кто в бизнес-структуры, а Россия будет преспокойно почивать на выручке от нефтегазового сектора, как она это и делала в брежневские годы, только без постоянного нытья с вашей стороны. Вот в общем и весь исток постсоветского бюрократического «патриотизма», такого черномырдинско-лужковского толка. Казалось бы, если ставить перед собой задачу создать в России какую-то более менее приличную партию, нужно выйти за пределы как «либерализма», так и «патриотизма», поскольку и то, и другое в этом контексте просто синоним глупости и отсталости. И невозможно выбирать путь развития, имея дело с двумя соучастниками одной цивилизационной катастрофы. И поскольку понимание этого обстоятельства появилось в общественном сознании уже в середине 1990-х, с того самого времени не прекращаются попытки создать что-то приличное на партийном поле. То есть создать партию «интеллигентов», понимающих, по меткому выражению нашего президента, что натворили их собратья, и партию просвещенных «бюрократов», также сознающих, как накосячили «бюрократы» менее просвещенные. Прежняя классово-расовая ненависть советского разлива оказалась непреодолимой: и в 1990-е умные «интеллигенты» готовились дружить с «интеллигентами» бешеными, потому что классовое единство было важнее общего понимания причин катастрофы. Потом было еще много всяких тактических альянсов, конъюнктурных сделок, обходных маневров, но по большому счету ничего особенно не поменялось. «Бюрократы» по-прежнему уверены в том, что без «интеллигентов» во власти им живется спокойнее, а там где они необходимы, их всегда можно развести как кроликов. «Интеллигенты» не сомневаются в том, что «бюрократы» им не дают дышать, то есть заставляют их Родину любить, тогда как интеллект не имеет своей Родины и потому должен развиваться там, где ему удобно и комфортно. Оттого то и ругает Григорий Явлинский в последних своих сетевых публикациях «многополярность» как цель нашей дипломатии: для «интеллигента» ведь полюс только там, где производятся новые открытия и рождаются лауреаты Нобелевских премий, а, похоже, таким местом нам более уже никогда не суждено стать. То есть так думает Явлинский. И его отчасти извиняет только то, что он в отличие от членов соседних деморганизаций понимает, что вина за эту ситуацию лежит в том числе и на его собственном классе. Но собственную вину не положишь ведь в основание политической программы. А что можно предложить собственному сословию, кроме еще большего движения в сторону глобализма. То есть не к восполнению многополярности военно-силовой многополярностью интеллектуально-научной, а напротив к отказу от всякой претензии быть центром чего бы то ни было. Речь, следовательно, идет о согласии на отсталость, а не о реванше в борьбе за интеллектуальное лидерство. А если такой цели у «интеллигентов» уже нет, то пусть лучше остается у кормила нашего сильного потрепанного в бурях корабля старая добрая номенклатура, которая по крайней мере не дает населению умереть с голоду и поддерживает мировой баланс сил. То есть ту самую многополярность, которая хотя бы оставляет нам шанс на то, что «земля российская» еще когда-нибудь снова будет рождать «собственных Невтонов» и «быстрых разумом Платонов». |
Выборы №0: в Россию пришли праймериз
https://um.plus/2016/04/21/vybory-0-...hli-praymeriz/
21.04.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2...0504_big-1.jpg Чужеватое словечко «праймериз» уже прочно обосновалось в российском политическом лексиконе. Теперь первичные партийные выборы ― это не только про далекую Америку, но и про нас с вами. 20 апреля 2016 года в ходе встречи с активом партии «Единая Россия» и видеоконференции с членами этой партии президент России Владимир Путин высказался о преимуществах новой системы праймериз, которая была взята партии на вооружение в этой избирательной кампании и уже привела к оживлению внутрипартийных дебатов. Путин сказал, что «праймериз станут «хорошим инструментом поиска перспективных людей, которые сделают первые шаги на предстоящих выборах и будут работать на благо общества». Иными словами, с помощью механизма праймериз может решиться давно назревшая проблема кадрового обновления ЕР, а, соответственно, и политического класса в целом. Когда Россия, еще в составе СССР, после стала демократией, она много заимствовала из американской политической системы: тогда в нашей стране появились должности вице-президента, государственного секретаря, помощника по национальной безопасности. Ничего из этого не прижилось на нашей почве. Но вот ласкающему слух американиста слову «праймериз», возможно, суждена иная судьба: праймериз сделали крайне интересными президентские выборы в США в 2016 году и можно надеяться, что они станут важной частью думской кампании в нашей стране. Хотя президент подчеркнул, что нам не следует слепо копировать зарубежные образцы праймериз, в которых слишком много лишней остроты и ругани, а сосредотачиваться на принципиальных и содержательных вопросах. Пока это удается, праймериз проходят без скандалов, во всяком случае в ЕР. Когда систему праймериз стали вводить в США, это поначалу вызвало положительную реакцию лишь у многочисленных лоббистов. Партийные активисты и свободная пресса выступали активно против. Они предрекали разгул коррупции и массовые манипуляции общественным мнением. В 1920 году праймериз проводились в двадцати штатах, но уже к 1936 году ― лишь в двенадцати. Обладающие правом голоса граждане, отождествлявшие себя с той или иной партией, в большинстве своем негодовали, что «каждый встречный-поперечный» может прийти, скажем, в Демократическую партию США и менять ее программу, ее лицо и ценности. Лишь к концу 1960-х годов стало понятно, что как раз очень важно, чтобы именно каждый имел такую возможность. В противном случае избиратель начинает попросту терять интерес к той партии, которую ранее поддерживал. Да и к выборам вообще. Причем это касалось всех возрастных категорий граждан. И несмотря на то, что партийные боссы и олигархические группы не оставляли попыток «всех купить и всё подстроить», вода праймериз неизменно точила камень истеблишмента. Почти все самое интересное, что случалось в политической жизни США за последние десятилетия, связано именно с практикой внутрипартийной демократии: приход к власти христианских правых и Рональда Рейгана, лишение Хиллари «неминуемой победы» на выборах 2008 года, захват Капитолийского Холма низовым Движением Чаепития… В этом политическом сезоне и вовсе происходят немыслимые ранее политические баталии в обеих партиях. Ну кем бы были Дональд Трамп и Берни Сандерс, если бы стали независимыми кандидатами или кандидатами от неких малых партий? Никем. А сегодня они возглавляют два самых значимых политических движения в США. Я бы хотел обратить внимание вот на какое обстоятельство. Летом 2015 года, когда процесс праймериз только начинался, Хиллари Клинтон и Джеб Буш уже считали, что финал они разыграют между собой. Благополучные (и циничные) избиратели из Федерального округа Колумбия, Нью-Йорка и Калифорнии на светских раутах позевывали и говорили: «Ну вот, я же говорил(а) ― ничего интересного. Давайте лучше о моде (бейсболе)». Вышло все, однако, по-другому… Жители Алабамы, Кентукки, Невады, Висконсина не согласились говорить «о бейсболе». И сказали свое веское политическое слово. Это ведь и их партии тоже. Получится ли у нас так же весело и мощно, как в Штатах? Почти наверняка. Уже на этих выборах в Государственную думу праймериз выполняют несколько важных функций – прежде всего, они, безусловно, привлекают внимание к выборам тех потенциальных избирателей, кто традиционно не принимает участие в голосовании. Разумеется, избиратель, самостоятельно выбравший своего кандидата из числа многих претендентов, будет заинтересован в том, чтобы на основных выборах именно он победил и прошел в Думу. Одно дело голосовать за малоизвестного тебе человека, рекомендованного тебе партией, другое дело голосовать за того, кого ты сам партии рекомендовал. Мы видим, что уже на этих выборах начинается поиск заметных людей. Все фигуры общенационального значения оказываются как бы «расхватанными» разными партиями – не все, правда, сами соглашаются проходить праймериз, но те, кто это все-таки делает и заручается поддержкой избирателей, получает большое преимущество. Через пять лет выяснится, кто из них оправдал надежды, а кто нет. И никому не удастся спрятаться за брендом партии – вот я был не заметен в Думе, а моя партия голосовала против повышения пенсионного возраста и за присоединение Крыма. Пока у российских думских праймериз есть один главный минус – их проходят не все действующие политические партии. У ЛДПР, КПРФ, у Яблока составление списка кандидатов производится по старинке, руководителями этих движений, решения которых потом утверждаются на съездах партий. На следующих выборах такое неравноправие может сыграть против кандидатов тех партий, которые устанавливают у себя этот демократический институт. Последние будут вынуждены ругаться между собой, и на этом фоне партии с авторитарным отбором станут смотреться как такие цельно-монолитные блоки, или как счастливые семьи, не знающие ссор. Это сейчас пока в ЕР все идет культурно, хотя Демокоалицию уже трясет от внутреннего напряжения, а потом мы увидим на праймериз такие острые баталии, что скучать до основных дебатов не придется. Так что на праймериз стоит идти всем, чтобы авторитарно управляемые партии не получали своего незаконного преимущества. Ну и чтобы права избирателя были должным образом гарантированы. И, конечно, зрелищность ― важная часть публичной политики. Если политика зрелищна, то ей интересуются и, стало быть, учатся жить и мыслить политически. При этом политика ― это не «мы и они» (НАТО и ОДКБ, патриоты и либералы и т.п.). Это налоги, школы, страхование, здравоохранение, полиция, суды, пенсии… Замечу, что это вовсе не политика, когда некто говорит: «Повысим», прячась за широкую спину лидера партии или действующего президента. Раз повысите, объясняйте как. И раз сюда прибудет, то откуда убудет. Проблема в том, что у нас пока при обсуждении подобного рода вопросов представителями разных партий возникает непременный обмен любезностями: «Мы делали хоть что-то, а вы ничего», «Вы против всего хорошего, а мы за»… На праймериз этот номер не пройдет. Партия приняла решение о проведении праймериз и дебатов, значит внутрипартийной демократии быть, и «вы―мы», извините за выражение, не прокатит. Тут только «ты―я», один на один. В Америке существует, конечно, такой прием, как объявление своего соперника по праймериз «ненастоящим республиканцем» или «ненастоящим демократом». Что ж, если мы дойдем до аргументированной дискуссии о том, почему имярек «неподлинный единоросс» или «недостаточный демкоалиционщик», я буду очень рад, потому что это будет очевидный политический прогресс, ибо мы наконец начнем артикулировать, кто же есть сегодня единоросс и кто такой представитель Демкоалиции. И здесь мы подходим к еще одному важному вопросу, который я уже затрагивал на американском примере. Это вопрос о внутрипартийной дискуссии. На мой взгляд, она сейчас в России совершенно точно не повредит. Сегодня ведь как? Если ты либеральный оппозиционер, то ты обязательно должен обниматься с Североатлантическим альянсом, выступать с антицерковными проповедями, требовать равноправия для однополых пар и старательно обходить вопрос о социальном государстве. А если ты вполне себе лоялист, то ты непременно должен ставить на первое место социальные гарантии, грозить Западу военной дубиной (даже если ни дня не служил), называть Старый Свет «гейропой» и ни в коем случае не поднимать вопроса о, скажем так, не слишком веселом положении отечественных предпринимателей. Это нездоровая ситуация. Она исключает политическую эволюцию и борьбу за избирателя. В таком виде партии больше напоминают секты, а их сторонники ― индоктринированных последователей враждующих культов. Секты, конечно, тоже умеют бороться за «избирателя». Но политические партии выгодно от них отличаются тем, что дают возможность и избирателю побороться за себя. Иначе не было бы в мире партий, по размерам превышающих секты. Да и выглядели бы они в глазах беспартийных в точности так же. В сектах не может быть конкуренции и дискуссий. В партиях же культура политической дискуссии обязательна. Ибо откуда она появится в обществе, если ее нет внутри партий? Так что если коротко, то праймериз все же лучше, чем их отсутствие. |
Миф о “всечеловеке”: Россия не даёт построить новый планетарный тоталитаризм
https://um.plus/2016/04/27/mif-o-vse...-totalitarizm/
27.04.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2...minogbrain.png Спор о том, является ли Россия особой цивилизацией, похоже, становится основной политической дискуссией сегодня, и не только на «Уме+». Либералы, как системные, так и не очень, сегодня явно из всех полемических орудий ударили залпом по этой идее, что Россия представляет собой что-то особое, какой-то отдельный мир, и что она должна идти дорогой, в чем-то альтернативной той, по которой отважно ступает западное человечество. Главный из аргументов либералов состоит в том, что наша страна в XX веке уже попробовала идти своим путем, и у нее ничего не получилось, значит, не получится и впредь. Тем более, что сегодня положение намного хуже, чем в XX веке – тогда, мол, у нас была великая идея – марксизма, социализма, а сегодня такой идеи нет, равно как нет ни собственной конкурентоспособной промышленности, ни фундаментальной науки мирового уровня, а есть лишь одни геополитические претензии. С чем тут можно согласиться? Увы, действительно пока у нас только одни геополитические претензии и ничего более. Но если мы отбросим и претензии тоже, ничего уже не будет со стопроцентной точностью. Геополитика – то есть пространство, контролируемое исключительной собственной властью, это действительно не более, чем предпосылка цивилизационного возрождения, но предпосылка обязательная. Если Россия перестанет контролировать в том числе в военном смысле собственное пространство и исключать присутствие на этой территории иной силы, никакой цивилизацией она не станет, даже в том случае, если ей будет суждено в будущем пережить расцвет наук и ремесел. Хотя и последнее, учитывая тренды современного развития, сомнительно. Но критики «особого пути» правы в том, что одной геополитики и даже одной очень и очень активной внешней политики мало для того, чтобы считаться особым цивилизационным полюсом. Для этого нужно не только защищаться, но и развиваться, а с этим пока есть большие проблемы. Однако, скажут нам противники «особого пути», а зачем нужно развиваться отдельно от всего человечества, почему не вместе с ним, зачем вообще исходить из реакционной идеи цивилизационного плюрализма, когда на рынке модных теорий полным полно концепций становления глобального человечества. И вот нужно прямо сказать, что нет сегодня более тоталитарной, более бесчеловечной идеи, чем идея единого человечества. В чем она по существу заключается? Философ Владимир Соловьев, как известно, взял у основателя позитивизма Огюста Конта представление о том, что человечество представляет собой единое Великое Существо, а отдельные люди, отдельные народы или, выражаясь языком Николая Данилевского, культурно-исторические типы представляют собой не более, чем органы этого Существа, функционально подчиненные единому целому, этому гигантскому живому организму. Глобализм – это именно представление о том, что человечество есть целостный организм, а составляющие его народы входят в его структуру в виде таких функциональных компонентов, как бы живых органов. И поскольку взаимодействие, кровоснабжение в этом организме осуществляется с помощью рыночного обмена, то народы оказываются связаны между собой «органической солидарностью», о которой писал другой последователь Конта французский социолог Эмиль Дюркгейм, когда размышлял о том, как меняет общество разделение труда. И несложно понять, что вот это представление о человечестве как о едином организме, если его довести до логического предела, оно и есть путь к тоталитаризму в глобальном масштабе. Потому что в этом организме не может быть никакой свободы: если клетка будет свободна от общей генетической программы организма, то это клетка окажется источником онкологического заболевания. Любая попытка выйти из этого великого организма, противопоставить ему какую-то свою программу поведения, должна быть предотвращена хирургическим путем. В организме не может быть две альтернативных программы развития, любая альтернатива – это предпосылка раздвоения личности, предпосылка своего рода цивилизационной шизофрении. Именно поэтому, как сказала в свое время Маргарет Тэтчер, у глобализации нет альтернативы. Она была абсолютно права, глобализация и альтернативность – вещи несовместимые по своей природе. Но если ты признал справедливость концепции «глобального человечества», будь добр признай, что в этом человечестве ты – в качестве представителя той или иной нации, того или иного народа – занимаешь только то место, которое занимаешь. Хорошо если ты американец и относишься по рождению к «мозгу» единого человечества, поскольку именно на твоей земле совершаются основные научные открытия и придумываются самые оригинальные технологические разработки. Тогда ты будешь бунтовать только в том случае, если ты принадлежишь к рабочему классу, этому «мозгу» пока не очень нужному. И тогда ты будешь поддерживать Трампа, который обещает тебе новые рабочие места. Чуть хуже обстоит дело, если твоя функция – это те самые руки, тогда тебе лучше всего жить в Юго-Восточной Азии. Причем руки могут быть разные – одни руки хорошо производят вещи, а другие хорошо делают тайский массаж. Но если у тебя развит «мозг» и не развиты «руки», тогда тебе, конечно, стоит переехать за океан – там, где, собственно, «мозг» глобального человечества и обитает. Но дело обстоит совсем плохо, если единственная твоя функция в организме – это обеспечивать его газом. В этом случае все твои попытки претендовать на что-то большее будут встречать презрительную усмешку и тебя будут величать не иначе, как «взбесившейся бензоколонкой», или же более ласково – «Бангладеш с ракетами». Понятно, что сама оскорбительность такого функционального разделения человечества перестает ощущаться в том случае, если люди отказываются связывать себя лично с тем местом на Земле, где они родились. И если у них появляется возможность перебраться в те области, которые более соответствуют их призванию и наклонностям. У тебя более развит «мозг», и ты проявляешь способность к наукам, жди, когда тебя пригласят в Гарвард, или на худой конец, в Бонн или Вену. Но только оставь надежду увидеть Гарвард на твоей собственной земле – на твоей земле уже никогда ничего подобного не будет, а будет только то, что нужно глобальному человечеству. Ну и еще колониальная сфера услуг, нужная в первую очередь, для того, чтобы притягивать протестные силы. Именно поэтому и нужно оторвать тебя от места, где ты жил, от истории, с которой ты органически, по рождению связан. Нужно сделать так, чтобы ты забыл о своем роде, о своих отцах, об отцовстве как таковом. Поэтому забвение отцов и забвение отцовства – первое условие бытия интеллектуала в этом новом глобальном мире. Против этой тоталитарной антиутопии, успешно реализуемой сегодня на планете, протестуют две силы – протестуют левые, которые предлагают какой-то свой гуманистический идеал глобализма, называя его альтер-глобализмом, и протестуют консерваторы, которые если они оказываются недовольны «глобальным человейником», вынуждены обращаться к какой-то версии «цивилизационной теории», то есть к идее «особого пути». Что говорят левые «альтер-глобалисты»? Они говорят, что каждый человек и каждый народ имеет право быть всем, обладать «мозгом», «руками» и «ногами» сразу, и если мы хотим подлинного объединения всего человечества, это должен быть союз целостных людей, а не «органическая солидарность» народов-функций. Конечно, эта перспектива выглядит более гуманной и более достойной, чем тоталитарная антиутопия глобального разделения труда, в которую нас усиленно завлекают, однако, будем честны, шансов на успех подобного союза народов – ренессансных титанов – все-таки мало. Самих титанов мало. Да и вообще титанизм – опора неустойчивая. И люди, увы, пока продолжают пребывать в тягостной и мучительной реальности, а не в четвертом сне Веры Павловны, где коммунары или сектанты занимаются попеременно физическим и умственным трудом. Так что идея цивилизационного плюрализма выглядит на этом фоне гораздо более реалистичной альтернативой. Идея «особого пути», собственно, и состоит в протесте против «глобализма». Человечество не одно, человечеств на Земле много. И у каждого из них должен быть свой «мозг», свои «руки» и, желательно, свое «сердце». Своя вера одним словом. В нашем официальном политическом дискурсе неизбежность экономической глобализации каким-то противоречивым образом сочетается с представлением о становлении многополярного мира. Между тем, если бы глобализация завершилась полным успехом, никакого многополярного мира бы не было. «Руки» не являются отдельным полюсом по отношению к «мозгу», а «мозг» не образует силовой баланс с «сердцем». Та частичная многополярность, которую мы обнаруживаем в современном мире – это просто свидетельство того, что мир находится пока в состоянии неопределенности – то есть у нас есть еще шанс избежать превращения в контовское Великое Существо. Однако далеко не факт, что таковым отдельным человечеством станет именно Россия и организуемый ей мир – русский, евразийский, славянский, не важно какой. Во внешней политике мы как будто исходим из нашей цивилизационной особости, мы не хотим приближения НАТО к нашим границам, мы выбиваем Украину из-под контроля со стороны Евро-Атлантики, мы позволяем себе возражать против приказов, которые идут из США – сдать Асада, например. Однако в экономическом отношении мы явно не нацелены ни на какую многополярность: здесь мы немеем перед правилами «глобального разделения» труда, здесь мы знаем свой шесток и не прыгаем выше головы. Либералы говорят, надо внешнюю политику подчинить политике экономической. Об этом написаны уже тонны страниц. Патриоты говорят, надо экономическую политику сделать адекватной политике внешней. Политическая элита пытается разрешить это напряжение за счет постоянных попыток откола Европы от США: типа мы понимаем, что экономически уже не способны ни на какие серьезные «мозговые» функции, наше образование и наша наука безнадежно и непоправимо отстали, а наши «руки» никогда не будут стоить так дешево, как «руки» рабочих с тихоокеанского побережья. Но вот вместе с Европой мы можем еще многого достичь, если только Европа частично или целиком упадет нам в объятия. Мы хотим быть отдельной цивилизацией, но лишь вместе с излюбленной нами частью континента. Увы, едва ли того же самого хочет Европа. Бытие цивилизаций, между тем, проявляется в ситуации разделения народов. Часто это разделение совершается по причинам непонятным потомкам. Единое христианское человечество раскололось в XI веке на две половины, потому что папа римский и константинопольский патриарх не сошлись в вопросе о том, каким хлебом – пресным или смоченным в вине – нужно причащать мирян. В XX веке Запад отбросил от себя зависимый от него колониальный мир, отказавшись предоставлять туземцам равные гражданские права с жителями метрополии. В обоих случаях главной причиной разделения была претензия Запада на некое самостоятельное существование, существование в качестве отдельного человечества. И это «отдельное человечество», конечно, никогда не включит в себя Россию – по самым разным причинам и поводам. Конечно, сегодня это будет уже другой Запад – это будет объединенные «мозг», «сердце» и «легкие» глобального человечества. Это будет союз высших, жизненно важных, органов Великого Существа. Возможно, именно к этой роли Запад и готовил себя с момента своего возникновения, в том самом XI веке. Но, прямо скажем, Россия тоже готовила себя несколько веков своей истории тоже отнюдь не к роли поставщика энергосырья. А, значит, бунт против миропорядка, против этого самого Великого Существа для нашей страны неизбежен. И языком этого бунта и является на сегодняшний день идея российской цивилизации, представление о нашем «особом пути». Подлинном или мнимом, воображаемым или реальном. Успешен окажется этот бунт против миропорядка или не успешен – другой вопрос. Но едва ли будет возможно участникам идеологических баталий не обращать на него внимания. А, значит, споры о нашей цивилизационной особости не сойдут на нет в ближайшее время. Как говорил Мефистофель, «без изжоги и отрыжки нельзя переварить коврижки». Россию переварить Великому Существу тоже будет непросто, так что десятилетия изжоги и отрыжки ему, без сомнения, обеспечены. |
9 мая – праздник, который родился заново
https://um.plus/2016/05/08/9-maja-pr...dilsja-zanovo/
08.05.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2016/05/1-4.jpg Сталин, как известно, отменил 9 мая как официальный государственный праздник, и его вернул только Брежнев в 1965 году, в честь двадцатилетия Победы. Я родился в 1970-м и прекрасно помню, как отмечали этот день в советские годы, помню, как взрослые говорили, что 9 мая – настоящий подлинно народный день, как обязательно включали телевизор, чтобы прослушать минуту молчания, как за столом в любых гостях выпивали сто грамм за павших. Праздник не исчез и сохранился и после гибели Советского Союза, пережив какой-то новый расцвет и в 1995, когда на Поклонной горе прошел марш ветеранов, и в 2005, когда Москву посетила делегация зарубежных лидеров, и в их числе сам президент США. Но в 2005, в те дни, когда москвичи, кажется, впервые стали украшать автомобили георгиевскими ленточками, в этом празднике появилась некая новая нота. Особенное ударение делалось на слове Победа, и ветеранов стало принято называть «победителями». Страна тогда явно приходила в себя от шока – шока от неожиданного поражения в Холодной войне, за которое пришлось расплатиться и потерянными территориями, и брошенными на произвол судьбы соотечественниками, и закрывшимися заводами, и сломанными рабочими карьерами, и, наконец, реквизированными трудовыми накоплениями. Вот этот шок от поражения должен был получить психологическую компенсацию, мы как страна хотели почувствовать себя победителями. И Победа во Второй мировой давала нам такую возможность: в конце концов, мы еще не потеряли право вето в Совете безопасности, и мы до сих пор можем считать себя «освободителями» Европы. Из этого культа уже состоявшейся и неоспоримой Победы во многом родился неосталинизм последнего времени: Сталин – он в первую очередь победитель из тех, которых не судят, Генералиссимус великой Победы, в несколько более вульгарной форме – «эффективный менеджер». Цена Победы огромна, но «мы за ценой не постоим», и поэтому все этические претензии к Сталину как «победителю» должны быть отброшены. И вот в 2015 году что-то опять начало меняться в нашем восприятии этого праздника, возникло какое-то новое, еще до конца понятное его переживание. И, конечно, главную роль в переломе восприятия этого дня сыграл Бессмертный полк. Акция, которая в 2015 была поддержана огромным числом россиян. В Москве на шествие Бессмертного полка вышли сотни тысяч, если не миллион москвичей с фотографиями своих воевавших отцов и дедов. И уже в этом году день 9 мая все ждут как во многом повторение того исторического момента. Все советские годы самой главной песней 9 мая был бравурный «День Победы» Давида Тухманова, в начале нулевых майской песней № 1 стала «Нам нужна одна победа» Булата Окуджавы из фильма «Белорусский вокзал» («мы за ценой не постоим» – строки именно из этой песни), и вот после 2015 года более важное значение стала иметь песня «От героев былых времен» из кинофильма «Офицеры», как будто выразившая в себе всю философию «Бессмертного полка»: Нет в России семьи такой, Где б не памятен был свой герой. И глаза молодых солдат С фотографий увядших глядят. Этот взгляд, словно высший суд Для ребят, что сейчас растут. И мальчишкам нельзя ни солгать, ни обмануть, Ни с пути свернуть… Праздник Победы стал Днем поминовения павших. Днем памяти о воевавших отцах и дедах. Днем патриотизма, если помнить от какого римского слова образовано это понятие. Но это лишь одна сторона медали, одна сторона совершившегося в 2015 году нового рождения этого праздника. На поверхности лежит вот какое объяснение этого изменения. Привыкшие мыслить аналитически и рассудительно американцы имеют три разных памятных дня. Как известно, в США есть два Дня победы. 8 мая американцы вместе с другими европейскими странами отмечают День Победы в Европе. Однако 8 мая в США не является государственным праздником, в этот день собираются ветеранские организации, которые хотят почтить память американских военнослужащих, которые сражались с фашизмом в Европе. Но США потеряли гораздо больше солдат во время войны с Японией в Тихом океане, а эта война завершилась для Америки только в августе. И вот до 1975 года американцы отмечали 9 августа как свой собственный День победы. Однако к 1970-м годам стало ясно, что этот день не может являться днем национальной славы для Америки, потому что именно 9 августа американские ВВС сбросили вторую атомную бомбу на японский город Нагасаки. Праздник было решено отменить. Этот день является сегодня выходным днем только для одного штата – штата Род Айленд, где было особенно велико число погибших на тихоокеанском фронте. Однако помимо двух неофициальных Дней победы есть в США и два федеральных праздника, во время которых можно почтить память павших и отдать честь живым ветеранам войн, которые вела Америка. Это День поминовения (Memorial Day), который отмечается в последний понедельник мая, и День ветеранов (Veteran Day), который приходится на 11 ноября. День поминовения – это именно день памяти павших, День ветеранов – это общий праздник мертвых и живых. Происхождение обоих памятных дней не связано с событиями Второй мировой: День поминовения восходит к обычаю солдат-северян отдавать долг своим погибшим соратникам, День ветеранов 11 ноября – день прекращения огня на фронтах первой мировой войны. Но, конечно, и американские солдаты Второй мировой – также герои этих дней. Поэтому в Америке все очень удачно и даже как-то функционально разделено: вот есть День Победы, есть День, когда скорбят о павших и есть День, когда славят за доблесть вместе и мертвых, и живых. Но на нашем континенте – европейском ли, русском – все синтетически переплетено. Для нас 9 мая – это и день собственно Победы, и День павших, и День ветеранов. Только каждый раз какая-то одна нота этого всеединого, симфонического дня выходит на первый план и задает всю его мелодию. И вот в 2015 году этой нотой стала тема «отцов», которые, как сказано в песне, «с фотографий увядших глядят». Мне кажется, чуть отступило на второй план то, что они были «победителями». Конечно, по факту они стали «победителями», но далеко не всем из них довелось узнать, что их народу будет уготована радость «победы». Кто-то погиб еще летом 1941-го, кто-то исчез в Харьковском котле, кто-то пал, обороняя Севастополь. В итоге, они победили, но могли и не победить. Враг мог взять Москву и Ленинград, дойти до Урала, а потом разделить с Японией Сибирь, а с Турцией – Кавказ. История могла пойти другим, трагическим для нас путем. Подвиг павших отцов от этого, однако, не стал бы меньше. Они все равно остались бы героями. И уже нашим долгом стало бы завершить их Дело победой. В этом и есть, собственно, смысл «патриотизма». Патриот не просто тот, кто любит Родину, патриот – тот, кто продолжает Дело отцов. Кто хранит их Победу или мстит за их поражение. Но в данном случае с фотографий глядят на нас победители. Но победители в той войне, которая не может быть раз и навсегда закончена. Которая, наверное, и не завершится до конца времен. В которой не всегда ясно, кто враг, а кто союзник. Банально утверждение, у нас есть долг перед мертвыми, а в чем этот долг состоит. Не только в их желании пройти колонной по Красной площади в Параде Победы. В чем то еще. А в чем? Может быть, еще и в упорном сопротивлении всем тем тоталитарным утопиям прекрасного будущего, в которых не уготовано место тебе, твоему народу и твоей цивилизации? В котором нет места той культурной связи, которая соединяет нас с ушедшими отцами, где за народами не закреплено право на самостоятельный выбор, где за тебя решают, когда и с кем нужно вести войну, а когда от войны следует уклониться? Победа в этом сражении – то, чему только предстоит совершиться. Настоящий Парад Победы впереди, и все, кто так или иначе поучаствовал в нашем обще-цивилизационном Деле, все когда-нибудь пройдут по главной площади Главного города. |
Славна Россия Трампами
https://um.plus/2016/05/21/slavna-rossiya-trampami/
21.05.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2016/05/0-7.jpg Нашу небольшую группу публицистов и аналитиков в последнее время оппоненты часто критикуют за какую-то особую любовь к Дональду Трампу. Типа в России появились люди, которые надеются, что к власти в США придет этот эксцентричный миллиардер, и наши отношения сразу наладятся, все пойдет хорошо: НАТО отступит от наших границ, лидеры России и Америки договорятся о каких-то совместных начинаниях, а проклятые неоконы перестанут строить свои козни против России и обнаружат себя на помойке истории. Однако, говорят наши оппоненты, Трамп никогда не придет к власти в США, во-первых, потому что это невозможно, во-вторых, потому что мировая закулиса, скорее, сотрет его в порошок, чем пропустит к ядерной кнопке. А в-третьих… даже если он и победит, это все равно ни на что не повлияет, по той простой причине, что Трамп – нормальный американский парень, которому предписано не любить Россию и в особенности таких ребят из России, кто, как мы, слишком сильно надеется на его победу. Надо признать, в отличие от моего друга и коллеги Дмитрия Дробницкого, я никогда и не надеялся на успех Трампа и не строил никаких прогнозов на его счет. Я до сих пор не уверен, одолеет ли Трамп Хиллари, или все же Хиилари вырвет у него победу. Затем я совершенно не убежден, что отношения нашего президента и Трампа непременно сложатся идеально, что им обязательно удастся решить все спорные моменты и обойти все острые темы. Что никто ни на кого не обидится и никто никого не заденет. Все на самом деле может случиться. И плохое, и хорошее. И тем не менее Трамп, конечно, наша надежда. Надежда для Америки, само собой, надежда для Европы. Надежда на то, что нашим цивилизациям удастся хотя бы остановить маховик эскалации в Балто-Черноморье, добиться полной или частичной демилитаризации этого региона: так, чтобы две военные машины – России и НАТО – не соприкасались друг с другом своими ракетными комплексами – как дикобразы своими иголками. Это все понятно, и все это было тысячу раз сказано сотнями экспертов. Я сейчас хочу сказать немного о другом. Проблема не только в том, что мы, политические консерваторы, или консервативные демократы, как мы себя называем, хотим Трампа для Америки, проблема ведь и в том, что мы хотим такого, как Трамп, для самой России Сделаю оговорку, я бы, наверное, не рискнул голосовать за Трампа на президентских выборах в России: действительно, согласимся с его критиками, миллиардер ни одного дня не работал в администрации, он не знает кучу вещей, которые обязан знать любой государственный муж, мы даже не представляем, насколько сильно отличается Трамп электоральный от Трампа всамделишного. Не исключаю, что он и сам этого еще не знает. Так что я бы остерегся голосовать за Трампа в марте 2018 года. Но вот в сентябре 2016 года я бы обязательно голосовал за партию, которой руководил бы Дональд Трамп. Я собственно всегда и голосовал в своей жизни только за Трампа, то есть за того политика, который более всех мне напоминал Дональда Трампа. Понятно поэтому, что в 1993 году, на наших первых думских выборах я отдал свой голос за партию Николая Травкина. Демократическую партию России. Травкин, как и Трамп, начинал как строитель – правда, не в качестве бизнесмена, но тогда в СССР и не было бизнесменов. Тогда он также неполиткорректно шутил, ругал истеблишмент, обещал большие перемены. В его избирательном блоке состоял и Станислав Говорухин, который бескомпромиссно осудил ельцинский переворот 1993 года, и молодой экономист Сергей Глазьев, который требовал переориентировать экономическую политику на создание новых рабочих мест и поддержку гибнущего индустриального сектора. Наши тогдашние «трамписты» обещали сделать Россию снова великой, я им поверил и их поддержал. И никогда в этом не раскаивался. Хотя сам Травкин, обустроившись в Думе, сразу же перестал походить на Трампа и стал больше напоминать Ельцина после отставки. Но фракция во главе с Глазьевым была что надо – и с правительством боролась за промышленное развитие всерьез. Разумеется, в 1995 году более всех других кандидатов Трампа мне напомнил генерал Лебедь, который шел тогда вторым номером в Конгрессе русских общин. Уже тогда возникло ощущение, что главным соперником «нашего Трампа» на тех думских выборах, будет даже не партия «Наш дом Россия», руководимая премьером Виктором Черномырдиным, а непосредственно Белый дом, в котором сидела чета Клинтонов. И уже тогда Клинтоны выдвинули лозунг «глобализации», который означал для России и США примерно одно и то же – смерть всякой промышленности. США не должны были иметь промышленность, потому что они ее переросли, они должны заниматься чем-то интеллектуальным и постиндустриальным, а России, напротив, надо было сосредоточиться на чем-то мало-интеллектуальном – прежде всего, на добыче полезных ископаемых. В итоге, в тогдашнем столкновении «нашего русского Трампа» и американских Клинтонов, последние однозначно победили, ибо Конгресс русских общин в Думу не попал. Следующим русским «Трампом» стал человек, совершенно не похожий ни по внешности, ни по биографии на эксцентричного миллиардера – экс-премьер Евгений Максимович Примаков. Но вот что-то было поистине трамповское в его решимости развернуть курс экономической политики страны в сторону подъема собственного производства и точно так же также развернуть трансатлантический лайнер обратно в Россию Тут – в историческом столкновении «нашего вечного Трампа» с нашими неувядающими Клинтонами, последние первый раз столкнулись по настоящему сильным противником. Именно поэтому желая взять реванш за 1995 год, я и проголосовал в 1999 году – как всегда против Клинтонов и как всегда «за Трампа» – то есть за ОВР. Ну а дальше понятно – все так наз. младоконсерваторы в 2003 году поддержали нового «Трампа» – партию «Родина». Тогда же актуализировалась и та повестка, с которой Трамп выступает сегодня, – то есть проблема миграции. Клинтонов уже не было в Белом доме, но, как мы сегодня уже можем понять, Буши мало чем от них отличались – и протекционизм собственной рабочей силы оставался для них табуированной темой, как и для их предшественников. Те, кто хотел защитить себя от наплыва дешевой рабочей силы, немедленно объявлялись экстремистами. Но в России уже были немного другие времена, и здесь уже Буши-Клинтоны не командовали политическим процессом. «Родина» в Думу все-таки попала. Но вот дальше случилось что-то непредвиденное. Как будто темы, поднятые «нашим Трампом», вовсю звучали в России – и контроль над миграцией, и импортозамещение, и умеренный внешнеполитический изоляционизм – но вот персонально никто на роль Трампа у нас тут не подходил. Трудно было поверить в то, что Жириновский – это настоящий Трамп, да по манере выражаться, вроде бы очень похоже, но как будто не совсем всерьез. Зюганов, напротив, слишком однообразен. Сергей Михайлович Миронов? Нет, не Трамп, при всем уважении. Вынужден признать, за прежние годы я уже привык голосовать «за Трампа», я, собственно говоря, ни за кого другого и не голосовал никогда. За того, кто может сказать какую-то грубость, но только лишь для того, чтобы отбить атаку враждебной и подкупленной прессы, кто сам строит свой собственный пиар, не прибегая к модным технологам, кто, наконец, просто хочет сделать свою страну снова великой, причем не только играя военными мускулами, но и желая на своей земле построить что-нибудь путное. И вот всегда этому так или иначе мешают наши самые разнообразные Клинтоны, которые упорно не дают Трампу добиться всего, что он хочет. Думаю, 2016 год в этом смысле решающий. Против Клинтон опять, как и встарь, поднялся Трамп. Теперь уже на собственной земле и под собственной фамилией. И, конечно, в ноябре мы будем держать за него кулаки. А вот что нам делать в сентябре? Как мы можем поддержать Трампа своим собственным голосованием? Кто теперь более всех похож на извечного супостата апостолов глобализации? У нас еще есть в запасе несколько месяцев, чтобы определиться со своими предпочтениями. |
Эффект Володина: праймериз против “игры в бисер”
https://um.plus/2016/05/24/e-ffekt-v...-igry-v-biser/
24.05.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2016/05/0-10.jpg 22 мая в регионах России прошли праймериз «Единой России». Это событие сейчас вовсю обсуждается в СМИ и социальных сетях. Многие не понимают пока, зачем понадобилась российской политике это изобретение. Но надо признать, что новое руководство внутренней политики, которое приступило к работе в 2012 году, имеет обыкновение ссылаться на западный политический опыт, в частности и в первую очередь, опыт американский. Впрочем, в иных случаях – образцом выступает Франция. Эти ссылки на зарубежные реалии иногда вызывают критику с разных сторон – типа у наших европейских и заокеанских партнеров все обстоит совсем по другому, и сравнивать с нашими делами их дела невозможно. Между тем, кое-что у нас как раз очень узнаваемо и похоже: США и Франция – это две президентские демократические республики с довольно устойчивыми политическими системами. Если искать сочетания трех факторов – суверенности, демократичности и устойчивости – то следует обращать внимания в первую очередь на французские и американские институты. Не все из французского и американского багажа приживается на отечественной почве – вот, например, вице-президентство у нас фатально проваливается, но, кажется, так называемые праймериз, или предварительное голосование за кандидатов правящей партии, утверждается сейчас неплохо. Люди стали привыкать к именам своих депутатов – и тут помимо предварительного голосования играет важную роль еще и возможность проголосовать лично за депутата, идущего по одномандатному округу, уже на основных – сентябрьских выборах. В итоге, у нас возникает такая полуамериканская/полуфранцузская избирательная система. Хотя творцом этой политической реформы является Владимир Путин, ее менеджером, тем человеком, кто проводил ее в жизнь, стал Вячеслав Володин В нашей персонализированной политической культуре можно сказать наверняка, что «володинскую» реформу, связанную с введением партийных праймериз, смешанной думской системы и появлением ОНФ, будут рассматривать исключительно как персональное политическое достижение того человека, чьими усилиями данные институты и были введены в действующую политическую систему. Но надо помнить, что демократия – это устойчивые правила и прозрачные процедуры, и любые нововведения должны быть установлены на долгое время, так чтобы никому не пришло в голову отменить партийные праймериз просто потому, что их итог кого-то не устраивает. Праймериз для правящей партии должны войти в обычай, и этот обычай должен быть не менее сильным, чем закон. Безусловно, в России, как и во многих новых демократиях, очень сложно что-то ввести «всерьез и надолго», сложно установить что-то, так сказать, на века. Но ведь демократия – за вычетом понятных ценностей свободы и равенства = это устойчивые и понятные правила, а также прозрачные процедуры. Увы, у Владислава Суркова было свое видение демократии, делая слишком большую ставку на такие силы, которые при всем желании не были рассчитаны на длинную, счастливую жизнь, типа немалого числа либеральных партий-спойлеров или разнообразных движений таких как «Наши», «Хрюши» и «СТОПХам». Трудно понять, имея сегодня ОНФ и, например, «Бессмертный полк» – зачем вообще они были нужны? Какую сверхзадачу они выполняли? Политтехнологическая «игра в бисер» теперь сменилась сложным и, очевидно, небеспроблемным строительством институтов, которое будет успешным только, если оно станет последовательным и планомерным процессом, не зависящим от разнообразных экономических или же аппаратных колебаний. Сегодняшний принцип «real politik», лежащий в основе подхода к управлению внутриполитическими процессами, предусматривает уважительное отношение к многообразию политических практик и традиций. Большая часть новых «правил игры» прошла испытание на региональных выборах 2012, 2013 и 2014 гг. Время для экзамена смешанной системы выборов в Госдуму в 2016 году тоже пришла. Российская политическая культура предъявляет власти достаточно жесткие, во многом – взаимоисключающие требования: постоянно прислушиваться к общественному мнению и брать ответственность за принятые решения, а значит – проявлять инициативу. В такой политической культуре одинаково востребованы ответственность перед гражданами и реальное лидерство Та логика, которую демонстрирует система и её динамика в последние годы, говорит о последовательном укреплении механизмов самообучения политических институтов, когда, единожды запущенные в соответствии с определёнными правилами и стандартами, в дальнейшем начинают развиваться и воспроизводиться по самостоятельно вырабатываемым лекалам. Результат вырисовывается в форме нового институционального дизайна общества. И это все без надрыва, без «дворцовых интриг и переворотов», по общепринятым правилам для всех. Тот институциональный дизайн, который выстроен в российской политике, способен выступать субъектом приспособления: составляющие его институты умеют обучаться, умеют меняться, умеют совершенствоваться. Юрген Хабермас утверждает, что нет иной альтернативы общественного развития, нежели ее обновление и совершенствование. Для оценки политического процесса он использует понятие процедуры обсуждения и принятия политических решений как некий идеальный тип. Именно коммуникативный дискурс, по мнению Хабермаса, «создает то пространство свободы, в котором индивиды на основе согласия способны влиять на ход исторического процесса, быть его реальными субъектами». Поэтому взаимопонимание ведет к дискурсивно достигнутому, мотивированному соглашению индивидов, а дискурс служит для мотивировки проблематизированных значимых требований, выраженных во мнениях и нормах. Стратегия сегодняшней власти заключается в выстраивании гибкой и способной к быстрому реагированию Системы, которая в то же время обладала бы логической целостностью, внутренней устойчивостью, зрелостью. Система должна обеспечивать необходимую стабильность и последовательность развития с гибкостью и способностью оперативно реагировать на вызовы меняющейся внешней среды. При этом стоит отметить, что высокие оценки в общественном мнении получает не «система» сама по себе, а дееспособная, «система работающая» – функционирующая в интересах граждан и России как единого целого. |
Почему левые всегда проигрывают?
https://um.plus/2016/06/07/pochemu-l...proigry-vayut/
07.06.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2016/06/0-1.jpg В Соединенных Штатах, да и во всем мире сейчас идет большой спор о том, является ли то, что произошло в последний месяц в Бразилии – а именно отстранение от власти президента Дилмы Русефф государственным переворотом, или же все случившееся было нормальным процессом самоочищения власти от коррумпированных и некомпетентных руководителей, поставивших страну на грань экономического коллапса. И того, и у другого мнения есть свои основания – похоже, что временный преемник Дилмы Русефф Мигель Темер имел контакт с Вашингтоном, и недавний трехдневный визит в столицу США одного из участников переворота сенатора Алоизия Нуньеса является свидетельством в пользу того, что американцы все-таки не стояли в стороне от произошедшего. Но, с другой стороны, имеются и объективные экономические показатели, а они, прямо сказать, невеселые – это и галопирующая инфляция, и бюджет с 10% дефицитом, и, наконец, уровень коррупции, которая есть всегда, но которая в не самые тучные годы начинает всех особенно сильно раздражать. Все это, безусловно, существует, и все это, конечно, сыграло против Дилмы Русефф и ее партии. Разумеется, в нашем собственном Отечестве тут же подняли голову немалочисленные сторонники той точки зрения, что у «глобализации – нет альтернативы», любой поворот влево – это дорога если не в рабство, то в никуда, а единственный уважаемый экономический реформатор, которого «мы должны принять за образцы», – это покойный сингапурский диктатор Ли Куан Ю. До 2015-16 когда в мире говорили о модернизации, вспоминали чаще двух современных политиков – предшественника Русефф Лулу де Сильва и Ли, теперь остался один Ли. Поскольку в Венесуэле дела идут еще хуже, чем в Бразилии, а власть там с каждым днем теряет популярность, можно ожидать чего-то похожего в ближайшее время и в Каракасе, и можно быть стопроцентно уверенным в том, что и в этом случае США в стороне не останутся. А мировая глобалистская рать, включая ее местные отделения, снова примутся хохотать над незадачливыми «боливарианскими революционерами», которые захотели померяться силами с самим «желтым дьяволом», но закономерно сели в лужу, как только цены на нефть поползли вниз Прежде всего надо признать, что во всех этих насмешках есть доля правды. И в самом деле все левые преобразования, все попытки с помощью государства решить проблему рабочих мест и обеспечить экономический рост рано или поздно наталкиваются на один и тот же результат – высокую инфляцию, рост коррупции, дефицит бюджета. Тут даже не слишком много зависит от личных свойств левых реформаторов – будь они наичестнейшие люди, самых благородных качеств, самые компетентные из компетентных экономисты – все равно для них наступит тот печальный момент, когда конъюнктура цен на основные товары экспорта пойдут вниз, затем, соответственно, упадут доходы бюджета, вырастет инфляция, а бюрократия начнет судорожно разворовывать последнее добро, понимая, что скоро наступят тяжелые времена, когда, по-российски выражаясь, «пилить» уже будет нечего. Если такой левый режим был настроен антиамерикански, то не приходится сомневаться, что в этот момент обязательно активизируется прозападные силы, они начнут кричать о страшной коррупции, о пути в бездну. И кончится это, скорее всего, именно тем, чем и кончилось в Бразилии – устранением левой партии и ее представителей от власти. Скорее всего, антидемократическим и антиконституционным путем, хотя в Бразилии, надо признать, путчистам удалось соблюсти букву закона. Да ведь мы и сами пережили ровно то же самое в 1991 году – с падением цен на нефть, скрытой инфляцией, товарным голодом и коррупционными разоблачениями – подлинными или мнимыми. Тогда левый проект в России рухнул, а «конец истории» наступил. «Красный марш» нулевых годов в Латинской Америке попытался этот «конец истории» оспорить, но, увы, этот марш снова натолкнулся на те же самые трудности, которые похоронили СССР. И судя по всему никаких рецептов, как эти трудности преодолеть, в запасе у латиноамериканских левых, и их лево-либеральных поклонников в университетских кампусах, не оказалось. Бразилия с Венесуэлой наступили фактически на те же самые грабли, что и Советский Союз. И одолевают их теми же самыми методами, какими ликвидировали СССР. а у левых снова нет никакой контригры. Жаловаться на США можно сколько-угодно, но в конце концов левые ведь понимали, с кем имеют дело Так что же остается нам? Принять либеральную глобализацию как неизбежность и вместе с Кудриным надеяться на медленное, постепенное «встраивание в технологические цепочки» на заведомо вторых ролях, при отказе от «геополитических амбиций», которые, признаем, и без того сократились до минимума с советских времен? Или надеяться на приход российского Ли Куан Ю, который отменит все налоги и заставит россиян работать на частный капитал? Или все-таки нужно понять, почему левый проект неуклонно проваливался в XX и XXI веке, и попытаться устранить причину неудачи. Начнем с того, что из себя представляет сегодня левый проект. Кажется, американский социолог Георгий Дерлугьян сказал, что сегодня для левых актуален не столько Маркс, сколько Бисмарк. Это совершенно точное замечание – главной задачей Маркса было освободить людей от принуждения к тяжелому физическому труду, который люди никогда не стали бы выполнять по собственной воле, но который необходим для развития цивилизации. Это важная благородная, но не слишком актуальная для сегодняшней политической повестки задача. Сегодня задача у тех стран, которые выбирают левый проект, по сути противоположная – обеспечить работой, причем работой квалифицированной, достойной зарплатой и пенсией коренное население собственной страны. Еще раз подчеркиваю, квалифицированной, качественной работой, потому что в мировом разделении труда можно участвовать различным образом. Можно как Бангалор в Индии, а можно как бордели в Таиланде. Поэтому левым антиглобалистам надо понять, что для них первично, а что вторично: левизна или антиглобализм. И если первично все-таки сопротивление глобализму, левый проект должен быть серьезно пересмотрен. Причем вот в каком направлении. Помнится, еще деятели II Интернационала критиковали тех соглашателей социал-демократии, кто был готов войти в буржуазные правительства, и сформировать кабинет левого толка в рамках капиталистической демократии. Потом, впрочем, стало понятно, что без социал-демократии западная демократическая система просто не сможет существовать: в ином случае капиталистический строй просто утрачивает свой человеческий облик и превращается в социал-дарвинистского монстра, и люди перестают понимать, зачем им нужно терпеть такой строй. Партийная конкуренция оказывается тем политическим лекарством, который предохраняет правый проект от саморазрушения. Но ведь, по сути, и левый антиглобалистский проект точно также должен включать в себя некую умеренную, правую вариацию, которая могла бы, не порывая с внешнеполитическими приоритетами левого государственнического режима, тем не менее, осуществить необходимые преобразования: снизить уровень государственного вмешательства в экономику, сократить налоги, уменьшить бюджетные расходы. В общем все то, что делают правые партии, но только понимая, что все это ненадолго и базовые параметры строя поколебать не должно. Советский проект боялся как чумы любой альтернативности, и еще в 1920-е годы любые фракции Коммунистической партии, которые предлагали сдвинуться чуть вправо или чуть влево, были уничтожены, а их представители физически ликвидированы. Это привело к тому, что когда в 1980-е годы СССР столкнулся с реальной необходимостью совершить что-то рыночное, рухнуло сразу все. А к власти пришли правые рыночники, которые объявили, что прошлое государство было преступным и начинать надо с чистого листа В Латинской Америке никто не отменял демократию и политическую конкуренцию – но там левые антиглобалисты не имели партнеров в лице антиглобалистов правых. Там, кстати, точно также, как и в нашем Отечестве правые рыночники – это почти всегда проамерикански настроенные глобалисты, для которых левые – это не просто люди, стремящиеся своими методами вытащить страну из помойной ямы истории, а безрассудные бунтари, которые в силу непреодоленных амбиций не хотят становиться звеном в какой-нибудь чужой цепочке. Создатели советского социал-тоталитаризма хотели осуществить рывок в будущее, полностью отказавшись от всякой идейной, не говоря уже о политической конкуренции. Левые латиноамериканские популисты верили, что, сохранив демократию как она есть, они смогут обеспечить своим странам и своему континенту лучшее будущее. Просчитались и те, и другие. Консервативно-демократический проект сможет победить только в том случае в той или иной стране, если сочетает в себе и левую, и правую составляющую, причем обе они должны иметь возможность состязаться, брать ответственность за успехи и провалы своей политики, но вместе с тем сохранять понимание приоритетов внешней политики. Ту самую двухпартийность, которую так берегут и лелеют американские элиты. И в которой, безусловно, залог устойчивости этой древнейшей демократической политической системы. В нынешнем латиноамериканском хаосе едва ли можно создать подобный устойчивый антиглобалистский режим, опирающийся не на одну – левую, но сразу на две – левую и правую – ноги. Но Россия находится в неизмеримо лучшем положении. По крайней мере, с устойчивостью у нас все в порядке. Не только ясности, как эту устойчивость сделать ресурсом развития. И крах латиноамериканского популизма у нас многие поспешать счесть признаком обреченности любых целенаправленных усилий государства прорваться за пределы «конца истории» – того, где мы обречены до бесконечности вычерпывать нефть и подсчитывать выручку. Но, увы, у нас о политических институтах предпочитают говорить те, кто боится наших «геополитических амбиций», а те, кто принимает этим амбиции, молится на очередной пассионарный рывок. Если мы не хотим учиться на своей истории, пусть чужая, латиноамериканская, послужит нам уроком. |
Брекзит как момент истины
https://um.plus/2016/06/23/brekzit-kak-moment-istiny/
23.06.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2016/06/00-1.jpg На носу – британский референдум о пребывании страны в Европейском союзе. Когда 47 % за выход, а другие 47 % против, делать какие-либо убедительные предсказания невозможно. Настроения избирателей могут измениться буквально в последние часы, в последние минуты перед голосованием, и невозможно предсказать, что может оказать на них влияние. Очередная стычка с выходцами из Пакистана в соседнем дворе, или же внезапное понимание, что вслед за сообщениями о победе сторонников Brexit курс фунта стерлинга пойдет вниз, а потом начнут неизбежно снижаться зарплаты. Цифры поддержки и отвержения Brexit колебались на протяжении всего июня: «не раз клонилась под грозою» то одна, то другая сторона. То набирали верх противники выхода, то его сторонники. Конечно, поистине шоковый эффект оказало известие об убийстве противницы выхода, члена парламента Джо Кокс, которая была зарезана якобы каким-то сумасшедшим сторонником британской независимости. Впрочем, в условиях сплочения основных западных СМИ против Брексита поручиться за объективность этих сообщений невозможно. Расклад сил в Британии и вокруг Британии много раз описан и хорошо известен. Хотелось бы обратить внимание только на то, что ускользает из поля внимания добросовестных обозревателей и что, напротив, бросается в глаза только заведомым дилетантам и непосвященным наблюдателям. Заметно, насколько радикально изменился весь контекст обсуждения темы «британской независимости» в мировых СМИ, да и в самой Британии. Буквально до 2016 года почти всем наблюдателям казалось, что в Великобритании сторонники выхода из ЕС представляют самый проамериканский, наиболее проатлантистский сегмент общества. Проще говоря, против пребывания в ЕС прежде всего те, кто рассчитывает на какие-то особо тесные, близкие отношения «свободной Англии» с ее могущественным заокеанским партнером. А вот те, кто хочет остаться в Европе, те, напротив, настроены более континенталистски, и для них Америка – это все-таки партнер № 2, но отнюдь не номер № 1. Поэтому в партии Remain фактически вся левая Великобритания, включая левое крыло лейбористов, а вот в партии Leave как раз много ультра-правых, ненавистников социального государства. Мы много раз слышали о том, что сама Маргарет Тэтчер крайне скептически относилась к слишком левому ЕС. Главный спикер Брексита экс-мэр Лондона Борис Джонсон несколько лет тому назад написал восторженную биографию Уинстона Черчилля, где ставил в заслугу последнему непреклонную дружбу с Вашингтоном, иногда вопреки желаниям последнего, и неприятие всех игр в европейскую независимость от американской опеки. Каждый, кто что-либо читал об Англии, знал, что в Британии евроскептицизм – это синоним атлантизма, того самого, что всегда и везде строит козни России и не дает нам дружить с континентальной Европой. Поэтому когда в 2014 году премьер Дэвид Кэмерон объявил о намерении провести референдум о выходе из ЕС, у многих обозревателей родилось закономерное предположение, что за референдумом стоит Америка, или какая-то элитная группа внутри Америки, которая хочет раз и навсегда устранить ЕС как экономического конкурента. Брексит во многом стал «моментом истины». Когда перспектива выхода Британии из ЕС стала реальностью, выяснилось, что все разговоры о какой-то конкуренции «атлантизма» и «европеизма», столь популярные в России времен 1990-х годов, были не более, чем дымовой завесой. На самом деле Америка не просто кровно заинтересована в сохранении Европейского союза, она не мыслит иной политической организации европейского полуострова, кроме той, что предлагает та организация, центр которой расположен в Брюсселе Несложно просмотреть основные СМИ в США, чтобы убедиться – все они почти единогласно выступают против Брексита. Более того, некоторые обозреватели просто кричат на взбунтовавшихся британцев, как вы посмели потребовать для себя независимости, как вы могли забыть про наши, про американские и общезападные, интересы, как вам не стыдно играть на руку Марин Ле Пен и другим континентальным евроскептикам, как вам не совестно подыгрывать Владимиру Путину, который хочет смерти ЕС. Ладно бы это говорили только американские либералы, которые всегда были за ЕС и за дружбу Америки с ЕС, нет и неоконы, и консервативный мейнстрим говорят фактически то же самое. Лозунг «национального суверенитета», который для британских евроскептиков с давних времен звучал в духе «быть с Америкой, быть такими, как Америка», теперь совершенно неожиданно и по-моему незаметно для журналистов, предпочитающих констатировать все и так очевидное, стал теперь означать «быть с Россией, быть такими, как Россия». Я бы очень хотел понять, как чувствуют себя в такой новой ситуации такие люди, как Борис Джонсон, которые, судя по всему, были искренне убеждены, что освободившуюся от брюссельского ярма Британию США примут с распростертыми объятиями и теперь столкнулись с тем фактом, что это самое ненавистное ярмо на самом деле не континентального, а именно трансатлантического происхождения. Но давайте лучше подумаем, а что должны чувствовать мы, которые как раз напротив все время надеялись на какую-то особую близость к континентальной Европе и теперь вдруг узрели какую-то иную сторону реальности? В эпоху администрации Дж. Буша-младшего я читал десятки книг разных левых интеллектуалов – от покойного Ульриха Бека до ныне здравствующего Ноама Хомского – на тему о коренной противоположности правого глобализма и левого евроконтинентализма. Типа евроконтинентализм – это глобализм со знаком плюс, это социальные гарантии, высокий уровень жизни и кантовский вечный мир, а глобализация в духе Рейгана и Тэтчер – это произвол транснациональных корпораций, экологические бедствия и борьба всех против всех на международной сцене. Брексит показал, что вся эта альтернатива интересна только грантополучателям фонда Сороса. На самом деле, это две стороны одного целого: убери из проекта глобализации единую Европу – этот манящий мир комфорта, сытости и безопасности, и глобальное человечество как проект перестанет выглядеть столь уж привлекательно. Станет ясно, что Pax Americana – это мир, в котором каждый обязан занимать свою нишу и ни при каких обстоятельствах этой ниши не покидать. Каждый должен играть только свою предписанную ему роль. Роль мозгового центра, фабрики по производству вещей, финансового центра, бензоколонки, масажного салона, борделя… Так вот, нишей Британии была роль Цербера от США в Европейском союзе (и еще главного скупщика краденого, но это другая тема), следящего тут за тем, чтобы это объединение не сдвинулось слишком на восток. При случае можно было, обнявшись с британцами, погрезить о каком-то особом трансатлантическом партнерстве, о братстве англо-саксонских народов, но, пардон, ни о какой независимости, ни о каком «абсолютном суверенитете» речь при этом не шла. Роль была прописана, утверждена и не подлежала пересмотру. «Но продуман распорядок действий и неотвратим конец пути». Побунтовав во имя «суверенитета», Британия теперь обречена вернуться в стойло, вернуться к своей прежней роли – «ночного сторожа» при ЕС, любимой жены господина, строго следящей за верностью других жен в континентальном гареме. Но не надо думать, что и сам господин абсолютно независим в выборе жен, как мы можем убедиться уже по американской избирательной кампании, роли для Америки прописаны не менее жестко, чем для любой из стран Европы Спасибо Брекситу! Вне зависимости от его исхода, благодаря ему мы узнали больше о реальной сущности современного мира, чем из сотен книг и брошюр модных социологов, которые все это время прозревали в европейском объединении что-то «альтерглобальное». Оказалось, что это была та самая «альтернатива», которая была жизненно необходима мировому – заведомо безальтернативному порядку – в целях его собственного укрепления. Возможно, мы это поняли чуть раньше британцев, посочувствуем теперь их прозрению. Иллюстрация: Tom Janssen, The Netherlands |
Как важно быть культурным
https://um.plus/2016/07/19/kak-vazhno-by-t-kul-turny-m/
19.07.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2016/07/0-20.jpg 15 июля на встрече с лидерами фракций Государственной думы РФ президент Владимир Путин с удовлетворением подчеркнул, что за последние годы не только увеличилась конкуренция различных политических сил в обществе, но также повысился уровень политической культуры. Судя по всему, слово «политическая культура» было произнесено президентом России не случайно, поскольку несколько недель назад он употребил его, правда, совершенно по другому поводу – отметив недостаточный уровень политической культуры у тогдашнего премьера Великобритании Дэвида Кэмерона, который сказал на следующий день после Брекзита, что Россия довольна итогами злополучного референдума. Поскольку лидеры нашей страны не только не высказывались в пользу Брекзита, а, скорее, заявляли о своей поддержке проекту единой Европы, то замечание Кэмерона выглядело несколько бестактно. Потому что мало ли что люди думают про себя, культура, в том числе, культура политическая состоит в том, чтобы уметь скрывать свои чувства и свои мысли, не допускать, чтобы эмоции брали верх над разумом. Культура – помимо других аспектов этого слова – это воспитание собственной души, самопроизводство человека как человека воспитанного. Культура – это то, что противоположно естественности. Культурное растение – не сорняк, оно требует заботы человеческих рук, над ним нужно ухаживать. Культура в политике – в простом общечеловеческом смысле – это умение не демонстрировать свою заинтересованность в чем-то таком, что, может быть, и соответствует твоим интересам и даже интересам страны, так или иначе понимаемым, но не слишком отвечает правилам приличия Когда лидеры европейских стран в Вильнюсе бегали взад вперед за Виктором Януковичем, прося, буквально умоляя его подписать соглашение об Ассоциации, а когда он наотрез отказался это сделать, начали ему угрожать, Путин, похоже, именно тогда потерял прежнюю веру в Европу, он почувствовал, что ее уровень политической культуры постепенно опускается ниже критического минимума. Понятно, что вы хотите щелкнуть по носу Россию, но ведь нельзя же при этом терять лицо. А до этого, в 2011 году, когда Хиллари Клинтон хохотала от радости, получив сообщение о мученической смерти Муаммара Каддафи – тогда невольно подумалось, разве можно было представить себе, чтобы Никсон дал бы запечатлеть себя на камеру, смеющимся при известии об убийстве Сальвадора Альенде. Дело не в том, что Никсон был добродетельнее Хиллари, думаю, смерть чилийского президента не вызвала у него душевных терзаний, однако хохотать под камеру по поводу произошедшего он едва ли бы стал. Но речь идет, увы, не только о западных лидерах. Деятели российской политики – как те, кто пребывает за рубежом, так и те, кто обитает в наших краях, тоже не слишком склонны скрывать свои не самые похвальные чувства. Так, в ночь с 15 на 16 июля все россияне могли узнать, как значительная часть отечественного истеблишмента относится к проблеме законности: радость по поводу успеха военного путча в Турции была совершенно неподдельной. Г-жа Собчак написала в твиттере что-то типа «Смотрите, как это бывает», очевидно, радуясь выступлению военных как очистительной летней грозе. А г-н Эггерт резко осудил в твиттере госсекретаря Керри, который после долгой и, можно сказать, многозначительной паузы наконец осудил действия военных. Боюсь, что очень многие могучие умы в эту ночь упустили возможность промолчать, как говорил президент Ширак. А это значит, что вопрос совершенствования политической культуры в нашей стране, во всяком случае среди приверженцев ценностей европейской цивилизации, пока еще не решен благополучно. Конечно, мы уже не наблюдаем драк в Государственной думе, какие еще были в 1990-е годы, когда там, случалось, таскали за волосы женщин. На ток-шоу до мордобоя тоже доходит очень в редких случаях. Однако в соцсетях, к сожалению, люди ведут себя не то, чтобы агрессивно, а что хуже, очень откровенно Претендующие на респектабельность общественные деятели не стесняются угрожать расправами, расстрелами, Нюрнбергскими процессами, люстрациями. И никаких репутационных издержек при этом они не несут. Допустимо радоваться санкциям против собственной страны, можно аплодировать любым враждебным выпадам против своего государства, не возбраняется обзывать придерживающихся иных убеждений коллег «реакционерами», «лакеями» и т.д. Конечно, понятно, что противники режима не испытывают к его сторонникам добрых чувств: они хотят сменить режим прежде всего для того, чтобы самим занять их места, поскольку «вопроса о бифштексах», как говорил товарищ Троцкий, в политике никто не отменял. Но сошлюсь уже на французского маркиза, «лицемерие – та цена, которую порок платит добродетели». Когда добродетели политические и общественные деятели платят некий необходимый налог – это, собственно, и есть политическая культура, которую мы, может быть, и наблюдаем в возрастающей степени у депутатов Государственной думы, но, к сожалению, во все убывающей – у наших сетевых борцов за народное счастье. Равно как и у их международных кумиров. |
Скучные выборы?
https://um.plus/2016/07/20/skuchny-e-vy-bory/
20.07.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2016/07/0-23.jpg «Левада-центр» обрадовал россиян известием, что им предстоят в сентябре 2016 года «скучные выборы», то есть выборы, у которых нет интриги, на которых ничего не решается. Это выборы, о которых граждане страны даже стараются не разговаривать, предпочитая более интересные темы. Социологи обнаружили, что если в октябре 2011 года, за два месяца до декабрьских думских выборов, в своем кругу о них говорили 62% россиян, то в июле 2016 года грядущее волеизъявление обсуждают только 45 %. Что как несложно убедиться, намного меньше. Отсюда вывод – явка в сентябре будет маленькой, люди на выборы не пойдут. А прогнозы влекут за собой объяснения – а все потому что нет конкуренции, выбирать не из кого и некого. Все скучно, новых лиц нет и т. д. Режим не меняется, «Единая Россия» побеждает, никакой интриги, никаких сенсаций. Об ожидаемых интригах и сенсациях – чуть позже. Вначале – о социологии. Есть ложь большая, малая и статистика. Разумеется, в июле, в разгар лета, хочется меньше говорить вообще о политике и о выборах в частности, чем в октябре. Особенно в своем кругу. Конечно, после сентябрьской рокировки 23 сентября 2011 года о политике граждане стали говорить и думать охотнее, в этом нет сомнений. И тем не менее, я очень сомневаюсь, что о выборах говорило в своем кругу больше людей, чем говорят сегодня. Те люди, которые беседуют между собой о политике, они всегда о ней говорят, а кто равнодушен к политике, тот о ней молчит всегда. Допустим, однако, что желающих обсуждать электоральные баталии между «Единой» и другими Россиями в этом году и в самом деле уменьшилось. В чем могла бы быть причина ослабления интереса? Я хорошо помню отношение прогрессивной общественности в 2010-2011 году к «Единой России» – я тогда как раз работал в структурах этой партии. Отношение именно к «Единой России» тогда было такое разогрето истерическое. Причем эти сильные чувства сообща разделяли и националисты, и леваки, и либералы. Ну и на этом негативном консенсусе как раз и вышел в дамки Алексей Навальный, объявивший ЕР партией «жуликов и воров». Сейчас нет ничего близкого и в помине – к ЕР отношение спокойное. Никто уже не требует голосовать за любую другую партию, кроме ЕР. Это одна из системных партий, не более того. Надо признать, для ЕР это и хорошо, и плохо одновременно. Но отсутствие вот этой повышенного градуса возбуждения относительно одной силы абсолютно не означает отсутствие мотива у избирателя, включая избирателя оппозиционного, пойти на выборы. Мотив на самом деле есть. Действительно, режим в ходе этих выборов не поменяется. Но, с другой стороны, ясно, что любой исход голосования кому-то обязательно принесет большие неприятности. Какой-то одной из трех частей нашего общества Почему трех? Потому что на этих выборах реально, по большому счету борьбу ведут три силы. Одна сила – это собственно власть, представляемая «Единой Россией», которая в настоящий момент является союзом системных либералов и системных консерваторов. Она держит своего рода баланс между условно либеральной и условно консервативной частями нашего общества. Между теми, кто не понимает, зачем Россия взяла Крым, и теми, кто не понимает, почему она не взяла Донбасс. По одну руку от «Единой России» те, кто если не сдали бы Крым сразу, то обязательно начали бы переговоры о его статусе, завели бы разговор о возможности второго референдума. В общем, снизили геополитические амбиции. По другую руку – те, кто пересмотрел бы политику России в отношении Донбасса в более радикальную сторону. Равно как и социальный, и экономический курс. То есть не снизили бы эти самые амбиции, а, напротив, бы их резко усилили. И вот все эти три силы реально ведут борьбу на этих выборах, и каждая надеется заполучить львиную долю голосов избирателей. Понятно, что вот если так прямо и сказать откровенно, о чем идет речь на этом голосовании, исход выборов может оказаться более, чем неожиданным, в том числе и для тех политологов, которым так не хватает сегодня конкуренции и которые вздыхают по временам общенациональной истерики по поводу «партии жуликов и воров». Поэтому кампания ведется в очень спокойном режиме, без того элемента политического возбуждения, которого так много на американских выборах. И тем не менее, суть выборов со стороны власти понятна – сможет ли невольный альянс сислибов и сисконов удержать лодку государственного управления от провала в ту или другую сторону? Очевидно, что те, кому это равновесие не нравится, тем не менее обязательно пойдут на выборы и проголосуют за тех, кто, как им кажется, может сдвинуть баланс в нужную сторону Конечно, очень слышны голоса, не ходите, не ходите, ни в коем случае не ходите, но кричащие об этом кричат столь настойчиво, что невольно рождают интерес к тем самым «скучным выборам», которые, согласно опросу Левада-центра, граждане в своем кругу даже не обсуждают. Чего на этих выборах действительно нет, так это протестной мобилизации против власти в лице «Единой России» всех других сил: невозможно себе представить, чтобы условный «Крымненаш» сплотился с условной «Новороссией» против центра: слишком велики противоречия между флангами. Это и в самом деле чуть ослабляет напряженность, но ни в коем случае ее не исключает. Думаю, что в течение ближайших полутора месяцев интрига все более и более будет обозначаться, и интерес к выборам увеличиваться. И на дачу 18 сентября никто не поедет. |
Конкуренция против криминализации
https://um.plus/2016/07/25/konkurent...iminalizatsii/
25.07.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2016/07/0-30.jpg Первый заместитель главы Администрации Президента РФ Вячеслав Володин 22 июля дал общую характеристику того, что можно было бы назвать новой российской политической системой. Именно эта система как бы тестируется на нынешних думских выборах. И покоится эта система, по мнению ее архитектора – человека, отвечающего за блок внутренней политики в президентской администрации – на пяти основополагающих принципах. Перечислим их – это 1) декриминализация выборов и недопущение политической коррупции, 2) легитимность институтов власти, 3) прозрачность и постоянство демократических процедур, 4) доверие к результатам выборов, 5) справедливая и честная конкуренция между политическими силами, то есть равные условия для всех участников избирательного процесса С одной стороны, заявленные принципы представляют собой базовые и фундаментальные основы демократии как таковой, и, по крайней мере, четыре из пяти перечисленных принципов могут служить своего рода теоретической экспликацией второго из семи признаков полиархического режима, как они были сформулированы покойным классиком американской политической науки Робертом Далем. Этот второй признак звучит так – «Свободные, честные и регулярно проводимые выборы, в которых имеет право участвовать каждый гражданин (как избиратель и как кандидат), в сочетании с непрерывным открытым политическим соперничеством между гражданами и их объединениями». Другие признаки полиархии касаются иных, не связанных с честностью выборов аспектов демократического устройства – в частности, равных гражданских прав для всех взрослых и вменяемых жителей страны. Так что, казалось бы, речь идет о чем-то вполне стандартном и не требующем проблематизации в отдельной колонке. Все бы так, если бы не первый отмеченный Вячеславом Володиным принцип – а именно декриминализации и предотвращения политической коррупции. Этот принцип любопытным образом никак не учитывается в школьно-академической схеме Роберта Даля. Получается, по его системе, что если в результате справедливых выборов в ходе открытого избирательного процесса в представительные органы придут исключительно члены и ставленники разного рода региональных и общенациональных мафиозных картелей – это ни в коей степени не изменит статус системы. Она все равно – с нормативной точки зрения – останется демократической или, точнее, полиархической. Картели-то разные, и они честно борются между собой на выборах, исход которых не предрешен заранее. А уж ради чего они захватывают представительные органы, за это теория ответственности не несет. На самом деле, тема совсем не пустая и для самих Соединенных Штатов, где роль частных, и в том числе грязных денег, на выборах стала чуть ли не самой острой в канун 2016 года. Тут тебе и Лас-Вегас, и миллионы Шелдона Адельсона, и Национальная стрелковая ассоциация, лоббирующая свои интересы, и многое чего другое. Однако, конечно, в России сюжет, связанный с опасностью криминализации демократического процесса, стал весьма актуален буквально с самого начала посткоммунистической эры, когда выяснилось насколько трудно любым общественным активистам соперничать с представителями местной братвы. Из этого опасения, что совсем равная и честная конкуренция обернется тотальной властью регионального криминала, фактически и родилась так называемая старая система, которую обычно называют «управляемой демократией». Смысл ее состоял в том, чтобы противопоставить региональному криминалу одну господствующую партию, партию власти, через которой проходил бы элитный отбор. Это был бы своего рода электоральный инкубатор, отсеивающий хорошие зерна и отбраковывающий плохие. Не попал в поле зрения «Единой России», можно идти в другие партии, при этом понимая, что серьезных элитных высот тебе все равно не достичь. Конечно, это не совсем демократия, и с Робертом Далем возникают проблемы, но зато в Думе и региональных парламентах не будут заседать воры и убийцы. Старая система не имела никакого противоядия от политической коррупции. Ибо если нет никакой реальной конкуренции элит, а есть соперничество неэлитных партий с одной элитной, тогда задача для сильных региональных тузов (не обязательно авторитетов, но чаще – больших начальников с хорошими деньгами) состоит в том, чтобы договориться о своем месте в списке партии власти. После этого, как говорится, дело в шляпе. А если плюнуть на претензии уважаемых людей и поставить в список кого-нибудь честного и нестатусного, то, как понимает читатель, из этого «большая обида будет», и еще неизвестно, как эта обида отразится на итогах выборов и, главное, на явке избирателей. «Старая» система не прошла тест на политическую коррупцию и поэтому оказалась не вполне легитимной для избирателей многих регионов России. Отсюда родилась вот эта обкатываемая на нынешних выборах «новая» система, которая заключается в том, чтобы противопоставить «криминализации» реальную конкуренцию нескольких системных партий, каждая из которых имеет определенные обязательства перед верховной властью по недопущению представителей теневого бизнеса и ставленников теневых денег в свои ряды. Отсюда, собственно, и все остальные вытекающие из этого следствия – снижение роли политтехнологов (которые, разумеется, слетаются на большие деньги), сопротивление использованию административному ресурсу (подавляющему конкуренцию) и т. д. Разумеется, система, которая хочет добиться двух приоритетов сразу – и декриминализации, и развития конкуренции, – она будет уязвима со стороны адептов какого-то одного из этих императивов. Сторонники «старой» системы будут говорить о том, что коммунисты и иные прежние парии «управляемой демократии» слишком распоясались, слишком много о себе возомнили, тогда как оппозиционеры несистемные станут указывать власти на то, что принцип конкуренции не выдержан до конца. А часто те и другие будут блокироваться вместе для общей атаки на «новую» систему, что, кстати, уже и происходит. Тем не менее, кажется, альтернативы то особой у «новой» системы нет, если, конечно, Россия намерена развиваться как самостоятельное и демократическое государство. |
В поисках 50 честных губернаторов
https://um.plus/2016/07/29/v-poiskah...-gubernatorov/
29.07.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2016/07/0-37.jpg В свое время родоначальник отечественного консерватизма Николай Карамзин произнес знаменитую фразу, что России нужны не новые хорошие законы, а 50 честных губернаторов. В том смысле, что какие бы хорошие институты ни создавались, какие бы конституции ни устанавливались, решают все люди, а среди этих людей очень мало тех, кто, придя к власти, не начнет немедленно решать собственные дела. На самом деле Карамзин был не совсем прав, законы также имеют большое значение, что, кстати, он сам и доказал отрицательным примером. Думаю, если бы все-таки оппонент Сперанский в начале XIX века ввел бы в какой-то форме народное представительство, история нашей страны пошла более эволюционным путем. Но тем не менее проблема, поставленная Карамзиным, сохраняет свое значение – как найти 50 честных губернаторов. Проблема далеко не банальная. Любой человек, который приходит возглавить региональную власть, часто сваливается в одну из двух крайностей. На него начинает сразу же давит местная элита, пробуя его на зуб – силен или нет новый начальник, а это часто значит, может ли он сразу же сместить всех местных и привести своих людей, или же он начнет либеральничать, оставит всех на своих местах и позволит им обделывать свои делишки Эффективность от этого либерализма, понятное дело, не увеличивается. Как сделать так, чтобы губернатор был и честен, и силен одновременно, чтобы он привел с собой сильную команду единомышленников, но при этом такую команду, которая бы не занялась немедленно извлечением дохода из всех местных ресурсов. Карамзин был очень не доволен реформами Александра I по созданию того, чтобы мы сегодня назвали «рациональной бюрократией», такого исполнительного слоя чиновников, исполняющих чужие приказы и действующих в строго отведенных законом рамках. Смысл александровских реформ заключался в том, что все чиновники жестко распределялись по различным министерствам и двигались вверх по строго определенным линиям. Ежели ты прикреплен к военному министерству, то и будешь работать строго по этому ведомству, а вот если служишь в министерстве внутренних дел, тогда действительно в скором времени можешь оказаться в губернаторском кресле. Вроде бы такая система гарантирует наличие у чиновника, находящегося на определенной должности, нужных компетенций. Но при этом полностью парализует дух инициативы: даже если губернатор оказывается и силен, и честен, он все равно слишком много думает не столько о деле, сколько о том, как бы не совершить чего-то такого предосудительного, что не понравилось бы непосредственному министерскому начальству и помешало бы спокойному движению по службе, достойной отставке и заслуженной пенсии. Александровская система полностью убивала в государственных людях столь нужное им качество, как честолюбие. Карамзин противопоставлял этой бюрократической системе систему Екатерины Великой, любимой им русской императрицы. При ее правлении каждый способный человек мог оказаться на любом месте: популярных военачальников и искусных царедворцев Екатерина отправляла поднимать и развивать новые области: граф Потемкин стал первым генерал-губернатором Крыма и Новороссии, а граф Румянцев-Задунайский – генерал-губернатором Малороссии. Успешных и честолюбивых государственных мужей императрица приближала и возвышала, а посредственных отдаляла. Каждый имел возможность проявить себя на своем посту, чтобы заслужить высочайшее одобрение повелительницы. О спокойной жизни и пенсии никто не думал, думали о победах и свершениях. Надо признать, вот в этом аспекте империя Романовых советы Карамзина – держать в памяти кадровые принципы екатерининского царствования – проигнорировала: бюрократическая система так и осталась ригидной и неспособной к серьезным прорывам на региональном уровне Однако последние кадровые перестановки Владимира Путина как будто основываются именно на этих рекомендациях русского консерватора. Способные чиновники из силовых и несиловых федеральных ведомств отправляются в сложные, проблемные со всех точек зрения регионы, вероятно, для того, чтобы набраться нужного опыта на местах, переломить экономическую ситуацию в регионе в положительную сторону и затем совершить рывок в своей политической карьере. Это и есть та самая ставка на честолюбие, но на честолюбие, которое должно подкрепляться умением работать в сложной ситуации, выпутываться из многочисленных проблем на местах. Надо чуть поправить формулу Карамзина. Россию спасут, может быть, не 50 честных губернаторов, но 50 эффективных кризис-менеджеров, то есть не только честных и не только губернаторов. Почему же, однако, до сих пор эта новая управленческая элита не выступала вперед? Увы, слишком важным, действительно важным фактором был фактор лояльности. Распад СССР начинался с республик, с так называемого парада суверенитетов. Главная задача новой власти в 2000 году было удержать территориальную целостность страны, избежать очередного парада. Эффективность руководителя была вторичным фактором по отношению к его верности верховной власти и готовности играть по правилам, например, не выбивать из центра бюджетные или кадровые поблажки за счет поддержания определенного уровня политической нестабильности в регионе. Как это делали региональные начальники в СССР, смотревшие сквозь пальцы на шахтерские забастовки. Масштабная перестановка 28 июля, похоже, означает начало кадровой революции Путина, смысл которой состоит в том, чтобы поставить эффективность на одно из лидирующих мест В одном только случае – в случае перемен в Калининградской области – смена губернатора может быть объяснена соображениями безопасности. В иных случаях – и в Ярославле и особенно в Севастополе – в отставку или на другую должность отправлены руководители, не обеспечившие своему региону хозяйственного подъема. Возможно, перед Сергеем Меняйло и не стояла подобная задача, но понятно, что перед Дмитрием Овсянниковым она уже будет поставлена непосредственно. В любом случае видно, что в региональную власть идут вторые лица различных министерств, и надо полагать, что в том случае, если им удастся достигнуть впечатляющих результатов, возвратятся они в Москву уже в качестве первых лиц этих или иных организаций. Итак, можно сказать, что спустя почти 250 лет после рождения первого русского консерватора, 205 лет с момента выхода его главного политического труда «Записка о древней и новой России» советы Карамзина наконец услышаны российской властью. Будем надеяться, что классик остался бы доволен. |
Строители горизонтали
https://um.plus/2016/08/23/stroiteli-gorizontali/
23.08.2016 В начале 2012 года, в самый пик сезона массовых протестов в столице мы с моими коллегами написали статью «Государственный консерватизм в формате политической конкуренции». В этом тексте мы хотели сформулировать некую центристскую – не оппозиционную, но и не охранительскую – программу, которая, мы надеялись, могла бы примирить враждующие стороны, по крайней мере, наиболее разумных представителей этих сторон. Наша идея, собственно, заключалась в том, что, нравится это оппозиции или нет, но путинский курс на суверенное государственное строительство будет еще долгое время доминирующей политической программой, если, конечно, Россия хочет сохраниться как независимое государство. Но это, однако, не означает, что сторонники этого курса во всем стопроцентно правы, а его противники во всем ошибаются. Все три фланга оппозиции – и левые, и либералы, и националисты – имеют свои основания для критики статус-кво, указывают на реальные издержки проводимой политики и, конечно, рано или поздно они добьются того, чтобы их позиции – в разумной их части – были учтены теми, кто сейчас управляет страной. Проще говоря, укрепившуюся за «нулевые годы» вертикаль следовало постепенно дополнить строительством политической горизонтали, то есть укреплением структур национального гражданского общества и развитием партийной конкуренции в регионах и на федеральном уровне К моменту написания той статьи подобная задача уже была взята на вооружение как лидером страны, так и новым менеджментом в области управления внутренней политикой. «Строительство горизонтали» стало одной из важнейших аспектов программы третьего срока президентства Владимира Путина, и ближайшее время покажет, в какой степени усилия, на это положенные, себя оправдали. Задача строительства национального гражданского общества выглядела совсем нетривиальной в контексте реалий 1990-х – политолог Вадим Цымбурский с полным основанием писал об «антинациональном гражданском обществе», как о сложившейся и абсолютной неотменяемой реальности. Все, что претендовало на независимость от власти, все в те годы так или иначе получало какую-то внешнюю подпитку, то ли от Сороса, то ли от Форда с Макартурами, то ли от бизнес-структур, также так или иначе вписанных в «открытое общество». К концу 1990-х годов альтернатива для гражданского общества выглядела примерно так: либо деньги от условного Сороса, либо деньги от коллективного Березовского. В «нулевые» появилась возможность прислониться к властной вертикали, участвуя в каких-то ее проектах. Третий срок Путина стал временем, когда сама власть попыталась построить горизонталь. Главное достижение политической реформы «третьего» путинского срока – это введение системной оппозиции в реальную политическую игру Это резко ослабило напряженность противостояния по линии: «Единая Россия» и все остальные партии. Все системные политические силы получили реальный шанс на управление тем или иным регионом страны. КПРФ провела 2 губернаторов, «Справедливая Россия» и ЛДПР по одному. Главное даже не в этом: в прежние годы если иная партия добивалась победы на региональных выборах, и ее представитель избирался мэром того или иного города, или же оказывался в кресле губернатора, то, как правило, вступал в правящую партию. Ни от иркутского, ни от орловского губернатора-коммуниста никто, как известно, этго не потребовал. Собственно, политреформа на самом деле обнулила различие системной оппозиции и оппозиции несистемной: вместо него возникло разделение по линии «Крымнаш» и «Крымненаш». «Крымненашистов» от выборов никто не отлучил, при всей деликатности этого вопроса в связи с известными и часто цитируемыми по этому поводу статьями уголовного кодекса. Если не со всеми оппозиционерами, то с правозащитниками новой команде удалось выстроить неплохие отношения: Совет по правам человека при президенте РФ был значительно расширен в своем составе, в него вошли известные общественные деятели, в частности известный детский доктор Елизавета Глинка, которая стала вообще знаковой фигурой этого времени, своего рода олицетворением намечающегося сближения общества и власти. Впрочем, довольно неплохие контакты установились у нового политштаба и с другими правозащитными группами. Консервативный поворот третьего срока был поворотом в сторону снижения, а не усиления политических напряжений в обществе. Серьезные усилия предпринимались володинским менеджментом и в направлении поддержки независимых структур гражданского общества: тут определенную роль играли и предоставляемые независимым и никак не вовлеченным в политику власти НКО президентские гранты, и, с другой стороны, превращение ОНФ в своего рода орган народного контроля, призванный следить за исполнением указов президента в регионах. В 2015 году по конкурсу президентских грантов НКО было выделено 4, 228 млрд. руб. Общественные организации получили возможность напрямую, а не через политические партии, участвовать в выборах депутатов и глав местного самоуправления в 11 регионах страны. Что касается ОНФ, то важное значение имела специализация отделений этой организации по тем или иным направлениям административной деятельности. В 2014 году была предпринята попытка – и в целом успешная – превратить Общественную палату из того, чем она была ранее: «пятым колесом» в системе бюрократического управления, в какой-то более демократический орган экспертного представительства. Были проведены интернет-выборы части палаты: на 42 места претендовали 266 кандидатов, в итоге, состав палаты был значительно обновлен. Следует сказать также и о регионализации управления, что проявилось в первую очередь в виде введения в 75 регионах страны прямых выборах его руководителей, а также в установлении смешанной системы формирования Государственной думы, что, впрочем, пройдет апробацию в будущей легислатуре. Однако регионализация уже фактически проявилась в действующем составе Совета Федерации – для членов которого введен пятилетний ценз оседлости на той территории, от которой они должны идти в верхнюю палату. При этом фактически будущие члены СФ должны проходить косвенные выборы: кандидат в губернаторы при своем избрании обязан называть трех предлагаемых им кандидатов в сенаторы, а кандидатом от Законодательного собрания региона может быть только избранный депутат этого органа. Разумеется, вес представительных органов власти в этой новой системе значительно увеличился. Опять же, «строительство горизонтали» – это не «вся власть Советам» в духе недоброй памяти 1990 года. Стоит только призвать Заксобрания по всей стране брать власть в свои руки – и мы получим полный развал государства, поскольку несложно представить себе, какого рода люди обязательно прорвутся к власти в регионах в случае обвальной либерализации, и в каких целях они попытаются свою власть использовать Но, тем не менее, важное условие любой подлинно консервативной политреформы – это расширение «пространства доверия» в обществе. Это пространство невозможно установить декретом, но тем не менее его нужно создавать и расширять, в ином случае рано или поздно бюрократические механизмы начнут работать вхолостую или даже во вред стране. И тут очень важен ценностный фактор – фактор сплочения общества или, точнее, всех инициативных групп общества вокруг его базовых ценностей. Не следует доверять тем, кого нужно, скорее, проверять. Но нельзя не доверять тем, кто рисковал жизнью, свободой и имуществом ради блага своей Родины. Потому что если уж не верить им, в таком случае нужно признаться самим себе, что нельзя верить никому. А в этом случае, какая уж там горизонталь, в этом случае у нас в арсенале окажется один Победоносцев с его хрестоматийной «ледяной пустыней», по которой вечно будет разгуливать «лихой человек». Поэтому политика доверия – это особая консервативная политика, освященная великими именами Карамзина, Хомякова и Аксаковых, которая и должна служить руководящим принципом при любой последовательной политической реформе. Разумеется, заслужить аплодисменты либеральной общественности, следуя этой политике, будет невозможно. Либеральная общественность знает только одну политику – политику проталкивания во власть представителей собственного клана, желательно авторитарными методами. Как только людей либерального клана сменяют люди других взглядов, они даже не успевают внимательно познакомиться с их биографией и воззрениями и немедленно начинают истошный крик о «реакции» и «мракобесии». Никакая политреформа этим людям не нужна, если в результате этой реформы они не окажутся у руля и у кормушки. Собственно эта установка просвещенной общественности и губила все предшествовавшие попытки либерализации в истории России – от «весны» Святополка-Мирского и реформ Витте вплоть до горбачевской «перестройки». Сегодня впервые за два века, кажется, появился впервые хороший шанс у российской государственности пройти между Сциллой и Харибдой – между застоем и смутой – и вырулить к созданию полноценных политических институтов, основанных – по заветам русских консерваторов – на взаимном доверии власти и общества. Если это произойдет, думаю, все остальное, в том числе экономическое возрождение, культурные и спортивные успехи, даже международный престиж, все это приложится. Главное сейчас – не сбиться с пути. |
По пути к Пятой республике
https://um.plus/2016/09/02/po-puti-k-pyatoj-respublike/
02.09.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2016/09/0-2.jpg В 2011 году было понятно, что оппозиционные либералы никогда не примут путинского режима, если тот совершит чудесное превращение – и из супер-президентского станет супер-парламентским, наподобие того, что существует сейчас в ФРГ. Чисто технически в 2011 году, казалось, это было сделать не сложно – меняется конституция, фактическим первым лицом режима становится премьер-министр, ему подчиняются не только экономические, но и силовые министерства, «Единая Россия» с Путиным во главе становится партией парламентского большинства еще на долгие годы, благо популярность национального лидера настолько велика, что ни одно другое лицо пока не способно реально составить ему конкуренцию. Я лично весь 2011 год был убежденным сторонником именно этого варианта развития событий. В чем я видел преимущества этого пути? Самое главное – Россия обрела бы свою внятную политическую форму и избавилась раз и навсегда от обвинений в том, что она представляет собой персоналистский режим «Единая Россия» стала бы не просто партией Путина, но партией путинистов, то есть людей, разделяющих вместе с лидером страны приоритет государственного суверенитета и территориальной целостности над иными – левыми, националистическими или же либерально-прозападными – ценностными ориентирами. Увы, вскоре стало ясно, что либералы ходорковского толка весь этот замечательный проект никогда не примут. По вполне понятной причине – этот проект не позволял им достичь желанной цели – смены государственного курса, то есть избавления от путинизма. Именно по этой, кстати, причине в 2011 году началась в тот момент жесткая кампания против конкретно «Единой России», которая изображалась представителями всех оппозиционных лагерей как воплощение всего самого реакционного, что есть в российском обществе. Пока на политической сцене действовал не просто один Путин как успешный и популярный государственный муж, но вот именно путинистская партия как партия большинства, – любая конституционная реформа для оппозиционных либералов была лишена всякого смысла. Но, разумеется, и сторонников Путина в этот момент было сложно убедить в преимуществах парламентского строя – большая их часть хотели только сильной и нераздельной президентской власти. Искать общественного консенсуса на путях конституционной реформы было в этот момент несколько наивно. И в этой ситуации примечательно, что, вернувшись на пост главы государства в 2012 году, Путин не прекратил процесс политического реформирования супер-президентской системы, а, можно сказать, его запустил. Для меня это обстоятельство было решающим аргументом в пользу поддержки этой системы, а не ее оппонентов: несмотря на все понятные обстоятельства, она упорно искала пути к собственному развитию. Под «обстоятельствами» я имею в виду господствующие умонастроения в лояльном сегменте общественного мнения. В этих средах в 2012–2013 годах было принято выражать удивление, зачем вернувшемуся на Капитолийский холм Цезарю вообще нужен этот демократический Форум, почему Цезарь вообще должен где-то и как-то избираться, зачем ему вообще надо продолжать держаться демократических процедур легитимации, хотя гораздо проще отменить народное представительство и ввести прямую диктатуру по образцу правления последних римских императоров. Двигаясь во многом против настроений собственных многочисленных сторонников, Путин и поддерживающая его команда политического менеджмента настойчиво проводила в жизнь целостную программу реформ, которые в совокупности должны были создать основы новой российской республики. Назовем эту программу условно проектом Пятой республики. Будем считать Первой республикой ту, что родилась в марте 1917 года и завершилась Октябрьским переворотом, Второй республикой – Советскую Россию и СССР, Третьей – тот переходный строй, что существовал в суверенной России в период от 1991 до октября 1993 года, и, наконец, Четвертой – то, что мы имеем сегодня. Весь смысл политической реформы мне сегодня видится именно в том, чтобы эволюционным поступательным путем достичь нового политического состояния – Пятой республики. Как и Пятая республика, созданная Де Голлем во Франции, она должна сочетать сильную президентскую власть с сильным и влиятельным народным представительством Германский путь реформирования институтов – превращение России в парламентскую республику с одной сильной, временно доминирующей партией – уже невозможен. Более того, сегодня этот путь создавал бы серьезные препятствия для эффективного развития, блокируя электоральную ротацию экономических команд внутри исполнительной власти. В случае движения по германскому пути было бы очень трудно сохранить посткрымский консенсус в области национально–государственной стратегии про обозначившихся и неотменяемых различиях по вопросам социально-экономической политики. Поэтому вероятный ориентир для нашей предвидимой еще Михаилом Булгаковым Великой Эволюции – это все-таки Франция, а не Германия. То есть, перефразируя одно известное высказывание Камилло Кавура, «сильное представительство при сильной президентской власти». Детали того, как все это будет конкретно выглядеть, наверное, придется обсуждать все последующие пять лет, вплоть до 2021 года. Пока же ограничимся некоторыми принципами, которыми, как мне кажется, будут руководствоваться наши политические реформаторы. Во-первых, полагаю, что Пятая русская республика, в отличие от Пятой французской, обойдется без серьезных конституционных нововведений. Переход может осуществиться за счет неформальных договоренностей внутри общественных групп и политических элит. Президент в этом случае сохранит свое право назначать главой кабинета отнюдь не лидера парламентского большинства, но любого приемлемого для Думы государственного деятеля, однако не будет пользоваться этим правом. Английскую королеву ведь тоже закон не обязывает принимать в качестве главы кабинета представителя парламентского большинства, однако, уже два века своими «спящими» полномочиями она сознательно не пользуется. Система держится не на воспетом Локком и Монтескье «разделении властей», но, скорее, на взаимном доверии общества и верховной власти, том самом ценном свойстве английской политики, которым русская система не обладала в 1917 году, и что она фактически обрела только сейчас – в посткрымский период. Во-вторых, если движение к Пятой республике действительно является стратегической задачей правящего режима, мы уже сейчас, в 2016 году, после выборов и начала работы новой легислатуры увидим шаги к дальнейшему усилению института народного представительства, обеих палат Федерального собрания, а также Законодательных собраний в регионах страны. Реализации той же задачи служит в настоящий момент и сохранение премьера Дмитрия Медведева на позиции первого лица правящей партии, которая, конечно, должна будет обеспечить себе поддержку большинства на этих выборах. Государственная дума в этом случае очень быстро станет не столько даже местом для дискуссий, чем она уже является на сегодняшний день, но местом согласования элитных интересов и выработки оптимальных экспертных рекомендаций, чем она пока не является. Администрация Президента тогда сможет постепенно эволюционировать в тот институт, которым она и являлась изначально, в орган, обеспечивающий полномочия главы государства по согласованному функционированию и, по выстраиванию, в установленном Конституцией Российской Федерации порядке меры по охране суверенитета Российской Федерации, ее независимости и государственной целостности, обеспечивая согласованное функционирование и взаимодействие органов государственной власти, и выстраивая политику центра в регионах. В-третьих, если я прав, то будет наконец предпринята – в том числе усилиями власти – попытка сформировать внятную систему ротации исполнительной власти в лице ответственных политических партий, понимающих все приоритеты государственной политики, но при этом способных выдвинуть и взять ответственность за тот или иной экономический курс – в центре или в регионах. В этом плане, если я все же не ошибаюсь, период 2016–2021 годов станет временем разнообразных региональных хозяйственных экспериментов, тем более, что теперь, с 2015 года, губернаторы несут ответственность не только за политическую стабильность, но и за успешность своей хозяйственной и управленческой деятельности. Соответственно, настоящая внятная «вторая партия» может сформироваться к 2021 году как электоральная коалиция эффективных и грамотных (сознательно употребляю это мотто 1999 года) региональных начальников. Если, скажем, в трех регионах состоится хозяйственное чудо, всем сразу станет ясно, где искать кадры для нового партийного строительства. Итак, выделим три принципа нашего пути к Пятой республике – принцип взаимного доверия, принцип усиления роли народного представительства и принцип кадровой ротации за счет успешных региональных руководителей Если все эти три принципа будут задействованы в нашей новой эпохе, состоится очередной поступательный этап булгаковской Великой Эволюции. Особенно символичным станет то обстоятельство, что Великая Эволюция окажется запущена накануне столетия Великого Революционного обвала. Мы еще долго будем спорить об историческом наследии событий столетней давности, однако, полагаю, что задача российских консерваторов будет состоять в том, чтобы их не повторить. Россия потратила сто лет для того, чтобы выйти второй раз в истории на путь Великой Эволюции; будем надеяться, что с этого единственно спасительного пути она более не сойдет. Во всяком случае, свои усилия для этого мы приложим. |
Тихое большинство
https://um.plus/2016/09/20/tihoe-bolshinstvo/
20.09.2016 Мы очень быстро забываем реалии вчерашних дней, и это бы еще ладно. Хуже то, что вместе с ними мы забываем также и наши собственные страхи дней вчерашних. Как говорят теоретики журналистики, в «слепом пятне» нашего восприятия остается все, что так раздражало нас и пять, и девять лет тому назад. В те годы, когда «Единая Россия» с шумом, гамом и фейерверками прорывалась в Государственную думу, отталкивая всех конкурентов своими мощными локтями. В 2007 году не было в либеральной среде более обсуждаемого сюжета, как выступление на съезде «Единой России» ивановской ткачихи Елены Лапшиной, которая попросила собравшихся начать уговаривать президента Владимира Путина остаться на третий срок. Какой ушат презрения был немедленно вылит на ту злосчастную ткачиху? Разумеется, либеральные наблюдатели немедленно нарекли ее «знатной дояркой» и в один голос констатировали возвращение советских тоталитарных порядков, когда весь народ, как один, в едином порыве призвал ну и т. д. Я в эти дождливые октябрьские дни находился с деловым визитом в Псковской области и имел счастье познакомиться с будущим кумиром либеральной интеллигенции Львом Шлосбергом, который, как помнится, вошел в ресторан с требованием всем собравшимся выпить за смерть российской демократии. «Смерть» была связана, кажется, с этим неожиданно воспроизведенным феноменом проклятого прошлого – появлением на сцене представительницы простого народа и ее открытым выражением преданности и любви национальному лидеру. В 2011 году на сентябрьском съезде «Единой России» ткачих и доярок уже не было, но их успешно заменял актер Владимир Машков, который несколько раз кричал в микрофон что-то очень проникновенное и пафосное: я не могу не быть с вами, потому что именно здесь и сейчас решается судьба моей страны… Его даже тогда немного одернул кинорежиссер Федор Бондарчук. В общем, две предшествующие избирательные кампании «Единая Россия» набирала большинство – квалифицированное или простое – за счет максимального задействования фактора пропаганды и довольно мощного информационно-агитационного воздействия на массовое сознание Избирателя пугали или соблазняли неким таинственным «планом Путина», его отчаянно стращали «противниками Путина», от него требовали обязательно прийти на участок, чтобы выразить свою волю, его укоряли, на него давили… И, конечно, все это сопровождалось криками либеральной интеллигенции, что вот, наконец, он наступил – то ли неза-бываемый 1937-ой, то ли неподражаемый 1982-ой. Но между тем наступил 2016-ый. Такой избирательной кампании в пользу правящей партии мы еще не видели. Никаких фейерверков, никаких шумных съездов, никаких ярких лозунгов – и в то же время ни соблазнительных посулов, ни плохо замаскированных угроз избирателю. Ни умоляющих ткачих, ни восторженных артистов. Ничего вообще. Вместо этого – хождение кандидатов-одномандатников по дворам своих избирателей, беседы с жителями этих дворов об их бытовых проблемах и трудностях, включенность в набор самых повседневных вопросов. Вячеслав Володин на встрече с политологами, по слухам, даже произнес: «Двор – единица политического пространства», в том смысле, что избиратели сегодня голосуют не столько сердцем, столько глазами, а эти глаза видят в первую очередь неубранные мусорные кучи в своих дворах, или же, напротив, очищенные от мусора детские площадки. Ведущий французский журнал El Figaro поместил на своих страницах статью, посвященную Вячеславу Володину, в которой обратил внимание на этот его новый политический мем, уже второй после 2014 года – «Нет Путина, нет России». Автор статьи соглашается с теми, кто видит в Володине человека, стремящегося изменить политическую систему России. Между тем, в далеком и хорошо забытом 2007 годом никто бы не мог предположить, что вот такое «тихое» объединение, без аккомпанемента знаменитых музыкантов и артистов, сможет завоевать конституционное большинство А между тем оно возникло без всякого задействования квазитоталитарной эстетики. Кажется, впервые избирательная кампания прошла без сопровождения гитарных рифов и истерических декламаций. В итоге, впервые в России дало о себе знать «тихое большинство», большинство, рожденное чем только угодно, но явно не средствами массовой агитации, задействование которых так смущало в прежние времена либеральных интеллигентов. Возникло и в самом деле что-то новое, что-то гораздо более европейское по способам своего рекрутирования и нечто явно более устойчивое. Никаких «крымнашей», никакого сплочения во имя противостояния, никаких «пятиминуток ненависти» – вообще никакой негативной энергетики, она вся ушла Мальцеву, Митволю и Коротченко. Один региональный позитив – ну что ж снова верх берут локалы, новые дворяне, возведенные в дворянство жителями своих дворов. По большому счету, это и есть в зародыше демократическая модель сегодняшней Европы, где избирательные кампании касаются всех аспектов политики, кроме тех, что связаны с обще-цивилизационным выбором. Не исключаю, что в России есть и те, кому хочется для своей страны чего-то большего, чем Европа, для которых Европа – это что-угодно, но только не авангард демократии. Но поскольку таких пост-европейцев у нас заведомый минимум, стоит порадоваться за то, что мы, кажется, нагнали наших западных соседей наконец на каком-то неожиданном повороте истории. И, кажется, никогда в своем постсоветском прошлом Россия не была так далека от большевизма и в целом тоталитаризма, как сегодня, день спустя после думских выборов, самых «тихих» в ее истории. |
Разделение Кремля
https://um.plus/2016/10/05/razdelenie-kremlya/
05.10.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2016/10/0-3.jpg Серия давно ожидаемых и заранее объявленных назначений 5 октября 2016 года породила целую волну интерпретаций. Помимо вполне лояльных и нейтральных комментариев, заметны отклики именитых представителей либеральной журналистики: назначение спикером нижней палаты Федерального собрания первого заместителя главы Администрации Президента РФ, согласно их мнению, знаменует окончательное превращение представительной власти в России в департамент исполнительной власти. Россия, отметив 23-ю годовщину трагических октябрьских событий, продолжает двигаться в русле авторитарного суперпрезидентского режима с минимальной самостоятельностью любых институтов, призванных доносить до власти голос независимой общественности. У этой точки зрения есть определенные основания, но именно имеющиеся у нее резоны в конечном итоге работают против нее. Действительно, возникает парадоксальная ситуация: пожалуй, самый лояльный из всех лояльных лично Президенту политиков России, автор знаменитого мема «Нет Путина, нет России», по предложению самого Президента, становится спикером Государственной Думы. Фактически в Охотный ряд переезжает часть Кремля С другой стороны, в кремлевские кабинеты перемещается человек, все эти годы хранивший безусловную личную лояльность Путину, но, тем не менее, возглавлявший в недавнем прошлом либеральную партию, которую, учитывая политическую траекторию иных ее лидеров, можно было бы назвать полуоппозиционной. Оба назначения – и Володина, и Кириенко – произведены в один день, и завтрашние заголовки газет наверняка будут пестреть именами обоих государственных деятелей. Скорее всего, журналисты начнут упрямо разыскивать какие-то глубинные различия в их послужном списке и мировоззрении. И, признаемся, накопают они немного. Слова «либерал» и «консерватор» не слишком помогут обозревателям: Володин несколько раз называл себя экономическим либералом, проводимая им политическая реформа явно была нацелена на либерализацию российской системы, на освобождение от жесткого административного диктата, тогда как Кириенко, кажется, никогда не был склонен использовать слово «либерал» для самообозначения. Тем не менее, очевидно, оба политика имеют разную историю: они состояли в политических партиях, столкнувшихся в 1999 году. Володин – из ОВР, Кириенко – из СПС. В 1999 году это были отнюдь не враждебные партии: Примаков с уважением отзывался и о Кириенко, и о Чубайсе, одно время даже казалось, что у обеих партий есть общий противник. Тем не менее, именно Сергей Кириенко был главным конкурентом Юрия Лужкова на выборах мэра Москвы, так что все-таки возглавляемые ими партии стали как бы двумя головами возникшего в следующем году нового политического режима, сумевшего интегрировать в себя и примирить недавних противников. Думаю, что перестановки 5 октября в какой-то превращенной форме воскресили те старые линии противостояния. России, безусловно, нужна системная двухпартийность, нужна открытая и честная конкуренция различных сил, представляющих разные стратегии развития страны, но, тем не менее, единых в видении стоящих перед ней вызовов и угроз Такая реальная двухпартийность не могла родиться из конкуренции пропутинских сил с либеральной оппозицией: последняя вполне сознательно выбрала для себя заведомо маргинальный путь оппонирования власти по самим основам государственного курса. С другой стороны, не вызывала большого оптимизма и перспектива превращения КПРФ во вторую системную партию. Объединившийся в 2000 году Кремль должен был разделиться по внутренним линиям размежевания, чтобы режим из моноцентрического превратился в конкурентный. Думаю, заявка на это внутреннее «разделение Кремля», на институциональное размежевание различных его так называемых башен и была представлена нам 5 октября. Одной башне Кремля предписано создать из нижней палаты новый, особый и самостоятельный, полюс власти, способный жестко оппонировать и правительству, и Администрации. С другой стороны, в Кремле и на Старой площади возникает иной, более технократический, менее социально ориентированный полюс, и те, кто будет на него ориентироваться, явно меньше будут говорить о единстве и больше – о «развитии». Самое главное в этой новой ситуации, чтобы в ближайшее время наши вероятные адепты «развития» не осуществляли его бюрократическим давлением за счет прерогатив представительства, как это произошло в начале 1990-х. Чтобы не был немедленно врублен агрессивный антидепутатский пиар, чтобы общенациональные СМИ не превратились в то, что представляли собой в начале 1990-х «Куранты» и «Московский комсомолец». А либеральные «властители дум», немного ожившие после катастрофических для них итогов выборов, снова не стали кричать о Конституции как «рулоне туалетной бумаги» и величать парламент изысканными пежоративами типа «Госдуры» или же «взбесившегося принтера». Потому что я уже слышу новые монологи Владимира Познера или Михаила Леонтьева с их обличениями «народного представительства» как консервативного отстойника или же либерального излишества. В России очень легко сотворить авторитарный консенсус из поклонников опричнины и любителей пиночетовщины Гораздо труднее добиться того, к чему стремились политические реформаторы – от Сперанского до Столыпина, – а именно, добиться «разделения власти», обеспечения жизненно необходимой политической конкуренции разных экономических и социально-культурных стратегий при сохранении единства по вопросам государственной идентичности и основ внешней политики. На языке политологии подобная конструкция называется «устойчивой демократией». Возможно, продвижение к этому строю и станет важнейшей целью 7-ой Государственной думы. |
Привет, Берлин!
https://um.plus/2016/10/17/privet-berlin/
17.10.2016 Президент РФ Владимир Путин отменил свой визит в Париж, который он должен был посетить 18 октября для открытия российского культурного центра. Причиной отмены визита стали расхождения с руководством Франции по вопросу о Сирии, и обусловленный этим расхождением отказ президента Франции Франсуа Олланда от личной встречи с Путиным для обсуждения всех проблем и взаимных разногласий. Между тем, пресс-секретарь российского главы государства Дмитрий Песков сообщил, что визит в Берлин на встречу «нормандской четверки» не отменен. Личная встреча с канцлером Ангелой Меркель вполне возможна. После тех колоссальных надежд, которые возлагались на Германию и лично Меркель в 2013 и 2014 года, что лидер ФРГ сможет стать своего рода посредником между Россией и Западом, донести до лидеров всевозможных ЕвроАтлантических структур озабоченность Москвы неуклонным продвижением на Восток: НАТО, «Восточного партнерства», всех этих разнообразных Евроассоциаций, надежд, оказавшихся абсолютно мнимыми – ждать что-то хорошего от Германии и ее главы почти не приходится. Германия сейчас для нас – это символ крупного разочарования. В общем и целом, пока ничем не компенсированная. Вера в евроскептиков, которые в один прекрасный момент перевернут Европу и заставят сердца ее элит биться в унисон с нашими сердцами, пока наталкивается на то неприятное обстоятельство, что те из скептиков, кто все-таки пробивается к власти, сразу поворачивается спиной к России. Наиболее удачливый евроскептик этого года, министр иностранных дел Великобритании Борис Джонсон смог нарушить заговор молчания вокруг своей персоны только призывом к общественности Лондона пикетировать российское посольство с лозунгами в защиту населения Алеппо. Так что как Париж стоил мессы для родоначальника династии Бурбонов, точно так же для всех европейских руководителей столицы их стран явно стоят необходимого участия в ритуально совершаемой русофобии. Думаю, если бы Дональд Трамп смог бы наступить на горло собственной песне и говорил бы почаще о своей нелюбви к Путину, истеблишмент не спустил бы против него вереницу разгневанных женщин, решивших вспомнить по прошествии лет, как кандидат в президенты некогда бесцеремонно ощупывал их прекрасные формы. Но Трамп решил нарушить общий этикет, который требует от каждого карьерно ориентированного политика ругать Россию, и нарвался за запоздалые обвинения в харассменте. Может быть, ему следовало бы призвать пикетировать российское посольство в солидарность с британским коллегой по антиглобализму, и тогда оскорбленные женщины простили бы ему его альфа-самцовые склонности. Короче говоря, Берлин – это не только воспоминание о наших разочарованиях, но и память о нашем реализме. Два прошлых года те из нас, для кого словосочетание Русская весна была не пустым звуком, пребывали в некоторых иллюзиях – казалось, гнусный глобальный миропорядок исчезнет как мираж. Увы, реальность – признаем, гнусная и отвратительная, достойная пера Свифта и Пелевина, – пока требует относиться к ней как к реальности. То же самое, впрочем, можно сказать и по поводу наших западных «партнеров»: они тоже пребывали в иллюзии, что как дурной сон исчезнет путинская Россия. И на ее месте возникнет что-то очень слабое и рыхлое. Это были два года взаимных иллюзий. Время возвращаться в Берлин. Время возвращаться к реальности. Ни Европа, ни Россия, ни США никуда не исчезнут. Не исчезнет и глобализм со своими постоянно растущими щупальцами в виде НАТО, ЕС, ТТП, ТАИП и пр. Придется находить с этой реальностью какой-то общий язык. Как и ей с нами. Мне кажется, у нас сейчас, собственно, две задачи. Первая – это все-таки разграничение сфер влияния в Ближнем Зарубежье. Здесь опять же кодовое слово и своего рода пароль – это «реализм». Если Запад опять нырнет в мир иллюзий, в частности, иллюзий о победном шествии демократии по постсоветскому пространству, он может не него вынырнуть живым. Если мы будем грезить о восстановлении СССР, то можем натолкнуться на дружное и сплоченное противодействие лимитрофных государств. Кому бы как не Германии понимать, насколько кардинально важна задача демилитаризации Восточной Европы, поскольку первый шаг в сторону Второй мировой Гитлер произвел 7 марта 1936 года, когда немецкие войска вступили на территорию Рейнской демилитаризованной зоны. Шаг, который можно с полным основанием, приравнять к решению администрации Клинтона, продвинуть НАТО на Восток. Ибо согласно, к сожалению, никак не оформленному письменно, обещанию данному Михаилу Горбачеву Джеймсом Бейкером, территория от бывшей ГДР до границ СССР должна была оставаться нейтральной. Так что аналогия между 1936 и 1999 годом, когда в НАТО вступили Польша, Венгрия и Чехия, вполне уместна. Вторая задача – это, конечно, добиться стабилизации на Ближнем Востоке. Тут ясности гораздо меньше – ибо отношение к Сирии у членов ведомой США коалиции – это отношение Шер-Хана к Маугли, то есть как к добыче, которая по непонятным причинам постоянно уплывает из рук. Чтобы убедить в чем-то западных «партнеров», мало указывать на исламский терроризм как на общую опасность и совершенно бессмысленно взывать к морали – там просто такая компания волков и тигров собралась под американским зонтиком, что Америка, похоже, может их формально удержать под собственным покровительством, только непрерывно кидая им куски мяса. И это также часть отвратительной, но реальности, с которой приходится считаться. Здесь тоже, вероятно, можно удержаться от Армагеддона, лишь указав на иную – неприятную для Запада – реальность, с которой придется считаться. Иными словами, как и в Восточной Европе, придется разграничивать сферы влияния, без демократических сантиментов. Итак, вывод на сегодня один. Либо мировая политическая элита примет язык «цивилизационного реализма», либо не будет ни мира, ни самой элиты. За последнее время мы столько раз слышали от представителей академических кругов, что XXI век отвергнул язык «реальной политики», что впору задаться вопрос, не была ли вместе с этим языком отвергнута сама реальность. В общем, пора вернуться к этой реальности, а для этого нужно вернуться в Берлин, откуда в какой-то степени этот современный, беспечный, «оглохший от счастья», мир во многом и произошел. |
Навстречу американскому Беловежью
https://um.plus/2016/11/08/navstrech...u-belovezh-yu/
08.11.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2016/11/0-4.jpg Как бы ни завершились президентские выборы в США 2016 года, их главный итог уже очевиден: политическая сцена западного общества изменилась кардинально и, по видимому, бесповоротно. Одна бинарная оппозиция сменила другую: из общественной жизни уходит привычное с XIX века разделение на правых и левых. Его сменяет новый раскол – на так наз. популистов и глобалистов. Вариант – националистов и глобалистов. Разделение на правых и левых в последнее время сводилось к одному главному вопросу – вопросу о налогообложении. Правые – за низкие налоги, левые – за высокие. Соответственно, правые – за малое государство, левые – за большое. Сегодня на смену этому коренному вопросу идет другой – вопрос о квотах на иммиграцию. «Синие воротнички» во всех странах мира, разумеется, предпочитали голосовать за более левые партии, понимая, что именно они настроены в пользу социальных программ и пособиям по безработице В США роль системной левой партии традиционно исполняла партия Демократическая, и, надо признать, что со времен президента Рузвельта она таковой и являлась. Однако примерно с 1976 года Демократическая партия начала дрейфовать вправо: тогда ее возглавил мало кому известный до времен избирательной кампании губернатор штата Джорджия Джимми Картер. За спиной Картера маячила организованная кланом Рокфеллеров Трехсторонняя Комиссия, из членов которой Картер в основном и сформировал свою Администрацию. Трехсторонняя комиссия была первой видимой попыткой образовать наднациональное мировое правительство, точнее, правительство объединенного Запада, трех его голов: США, Европы и Японии. Картер начал политику по дерегулированию финансовой сферы, что необходимо было сделать, поскольку экономика страны страдала от стагфляции. Проще говоря, предложение значительно превышало спрос, а цены не снижались. Картер сдвинулся вправо, что немедленно вызвало левый бунт в его партии, который возглавил сенатор Тед Кеннеди, решивший сам выдвигаться в президенты. Бунт был подавлен, но тем не менее демократы Белый дом потеряли, и в 1980 году в него торжественно въехал лидер консервативного движения, бывший губернатор Калифорнии Рональд Рейган. Наступила эпоха длинных восьмидесятых, которая завершится только в 1992 году, когда президентом станет, молодой губернатор Арканзаса Билл Клинтон. Американская экономика в этот момент найдет прекрасный способ решения текущих проблем – уже при Клинтоне он получит имя «глобализации» Смысл этого процесса будет состоять в снижении для производства издержек за счет выноса предприятий в регионы с дешевой рабочей силой. При этом в руках США должен оставаться центр финансового управления мировой экономикой и лидерство в области производства технологических инноваций. Другие регионы мира, которые будут включаться в глобальную экономику, будут вынуждены искать для себя приемлемое в ней место, не возмущаясь самой системой и не бунтуя против нее. Клинтоны, которые пришли в Белый дом как левые политики, с ностальгическими воспоминаниями об эпохе Кеннеди и открывшихся тогда «новых горизонтах», после неожиданного поражения от правых в 1994 году, сумевших впервые за долгие годы захватить большинство в нижней палате Конгресса, – принимают «глобализацию», видя в ней панацею от всех бед. Открывшийся тогда простор для финансовых спекуляций и мировой взлет IBM снимал на время все больные вопросы: однако уже в те безмятежные 1990-е в стране постепенно вызревало антиглобалистское подполье, которое впервые дало о себе знать в 1999 году во время массовых выступлений в Сиэтле. У тогдашних антиглобалистов еще не было языка для выражения всех своих тревог и забот. Еще сохраняло свое общественное влияние поколение бэби-бумеров со всех их разнообразным культурным наследием, рожденным в боях против Никсона и вьетнамской войны. Часть этого поколения приняла новые правила игры и стало яростными адептами глобализации, для многих леваков 1960-х виртуальный мир Интернета даже заменил «легкие наркотики». Но какая-то часть левых сохраняла свой критический настрой против истеблишмента и одно время казалось, что эти люди могут вновь сдвинуть Демократическую партию влево. Последней надеждой на это «полевение» стала победа молодого интеллектуала из Чикаго Барака Обамы, сумевшего в 2008 году одолеть на праймериз ставленницу истеблишмента Хиллари Клинтон. Но как только Обама стал президентом и начал формировать свою собственную команду, выяснилось, что он собирается продолжать ту же самую глобалистскую политику, лишь немного смягчая ее наиболее неприятные последствия типа полного произвола финансовых спекулянтов Обама попытался создать глобализм с человеческим лицом. Он явно не хотел начинать новых войн типа иракской, с другой стороны – он реально попытался спасти остатки американской промышленности, в основном за счет государственных субсидий. Однако никакие принципы глобализации пересматривать он не собирался: благополучие мирового порядка для него, как в общем-то и для всей политической элиты Запада, оставалось более важным приоритетом, чем судьба среднего класса его собственной страны. Думаю, что Барак Обама был в той же самой степени первым и последним Председателем Земного Шара, в какой Михаил Горбачев оказался первым и последним Президентом СССР. Обама даже попытался довести до конца принципы Трехсторонней комиссии и создал новый глобальный институт – Большую двадцатку, которая призвана была – по мере ее развития – стать подлинным мировым правительством. Все входившие в G-20 страны должны были согласиться считать президента США своим королем Артуром, а сами бы предпочли оставаться рыцарями Круглого стола, верными слугами своего повелителя. Думаю, ровно так же Горбачев представлял себе Содружество суверенных государств. Между тем, разумеется, в Большой двадцатке, равно как и в Ново-Огаревской резиденции, сидели отнюдь не рыцари Круглого стола, а трезвые и прагматичные политики со своим часто абсолютно эгоистическим пониманием национальных интересов. И как Горбачев оказался в ситуации развилки между Ельциным и ГКЧП, также и Обама понял, что выбирать ему придется между теми, кто отстаивает принцип «Америка прежде всего» (своего рода вариант суверенитета РСФСР), и теми, кто полагает, что спасти глобальную гегемонию можно лишь за счет использования силы против тех, кто этой гегемонии сопротивляется. Трампизм буквально смял все различие между левым и правым сегментами политического спектра, выступив против основ самой глобальной системы: аутсорсинга рабочих мест за рубеж, массовой иммиграции и практики гуманитарных интервенций Понятно, почему нанести удар системе оказалось проще справа, чем слева, в целом понятно: в отличие от того, что думали Маркс, Энгельс и Ленин, у пролетариев все-таки обнаружилось Отечество, и оказалось, что им есть что терять, кроме своих цепей. Представление о рабочем классе как денационализированной, культурно обезличенной прослойке общества со стершейся в индустриальном мире идентичностью не выдержало проверки реальностью. Рабочий класс, эти самые «синие воротнички» оказались людьми, остро чувствующими свою этничность, хотя бы в столкновениях на улицах с представителями иммигрантских диаспор и в борьбе за достойное существование с теми, кто готов за меньшую плату подменить их на работе. А вот к чему пролетариат оказался действительно глух – так это к теме однополых браков и дальнейшей либерализации сексуальной морали. «Марксизм без пролетариата» явился на поверку бесполезным для политики марксизмом, революционной идеологией с постоянно отменяемой революцией. Подлинные социальные интересы гибнущего в волнах глобализации рабочего класса удалось понять и использовать лишь правым, причем правым, не отягощенным никакими идеологическими установками – религиозными, либертарианскими, неоконсервативными. Трамп достиг своего избирателя в разнородном республиканском электорате, примерно как бормашина находит в зубе воспаленный нерв. И этот открытый больной нерв теперь невозможно ни удалить, ни вылечить окончательно. Он и дальше будет продолжать болеть, и эта боль не позволит спокойно спать в Белом доме никому из его новых обитателей Им обязательно придется что-то придумывать, находить какое-то объяснение, почему следует приносить в жертву, скажем, дружбе с Китаем интересы собственного разоряющегося избирателя. Почему отношения с Мексикой столь важны для Америки, что нельзя выслать на родину сотни тысяч нелегальных мигрантов? Почему Америка должна оплачивать жизнями своих солдат и деньгами налогоплательщиков нефтяные интересы шейхов Саудовской Аравии. Обама полагал, что глобализм с человеческим лицом будет радостно принят всем человечеством, в итоге, мы все услышали визг американских бомбардировщиков в Ливии и веселый хохот Хиллари Клинтон при известии об убийстве Каддафи. Если моя аналогия судьбы СССР и сегодняшней участи Pax Americanа верна, то в настоящий момент мы переживаем своего рода американский аналог 1991 года – и по существу неважно, кто победит на этих выборах. Поскольку в далекой перспективе будущее все равно не за теми, кто требует введения чрезвычайного положения ради спасения империи, но за теми, кто говорит все более и более настойчиво о том, что «Америка прежде всего». Иллюстрация: The Telegraph |
Новый язык для эпохи глобального потепления
https://um.plus/2016/11/23/new-language/
23.11.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2016/11/0-17.jpg Ведущие американские политические эксперты уже вовсю обсуждают возможные параметры ожидаемого российско-американского сближения. Уже в общем всем ясно, что Трамп в ходе своей избирательной кампании не шутил, не играл на публику: он не просто набирал предвыборные очки, его желание наладить отношения с Путиным, обратить российского президента из соперника в союзники вполне искренне. Ко многим недавним записным врагам России сегодня неожиданно вернулось как будто утерянное ранее понимание реальности. Они теперь увидели, что Путин отнюдь не враждебный Западу агрессор, совсем не реваншист и уж точно не экстремист, а все его действия 2014 года можно объяснить защитной реакцией на ничем доселе не остановимое движение НАТО на восток Ранее из именитых экспертов это позволяли себе говорить немногие смельчаки, сегодня для американской кремленологии данное предположение – уже общее место. Так что аналитически почва для будущего сближения немного разрыхляется. Кто-то этим, впрочем, оказывается не доволен, но, надо признать, степень этого недовольства значительно ниже того градуса антироссийской истерики, который держался последние три года и достиг апогея во время президентской кампании, когда, казалось, что пройдет еще немного времени, и члены предвыборного штаба госпожи Клинтон начнут бросаться из окон небоскребов с криками «Русские идут!» Но кампания завершилась, и, похоже, вместе с ней завершилась сага о том, как Владимир Путин с помощью хакеров, пиар-технологов и RT пытался сменить власть в Вашингтоне. Теперь главная тема не «кровавая рука Москвы» – а то, как и на чем Трамп и Путин смогут договориться. Прежде всего, по Сирии, а затем – по Украине и Восточной Европе в целом. Прямо скажем, в российской печати на эти темы говорят значительно меньше, потому что у нас все пока продолжают ломать голову над ответом на вопрос «Who is Mr. Trump?» Либералы и скептики пугают доверчивых россиян «бешеным псом» генералом Мэтиссом, которого Трамп якобы собирается пригласить возглавить Пентагон, а многие белые патриоты, кажется, уже готовы вместе с лидерами альтернативных правых в Америке кричать «Хайль Трамп!» Между тем, разумным людям сейчас как никогда нужно спокойствие и способность внятно рассудить, что нам действительно нужно для того, чтобы Америка из вечно вредящего нам соперника стала полноценным партнером. В отношении сирийской проблемы все кажется более-менее понятно – у нас и американцев на Ближнем Востоке общий противник, давайте для начала уничтожим его совместными усилиями, а потом поглядим, как мы поделим плоды победы. Предполагаю, в конце концов, поступим так же, как союзники в 1945, когда они разделили поверженную Германию: и сейчас в оборот политической аналитики уже входит выражение «кантонизация Сирии и Ирака». Думаю, реально сойдемся на этой кантонизации. С Украиной с внешней стороны тоже все более-менее понятно. Как написал в недавней статье популярный геополитик и прогнозист Джордж Фридман, нет риска военного столкновения между Западом и Россией в том случае, если Россия не попытается вернуться к Карпатским горам, а Штаты не станут продвигаться к востоку от реки Днестр. Проще говоря, эскалации конфликта можно избежать, если территория от Днестра до Днепра, а еще точнее, от западных границ Молдовы до восточных границ Украины окажется зафиксирована в качестве нейтрального буфера, разделяющего Россию и мир Евро-Атлантики Тут сразу же возникает много с первого раза вроде бы чисто абстрактных, а на самом деле вполне конкретных вопросов. А, собственно говоря, как надо будет понимать вот это гипотетическое соглашение о границах? Кто и на каком основании будет его подписывать? Очевидно, сама постановка этого вопроса резко поменяет весь так наз. нормандский формат. Во-первых, в этом случае придется в этот новый формат переговоров каким-то образом включать США, которые сейчас маячат где-то за кулисами минского процесса. Фридман даже не стесняется называть вещи своими именами и не заменяет США эвфемизмами типа НАТО или Запад: он так и говорит, Штаты не должны продвигаться к востоку от Днестра. Таким образом, вслед за лидером Стратфора придется отбросить игры в суверенитет европейских народов и прямо обозначить тот очевидный факт, что Штаты являются цивилизационным лидером объединенной Европы и всего Запада. Разумеется, многим, очень многим это может не понравится. Во-вторых, серьезно менять свой образ политической действительности, а вместе с ним и весь язык ее описания, придется и российской дипломатии. Минские соглашения по большому счету представляют собой косвенное признание Россией того, что она и в самом деле повела себя не совсем последовательно. В ином случае невозможно объяснить, почему Крым имеет право на самоопределение, а Донбасс или Приднестровье нет. Единственная логичная интерпретация заключается в том, что Россия была вынуждена пойти на присоединение Крыма, ну примерно по той же причине, по какой американцы не могли, по их собственному мнению, не прибегнуть к атомной бомбардировке японских городов. То есть, согласно логике нашей дипломатии, это была мера в той обстановке верная и необходимая, но, конечно, не оптимальная – это то самое исключение, которое ни в коем случае не должно стать правилом. Хочу подчеркнуть, в том нет ничьей вины, дипломаты и не могут думать иначе, проблема в том, что подобно тому как войну опасно отдавать на откуп генералам, мир столь же рискованно оставлять исключительно в ведение дипломатов Между тем, если сделка с американцами по формуле Фридмана все же состоится, России просто необходимо будет отбросить юридическую стыдливость и заявить: то, что сделала Россия в Крыму, как раз является правилом, а правило в данном случае состоит в том, что любое посягательство на нейтралитет буферных территорий с любой стороны, равно как и готовность соответствующей территории пересмотреть вмененный ей нейтральный статус, поставит под угрозу ее суверенитет и территориальную целостность. Звучит жестко, звучит не совсем политкорректно, но другого выхода у человечества нет. Пока существует Россия, разумеется. Сегодня мы слишком много внимания при размышлении о политике наших стран уделяем фактору личных симпатий или антипатий наших лидеров, не обращая внимания на язык, на котором им предстоит разговаривать. Язык будущей разрядки. Ясно, ни лексикон чистого национального эгоизма, ни рассуждения в духе общности наших постиндустриальных судеб для дела не годятся. Для пакетной сделки нужно использовать словарь цивилизационной геополитики: пока же этот словарь продолжает пылиться на верхней полке, и в него редко кто заглядывает. Но если и сформируется новый язык новой российско-американской «разрядки», он будет лишь одним из действующих в современном мире языков, и едва ли ему суждено будет доминировать во всех медиа-средах. Надо быть готовым к тому, что критиков этой разрядки окажется много больше, чем искренних сторонников. Чтобы победить, последние должны превосходить своих противников если не числом, то сплоченностью. |
Рыцарь-монах
https://um.plus/2016/12/01/losev/
01.12.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2016/12/0.jpg Владимир Путин не изменил своей традиции приводить в Ежегодном Послании Федеральному Собранию цитату из русской философской классики: в этот раз для цитирования было выбрано совершенно неожиданное произведение – фрагмент из прозаического произведения последнего корифея отечественного идеализма Алексея Федоровича Лосева, из его повести «Жизнь», написанной в 1941 году. В это время Лосев – недавний узник Беломорлага, вернувшийся из заточения усилиями Е.П. Пешковой, – пережил еще одну катастрофу в своей жизни: на дом, где он жил в Москве, упала фашистская бомба. Сгорел архив, погиб перевод «Эннеад» Плотина, итог многолетних трудов. Жизнь как будто в очередной раз была перечеркнута трагическим зигзагом истории. Тем не менее, Лосев в незаконченной повести произносит свой вдохновенный панегирик Родине, причастность к судьбе которой, согласно мыслителю, наделяет жизнь надличностным смыслом. «Мы знаем весь тернистый путь нашей страны, – говорит герой Лосева, – мы знаем многие и томительные годы борьбы, недостатка, страданий. Но для сына своей Родины все это свое, неотъемлемое свое, родное…». Повесть Лосева – концентрированное выражение всей его философии, от которой он никогда не отрекался: главный грех истории человечества – это индивидуализм, противопоставление индивида роду, борьба с надличностным началом в истории. В канун столетия Февраля и Октября Президент России должен был найти какие-то слова, которыми он мог бы выразить свое отношение к российской революции, к тому, что случилось со страной, когда буржуазная элита в союзе с городским плебсом смела историческую власть в России только для того, чтобы стать жертвой грандиозного исторического эксперимента по созданию бесклассового общества. Эксперимента, оказавшегося в итоге неудачным Президент, как и все мы, прекрасно понимает, что наше общество, ценностно интегрированное по поводу проблем настоящего, непоправимо расколото в отношении прошлого. Даже в стане твердых «крымнашистов», солидарных в отношении к событиям 2014 года, нет согласия относительно произошедшего сто лет назад. Кто-то видит в Николае II святого и мученика, кто-то – виновника всех российских бед; кто-то считает, что Ленину не место на Красной площади, для кого-то Мавзолей по-прежнему имеет сакральный смысл. Президент не мог в этой ситуации привести цитату своего любимого Ивана Ильина, поскольку этот философ из всех мыслителей русского Зарубежья занимал наиболее белогвардейские позиции, и его отношение к Советской власти оставалось всегда крайне враждебным. Не мог он и цитировать «Русскую идею» Николая Бердяева – слишком просоветского, слишком «розового» мыслителя, надеявшегося на внутреннее перерождение большевизма и категорически осуждавшего все планы по свержению Советской власти с помощью внешней интервенции. В итоге выбор пал на философа, оставшегося в России и пережившего большевизм, испытавшего все тяготы прошлого режима, но, тем не менее, не отказавшегося от своей страны и своего народа. Человека, для которого причастность общему как ценностная установка всегда была важнее свободы частного. Для которого слово «род» всегда значило больше, чем слово «индивид». В русской религиозной философии, конечно, отчетливо распознаваем этот анти-индивидуалистический элемент. Владимир Соловьев в статье об Огюсте Конте 1898 года писал о том, что человек как часть менее значим, менее значителен, чем человечество как объемлющее его целое. Лев Карсавин говорил, что человек должен, по существу, символически умереть, раствориться в «симфонической личности» своего народа. Главная идея философии Лосева – это идея онтологической ущербности индивидуализма, тот есть любого противопоставления себя целому, всякого возвышения человека над родом Вслед за отцом Павлом Флоренским Лосев превозносил Средневековье и осуждал Ренессанс, осуждал то миросозерцание, которое, как он считал, в конечном итоге и обрекло Россию на «тернистый путь» революции. В том же 1978 году, когда в Москве вышла лосевская «Эстетика Возрождения», издательство «Наука» выпустило в свет «Итальянских гуманистов» Леонида Баткина, мыслителя и политического деятеля, скончавшегося за два дня до оглашения последнего президентского послания. Если Лосев писал о «титанизме Возрождения» как предпосылке моральной катастрофы XVI века, как о той идеологии, которая сделала возможным не только меценатство Медичи, но и все преступления семейства Борджиа, то Баткин доказывал, что гуманисты Италии были первым свободными интеллектуалами Европы и именно от них и следует отсчитывать начало прогрессивной истории современного Запада. То что для Лосева шло под знаком «минус», для Баткина несомненно выступало исключительно под знаком «плюс». Заочный спор между Лосевым и Баткиным как бы пронизывает всю непростую историю советской интеллигенции. Причем, все выдающиеся деятели культуры позднесоветского времени являются объектом полемики двух сторон. Как оценивать «Доктор Живаго»: как апологию интеллигента-отщепенца, не желающего участвовать в борьбе белой и красной орд и, подобно пушкинскому Евгению, требующего только права на личное счастье, или как пророчество о будущей воскресшей России, в которой интеллигент сможет искупить свой грех революционного отступничества? Как понимать «Андрея Рублева» Тарковского – как призыв к соборному воссоединению с народом, либо как утверждение жесткого антагонизма интеллигента и зверообразной массы? Лосев в этом споре – внятный консервативный полюс, требующий единства и сопричастности в противоположность автономии приватности. Любопытно, что Послание 2016 года, в социально-экономическом плане утверждающее приоритет частного и приватного, настаивающее на защите приватного пространства и поощрении частной инициативы, в плане культурном недвусмысленно встает на точку зрения Лосева По большому счету, лосевское разделение, конечно, наиболее фундаментально: интеллектуальный класс России сегодня делится на два сегмента – на тех, кто не отделяет свое личное благо от блага Родины, и на тех, кто способен обрести личное счастье в условиях гибнущего Отечества. На тех, кто не может не испытывать боль при страдании своего Отечества, и на тех, кто готов спокойно пировать во время Чумы. Это разделение между нами произошло в 1991 году – тогда для одних из нас наступила эпоха новых возможностей, новых культурных горизонтов, быстрого и легкого обогащения, а для других – наступила великая ночь великого цивилизационного опустошения. После 1991 года мы все, как в саге Сергея Лукьяненко, разделились на две расы – на тех, кто питается энергией «общего дела», и на тех, кто мыслит только категориями «личного блага». В какой-то степени миссия Путина состояла и продолжает состоять в том, чтобы дать нам понять, что мы, какими бы разными ни были, как бы не поделила нас история, – мы все принадлежим к единой нации, и задачи у нас общие: при том, что у кого-то словосочетание «общее дело» вызывает изжогу, а кому-то оно же учащает сердцебиение. Кто-то из нас питается светлой энергией причастности к роду, а кто-то – темной энергией культивирования своего видового отличия. Однако в этом пронизывающем нашу общественную жизнь подспудном конфликте умное имя Лосева – это именно наше имя, это вода, льющаяся именно на нашу – условно говоря, консервативную – мельницу То есть на тот образ мыслей, согласно которому, индивид, предоставленный самому себе, в отрыве от целого, становится либо ницшеанским злодеем, либо мелким обывателем, и только тот, кто надеется, что его устами говорит целое, что-то много большее, чем он сам, только он способен восстанавливать разорванную связь времен. Наверное, Алексей Федорович Лосев – последний немаркистский мыслитель в стране победившего марксизма, узник ГУЛАГа, монах в миру и скромный труженик науки, не мог даже подумать, что именно его имя будет произнесено главой его страны накануне столетия революции, той революции, что превратила его во внутреннего эмигранта и почти что смешала с лагерной пылью. И тем не менее, случилось именно это, что выдает не только усмешку истории, но и ее глубинную Мудрость, смиренным рыцарем которой всегда оставался этот человек, разделившей вместе с русской историей весь ее «тернистый путь». Иллюстрация: Алексей Лосев. Рисунок А. Власова. 2000 |
И Ельцин такой молодой?
https://um.plus/2016/12/15/yeltsin/
15.12.2016 https://um.plus/wp-content/uploads/2016/12/0000.jpg Алексей Навальный выступил с обращением в Интернете о том, что он вступает в избирательную кампанию 2018 года и собирается на грядущих выборах составить реальную альтернативу действующей власти, сказать то, о чем все молчат, представить реальную программу развития и начать бороться с застоем и коррупцией. Почему сейчас? – задаются вопросом наблюдатели. Почему в морозном декабре и накануне Нового года, когда москвичи уже готовятся есть праздничные салаты и смотреть «Кавказскую пленницу»? На самом деле понятно, почему. Потому что Навальному важно войти в грядущий 2017 год, когда все только и будут говорить о революции, сравнивая, проводя аналогии, делая параллели, в качестве кандидата в будущие президенты, в качестве живой политической альтернативы, постоянно напоминающей о себе Как теперь модно стало говорить, в качестве главного ньюсмейкера. Замолчать его, разумеется, не удастся: все его заявления тут же будут расходиться по ФБ и ЖЖ, все его видеоролики тут же поторопятся представить общественному вниманию «Эхо Москвы» и РБК. Так что, Навальный дает понять немного расслабившейся российской элите после феерического для нее 2016 года – с Трампом, Фийоном и Брекзитом, – что почивать на лаврах не стоит, у власти есть молодой перспективный оппонент, и он идет на выборы. Представляет ли Алексей Навальный какую-то серьезную политическую опасность? Может ли он, если не победить на выборах, то хотя бы помешать кандидату от власти обойтись без второго тура? В настоящий момент само такое предположение выглядит фантастикой. Навальный не смог в 2013 году победить мэра Собянина в своей родной Москве, притом что Собянин практически не вел избирательной кампании. Допустить, что Навальный победит Путина по всей России, очень сложно при самом большом расположении к кандидату в президенты. Это и в 2013 году трудно было себе вообразить, а сегодня, после Крыма, когда в недалекой перспективе маячит снятие антикрымских санкций, когда единый антироссийский фронт западных стран дрогнул и, кажется, Евро-Атлантика начала реально сдавать позиции, сегодня думать, что любой оппозиционный кандидат, не поддержавший присоединение Крыма, может выйти за пределы максимум 10%, выглядит совсем наивно. Навальный это явно понимает. Он неглупый человек и, конечно, великолепно сознает, что обнулил свои шансы в качестве претендента на что-то большее, чем лидерство в митингующей толпе, в 2014 году, когда оказался по одну сторону баррикад с Правым сектором и по разные стороны баррикад – с жителями Крыма и Донбасса В 2011–2013 годах Навальный оставался символом антирежимного консенсуса, его были готовы видеть в качестве лидера все, кто по разным причинам не поддерживал власть. В 2014 году сломался сам этот консенсус, и Навальный присоединился к силам, влиятельным в верхах общества, но предельно чуждым его низам. То есть к тем, кого мы с некоторой долей условности называем «либералами» и для кого лучшим определением было бы выражение «внутренний Запад». «Внутренний Запад» в 2011–2016 годах был всегда на стороне Запада внешнего в любом его конфликте с Россией: для «внутреннего Запада» НАТО во всем право, ЦРУ никогда не ошибается, сенаторы-русофобы заслуживают самого искреннего почтения. А России следует принимать чужие правила игры и ни в коем случае не возвышать свой голос против несправедливостей существующего миропорядка. Проблема, однако, в том, что времена этой «блаженной враждебности» Запада внешнего к России постепенно уходят в прошлое, и потепление в отношениях Вашингтона и Москвы не за горами. Казалось бы, это может только усилить российскую власть. На какое-то время, безусловно, так и будет. Если Трамп и его новый госсекретарь откажутся от политики санкций и подадут руку России для общей борьбы против мирового терроризма, рейтинги Путина поднимутся еще выше, приближаясь к максимально возможным показателям. Но далее – как и в эпоху Горбачева – в ситуации отступления тем внешних произойдет актуализация тем внутренних Это, по-видимому, и будет пытаться использовать Навальный, который, судя по всему, собирается сыграть роль эдакого царевича Алексея в его противостоянии с нынешним Петром Великим. То есть роль умеренного изоляциониста, который будет задавать державостроительной власти разного рода неприятные вопросы о том, насколько ее международные успехи оправдывают внутренние трудности? Геостратегические достижения отрицать будет бесполезно, подвергать сомнению действия России в 2014 году самоубийственно, демонстрировать в качестве положительного примера героический опыт Евромайдана просто глупо, но вот врубить такую изоляционистскую ноту – а где же мы, простые русские люди, в этом великом державном будущем? – это окажется вполне возможно. Проще говоря, Навальный попытается сыграть роль такого «русского Трампа» в 2017 году, подобно тому, как самому Трампу удалось блестяще вжиться в амплуа «американского Ельцина» – популиста, готового пошатнуть собственную империю, поскольку ее абстрактное могущество не совсем совпадает с тем «величием», от которого будет спокойно и сытно миллионам его простых подданных. Уверен, мы очень быстро услышим от Навального и про насущную необходимость построить стену на границе со Средней Азией и о желательности пересмотреть торговые отношения с Белоруссией, и о том, что России следует прекратить военные операции в других странах. В общем, я почти убежден, что Навальный будет изо всех сил изображать из себя настоящего Трампа, то есть, согласно нашей двойной аналогии, воскресшего Бориса Ельцина, Ельцина, вернувшегося на Родину. Косвенным подтверждением этого моего предположения могут служить слова Навального, сказанные им в его телеобращении, что у нас не было честных выборов со времен 1996 года. Иначе говоря, последним легитимным президентом страны был Борис Николаевич Ельцин. Вторым, очевидно, должен стать сам Алексей Анатольевич Навальный Конечно, он им не станет. Навальный не Ельцин, а Путин, разумеется, не Горбачев. Но тем не менее, та сила, которая в настоящий момент делает на Навального свою ставку, вполне может с его помощью значительно усилить свои позиции, свой вес во внутренних делах России. При этом грядущее «глобальное потепление» лишь сыграет на руку этой силе – если нет никакого конфликта с внешним супостатом, если супостат вдруг из врага обратился другом, то снимается целая серия аргументов против тех, кто еще недавно занимался лоббированием враждебных интересов. Напротив, у этих людей развязываются руки, а у власти, напротив, руки оказываются связаны. Вот и вопрос: можем ли мы сегодня защититься от нашего «внутреннего Трампа», готовы ли мы к ситуации, когда «трампистами» станут называть себя ровно те самые люди, которые еще вчера буквально молились на приход в Белый дом Хиллари Клинтон? Конечно, говоря уже от себя, было бы просто чудесно, если бы «внутренний Трамп» вышел из «крымнашистской» среды, если бы, поддерживая власть в главном, местный Трамп, тем не менее, расходился бы с ней во многом второстепенном – в вопросах реформирования экономики, каких-то аспектов внешней политики и т.д. Была в этом смысле надежда на так наз. партию Роста, напомню, партию предпринимателей – но эта, по-видимому, считавшая себя очень перспективной партия предпочла в ходе думской избирательной кампании не ассоциировать себя с таким заведомо бесперспективным кандидатом, как нью-йоркский миллиардер, и результаты выборов, разумеется, полностью подтвердили всю мудрость ее электоральной стратегии. Так что, плоды заокеанской победы будут в России пожинать те, кто в течение последних 25 лет в основном и пожинает все доступные плоды – а именно «ельцинисты», то есть те, кто обрушил «империю» в 1991 году, кто извлек из этого события максимум всех возможных дивидендов, ни в чем не раскаялся и теперь готов повторить свой подвиг и в году 2018 Точнее не столько повторить – это, как мы уже говорили, невозможно в принципе, – сколько немного попугать таким оборотом дел власть, чтобы снова, как и всегда, остаться в прикупе или, используя менее блатной лексикон, выйти в дамки. Никакой Навальный, конечно, к власти не придет. Ни в 2018, ни в 2024. Но, признаемся сами себе, неприятно оставаться в дураках, когда на руках были все козыри. Когда тебе в объятия шел будущий американский президент, а в итоге плодами его победы воспользуются для своего усиления те, кто жаждал его позора и поражения. Ну, что поделать, мы сели играть в карты с профессиональными шулерами и не стоит возмущаться неожиданному появлению в их руках трефового туза. Давайте просто в следующий раз будем думать на ход вперед. |
Владислав Иноземцев убеждает Запад пережить Путина
https://um.plus/2017/01/26/zapad/
26.01.2017 https://um.plus/wp-content/uploads/2017/01/0-26.jpg Владислав Иноземцев выступил в американском журнале «American Interest» со статьей «Россия и мир»: название это, конечно, дает слабое представление о сути этой публикации, в отличие от ее подзаголовка «Путинская Россия – умеренное фашистское государство». В этом материале Иноземцев – с весьма спокойной, почти профессорской интонацией – рассуждает о том, что нынешнюю Россию не следует считать какой-то там «нелиберальной демократией», но следует называть ее собственным именем – «фашистским государством». Статья Иноземцева при ее внимательном чтении отнюдь не выглядит тем, чем она может с первого взгляда показаться – а именно очередным доносом представителя «креативно-либерального меньшинства» на Россию Путина, требованием к новому американскому, или старому германскому, руководству быть с Россией пожестче, ни в коем случае не идти с ней на политический контакт, врубить санкции пострашнее и не затевать «новый Мюнхен» с агрессором Конечно, в обоснование своего головокружительного тезиса Иноземцев приводит и доктрину «русского мира», и какие-то образцы телепропаганды, и много чего другого, но вообще его тон для употребления «коллективным Маккейном» слишком мягок. Уверен, Лилия Шевцова, или, скажем, Андрей Пионтковский, написали бы текст пожестче. Однако и сказанного хватит на трибунал. Да, в России де факто фашистский режим, утверждает Иноземцев, здесь травят и преследуют «пятую колонну», здесь карманный парламент принимает бесчеловечные законы, здесь тем же парламентом жестко ограничивается личное пространство человека, здесь спикер этого парламента отождествляет страну и ее вождя, но, в принципе, Путин – не Гитлер, это, скорее, Муссолини, а, точнее, даже генерал Франко, а еще ближе – Салазар. И в общем нет никакой нужды Западу свергать Путина, искать пути уничтожить его режим, нужно просто ждать, когда лидер по тем или иным причинам уйдет от власти. Западу нужно просто пережить Путина, и вот на этой задаче следует сосредоточиться, поскольку, как можно догадаться из общего контекста, сегодняшний успешный путинизм имеет шанс проявиться и на самом Западе, слишком увлеченном борьбой с ним. Но рано или поздно «путинистский фашизм» перестанет существовать, как любой режим личной власти, и тогда западная либеральная демократия снова объявит о своей безальтернативности. Прежде чем пытаться понять, зачем все это написано, посмотрим, что в представленной картине соответствует, а что совсем не соответствует действительности. Было бы глупостью отрицать то очевидное обстоятельство, которое, собственно, и было засвидетельствовано Вячеславом Володиным в его известном высказывании, что весь российский порядок, вся наша государственность держится фактически на личной харизме одного человека. Действительно, не будет Путина, не будет России. То есть не то, чтобы не будет страны, народа, культуры и цивилизации — не будет стабильной государственности. Проще говоря, сегодня альтернатива такая: Путин или новая Смута. В какой-то мере действительно эта ситуация отвечает российскому абсолютистскому сознанию. Точно так же сторонники Ельцина рассуждали в 1996 году – или Борис Николаевич, или новый «красный передел» и бежим из страны. Но сейчас и вправду положение именно такое, и отчасти причина этого состоит в том, что российский режим – вопреки Иноземцеву – и не фашистский, и даже не диктаторский. Если бы режим был бы и вправду фашистским, если бы он на самом деле представлял собой «идеократию» в евразийском смысле, оппозиционное меньшинство, те, кто душой и сердцем с «растленным Западом», но, как говорил один философ, лишь «животом своим» соединены с «презираемым Отечеством», было бы лишено всякой отечественной трибуны для выражения своих мыслей, своих чувств и своих переживаний Между тем, представителей этого меньшинства мы ежедневно созерцаем по телевизору, мы их слышим по радио, мы их читаем в самых влиятельных столичных газетах. Представители этого меньшинства в избытке представлены в российской политической элите, они экспертно окормляют работу правительства, они в значительной степени держат под контролем академические и культурные среды. Совокупная сила этих людей настолько велика, что в их среде наверняка созреет какой-нибудь хитроумный план, как пройти на вершину власти, когда место на этой вершине опустеет. Проблема для этих людей заключается в том, что их экономическая и культурная сила уравновешивается электоральной слабостью: провести даже маленькую собственную партию в нижнюю палату парламента эти люди не в состоянии. Отсюда их неприязнь к парламенту и парламентаризму. Самому Иноземцеву нужно доказать две мало совместимые вещи: что в России парламент и ручной, а плохо управляемый, так сказать, отвязанный в своем реакционерстве. Если бы режим был фашистским, вообще тоталитарным, мы бы просто не знали бы о таком конфликте: на парламент просто никто бы не обращал никакого внимания, поскольку никакой политической роли он бы не играл. Если у нас такой реакционный парламент, то вне зависимости от того, хорошо это или плохо само по себе, это явно далеко от идеально-типического фашизма, где парламент не столько реакционный, сколько безгласный. Разумеется, не нужно быть большим политологом, чтобы понимать простого обстоятельства: в России есть, конечно, элиты, крайне недовольные силой, условно говоря, «либерального субъекта» и готовые оказать ему системное противодействие И тоже – не надо быть Иноземцевым, чтобы догадаться, что нынешний режим – это в общем либерально-государственнический режим, позволяющий осуществлять равновесие между этими двумя, по большому счету – равно авторитарными силами. Итак, что еще, по мнению Иноземцева, свидетельствует о том, что российский режим является фашистским? С 2000-го года в России примерно в 2 раза увеличились государственные расходы на оборону. Между тем, Россия тратит в 8 раз меньше на оборону, чем США, и где-то в 3 раза меньше, чем Китай. В России, говорит Иноземцев, действует Российская гвардия, однако, Национальная гвардия существует и в США, а в июле прошлого года президент Франции Франсуа Олланд сообщил, что соответствующие подразделения будут созданы и в его стране. В России царствует дух «героического прошлого», отсюда – культ 9 мая и прочие государственные памятные даты – но аналогичные праздники существуют и в других, стопроцентно демократических странах. Наконец, в России бизнес поставлен под контроль государственной власти и лишен политического влияния: доля правды в этом обвинении есть, бешеные олигархические деньги, брошенные в разгоряченные массы для их мобилизации в нужную сторону, подобно тому, что мы видели в 2014 году на Украине и теперь видим в США, для России действительно не очень характерны. Но мы, наверное, очень расширим понятие «фашизм», если будем включать в его объем режимы, в которых крупному финансовому капиталу не удается шантажировать власть угрозой массовых уличных беспорядков с помощью субтильных студентов и представительниц прекрасного пола. Что еще в нынешней России фашистского? Ирредентизм и «русский мир»? Русский иррендентизм ни в коей мере не является внешнеполитической идеологией государства, что касается допущения российской «сферы влияния», давайте спросим американских политиков всех мастей, стали бы они терпеть присутствие российских или китайских войск в Мексике или на Кубе? Да и вообще «доктрина Монро» была придумана, кажется, не Путиным. Наконец, почему иррендентизм, как бы к нему ни относиться, это обязательно нацизм, должны ли мы на этом основании считать нацистами Гарибальди, Бисмарка, Пилсудского? Почему Иноземцев избегает сложных вопросов? Путин, по его мнению, все-таки не похож на Гитлера, но похож на Муссолини и на Франко. Является ли Франко фашистом в том самом научном смысле слова? Является ли в этом случае фашистом Шарль де Голль, который тоже создал во Франции в общем персоналистский режим, основанный на его личной харизме? Можно ли назвать фашистом обоих Рузвельтов, один из которых резко ограничил влияние крупных монополий на политику, а другой вообще поставил экономику под контроль государства? Слово «фашизм», однако, не просто обзывка в устах Иноземцева, это внятное утверждение, что именно это явление, как оно сложилось в Италии в 20-30-е годы – единственно допустимая альтернатива всевластию ориентированного на внешние центры глобального капитализма гражданского общества, единственный реальный оппонент либеральному «компрадорству» Более мягким является этот режим, или более жестким, – это уже неважно. Важно, что он не укладывается в логику «внешнее выше внутреннего». И если он в эту логику не укладывается, он автоматически маркируется как «фашистский», пускай и «умеренно-фашистский». Между тем, для Путина, хочет сказать Иноземцев, не все еще потеряно – ведь он же пока «умеренный», и все же еще не Гитлер. Ему стоит освободиться от неприятных людей и, еще в большей мере, от неприятных идей, и из Муссолини он сможет окончательно стать Салазаром, а там, глядишь, дорастет и до Шарля де Голля. В чем же цель Иноземцева и кому предназначена эта статья? Похоже, она рассчитана не столько на зарубежного, сколько на отечественного читателя. Причем читателя выскопоставленного. Проще говоря, это донос исполнительной власти на консервативный сегмент российского общества: типа, мы еще готовы мириться с вами, но вот, скажем, с Государственной думой мириться не собираемся. Консерваторы компрометируют ваш режим в глазах мировой общественности, а этими глазами мы блестяще умеем управлять. Остается надеяться, что для российской власти международный пиар все-таки не главное, поскольку, уверен, единственное будущее, которое есть у страны, связано с отнюдь не усыпанной розами дорогой «консервативной демократии». Альтернативой которой будет то ли Смута, то ли Потоп, который не хотелось оставлять «после нас» в качестве наследства нашим детям. Иллюстрация: Gabriella Barouch для книги “A Book Of Nonsense By Edward Lear – Final Project” |
Тайное пусть станет явным
https://um.plus/2017/02/26/flynn/
26.02.2017 https://um.plus/wp-content/uploads/2017/02/0-27.jpg В одной из серий «Семнадцати мгновений весны» Аллен Даллес, начиная свои переговоры с представителем Гиммлера Вольфом, просит того сохранить факт их общения в тайне. На что Вольф отвечает справедливым возражением, как в таком случае наши страны смогут заключить договор, ведь вы еще не президент Соединенных Штатов, а я – не канцлер Германии. Действительно, излишняя секретность переговоров делает их абсолютно бессмысленными. В итоге, с переговорами Вольфа и Даллеса так и получилось: когда о них узнали последовательно Сталин, Борман, Гитлер и, видимо, еще живой к этому времени Рузвельт, они приказали долго жить. Увы, переговоры российского посла в США с генералом Майклом Флинном также не пережили факта своего оглашения. Я сознательно прибегаю к такому нелестному для наших стран историческому сопоставлению, чтобы показать с максимальной наглядностью, что самым неприятным в данной истории является страх действующих лиц (во всяком случае с американской стороны) перед фактом оглашения данных переговоров. Флинн, похоже, и в самом деле видел себя эдаким Даллесом, вступающим в диалог с какими-то страшными русскими, без которых, однако, порядок на Ближнем Востоке не удержать Вполне естественно, что любой посол России в США стал бы прощупывать любого члена будущей американской администрации на предмет возможного снятия санкций. Почти уверен, что точно также поступали послы в США наших стран – от Анатолия Добрынина до Юрия Ушакова – в связи с отменой пресловутой поправки Джексона-Вэника, принятой еще в начале 1970-х годов. Ни у кого и сомнений не было, что посла СССР, а затем России, будет интересовать эта тема, и он будет задавать соответствующие вопросы тем, кому в ближайшем будущем придется принимать политические решения. Лучше бы это, конечно, делать по защищенной от прослушек линии, а еще лучше – с глазу на глаз, но это уже другой вопрос. Криминальным в данной истории был не факт таких разговоров, а то, что Флинн утаил их содержание от вице-президента. Дело не в репутации вице-президента, это как раз его личное дело. Просто непонятно, на что мог рассчитывать Флинн или его патрон в этом вопросе, если свои переговоры с русскими они хотели держать в неведении своих коллег по администрации Говорю я это к тому, что сейчас Россия и Запад оказываются перед важным выбором, на который стоило бы обратить внимание, потому что момент этого выбора можно проглядеть, оставить его не замеченным. Либо Россия настолько ужасна и порочна в восприятии западного мира, что с ее представителями вообще нельзя иметь дело, помимо общих официальных контактов. Либо Россия – нормальный игрок на внешнеполитической сцене, со своими интересами, своей стратегией, своими рискованными ходами, своими ошибками, наконец. И тогда разговоры о «русском следе» следует прекращать раз и навсегда. Очевидно, что сейчас все катится в сторону первого выбора. Сенаторов и членов Конгресса спецслужбы регулярно информируют в закрытом режиме об имеющихся у них сведениях о контактах представителей избирательного штаба Трампа с так наз. «российскими шпионами». В прессу стали постепенно просачиваться имена этих самых «шпионов». Понятно, что с Западом внешним имеет право общаться только «Запад внутренний». То есть те группы, которые лоббируют в России интересы либеральных элит Если ты защищаешь права ЛГБТ в России и получаешь поддержку от соответствующих групп в США, то ты – проводник добра и света. Если же ты, не дай Бог, связан с какими-то религиозными консервативными кругами в Америке, кто требует сохранения традиционного института брака, то ты, скорее всего, «русский шпион», общение с которым может быть основанием для должностного расследования. Итак, если отношения с «консервативной» Россией заведомо криминальны, а дело идет именно к этому, то из этой ситуации мы имеем в общем два выхода. Первый – все контакты с Западом – помимо официальных и заведомо маргинальных – концентрируются в руках российского либерального сегмента, того самого «внутреннего Запада». Разумеется, это будет означать, что «внутренний Запад» в лице своих представителей в бизнес-элите, культуре и политическом истеблишменте приобретает колоссальное влияние внутри страны. По существу, это и есть «возвращение в девяностые», с постепенным выпадением остатка автохтонных элит в жесткую оппозицию к власти. Да, автохтонные элиты предельно ослаблены – «красных директоров» уже нет как класса, Академия наук удачно реформирована, «горячих точек» стало поменьше. Но не следует думать, что автохтонных элит нет совсем, и не следует забывать, что эти элиты при их отчуждении от власти и финансовых потоков могут весьма легко объединяться и переходить в наступление. Вспомним хотя бы 1998 год. Иначе говоря, вариант очередной «компрадорской сборки» чреват в России десятилетием новой политической дестабилизации. Упаси Бог нашу страну от такого исхода! Второй вариант – это цивилизационный изоляционизм. Представители этой доктрины будут говорить, что Запад как поле политической игры для нас потерян, никаких общих целей и задач у нас с ним нет, все контакты носят исключительно прагматический характер. Мы в одностороннем порядке объявляем некоторую окружающую Россию территорию сферой ее особых интересов и объявляем, что любое внешнее посягательство на эту территорию вызовет со стороны России действия по «крымскому сценарию». В общем и целом, мы находим одну идеологическую формулу, согласно которой, Запад нам если не вечный враг, то вечный чужой. Вариант симпатичный для патриотов, но тоже не лишенный издержек: в этом случае мы также едва ли избежим острейшего политического конфликта внутри страны, а затем – будем ввергнуты в ситуацию технологической фрустрации, поскольку отставание России от остального мира одним рывком не преодолеть. Нужна адаптация к новым условиям, а попробуй адаптируйся, когда во всех средствах массовой информации тон будут задавать люди с понятным и очень простым набором лозунгов. Некоторой смягченной формой «изоляционизма» может стать «цивилизационный реализм» Главное в этой доктрине – быстрая готовность от изоляции перейти к взаимодействию при наличии доброй воли с другой стороны. Не поступаясь при этом цивилизационными принципами. Да мы не можем бросить тех, кто хочет присоединиться к российской цивилизации, как и Запад не может оставить на произвол судьбы тех, кто рисковал жизнью и свободой за приобщенность к этой цивилизации. Давайте обсуждать как нам обустроить жизнь этих людей, которые волей неволей (скорее, неволей, чем волей) вынуждены существовать в одном государстве. Да, мы живем на одной планете, но движемся все-таки разными путями и плывем – хотя и по одной реке, но разными лодками. «Цивилизационный реализм» может быть очень спокойной доктриной, без истерических колебаний в ту или другую сторону, и с некоторой общей осью, не позволяющей этим колебаниям расшатать ту самую лодку до предела. И, самое главное, если раскачиваясь в диапазоне – от Дугина до Щедровицкого – наша политическая элита наконец укрепится на этой единственной устойчивой платформе, нам не надо будет постоянно стыдиться самих себя Потому что самое неприятное в нашей политической жизни, что мы все время испытываем неловкость друг за друга, потому что условный Щедровицкий все время стыдится того, что натворил коллективный Дугин, а условный Дугин не может, не краснея, думать о том, что успел наговорить коллективный Щедровицкий. В итоге, мы прячемся от прессы, когда хотим пообщаться с каким-нибудь высокопоставленным американцем, чтобы вымолить у него согласие на снятие санкций. Думаю, время «тайных встреч» прошло, настало время для честного разговора и публичной дипломатии. А в темноте пусть обитают совсем другие животные. Иллюстрация: коллаж на основе иллюстрации Joe Bakal “Television propaganda is part of the information war” |
Апология Малого Народа
https://um.plus/2017/03/17/narod/
17.03.2017 https://um.plus/wp-content/uploads/2017/03/0-22.jpg Чувство избранности, как правило, присуще людям, которых никуда не выбирают В юные годы мне очень хотелось как-то сблизиться с тогда часто мелькавшими в городе молодыми хиппи. Не то чтобы меня пленяла идея свободной любви и возможность курить коноплю, но на фоне скучной школьной рутины, на фоне унылой жизни московского спального района хиппи представлялись сообществом людей «с которыми никогда не бывает тоскливо», сообществом, объединенным любовью к искусству и творчеству, не стесненным никакими рамками, никакой внешней идеологической дисциплиной. Увы, из этой попытки наладить общение ничего не вышло: я вдруг увидел, что само присутствие в этом сообществе налагает на тебя довольно большие обязательства. Понятное дело, нужен особый дресс-код, но это еще пол-беды. Больше всего, меня отпугнула сама необходимость говорить с этими людьми на каком-то особенном, искусственном языке со всеми этими «герлами», «ксивниками» и «шузами» Я тогда понял, что, наверное, никогда не смогу стать членом секты. Меня всегда будет бесить требование лингвистического конформизма, обязательное для вступления в секту. Либо ты говоришь на нашем языке, либо ты не наш. Впрочем, скоро хиппи в Москве куда-то попрятались, во всяком случае исчезли из поля зрения московских обывателей, и я о них забыл. Вспомнил я об этой истории много лет спустя, когда судьба забросила меня в сообщество методологов. Надо сказать, что во многом то, что я увидел в этом сообществе напомнило мне хиппи, – хотя методологи не курили анашу и одевались как цивильные люди. Однако во всем остальном они, пожалуй, были даже покруче. Методологи говорили между собой на некие супер-интеллектуальные темы и при этом представляли собой некое вольное сообщество мыслителей, отделенное от всего остального мира стеной некоторой особой посвященности. Однако и здесь меня поджидала та же самая проблема – я упорно сопротивлялся тому же самому лингвистическому тоталитаризму, необходимости при каждом удобном случае употреблять такие слова, как «рамка», «сшивка» и все такое прочее. Не то чтобы меня очень удручала необходимость говорить все эти слова, логически вполне уместные для обсуждения сложных сюжетов, но у меня было чувство, что вместе с их употреблением я теряю какое-то духовное первородство. В общем, методолога из меня не вышло, так же как не вышло и хиппи Вспомнил я про хиппи и методологов в начале этого года, когда патриотическая Москва провожала в последний путь академика Игоря Шафаревича. В свое время я читал «Русофобию» и помнил всю критику этого произведения, которая, надо признать, показалась мне убедительной. Шафаревича упрекали за то, что он, противопоставив большинство и меньшинство в одном народе, однозначно выбрал сторону большинства, а меньшинство назвал Малым Народом и предал проклятию. Тогда как своеобразным Малым Народом в античном Риме была тогда еще запрещенная христианская Церковь, а еще ранее в древних Афинах – школа Сократа. То есть все те нонконформисты, кто, выступая против узко понятых норм своего сообщества, двигают историю вперед. Шафаревич и сам дал повод для подобной критики – для него его прямые оппоненты – советские интеллигенты еврейского происхождения были достойными продолжателями дела немецких младогегельянцев, французских энциклопедистов и английских пуритан. Все эти почтенные граждане не любили свою страну и хотели, чтобы она была похожа на какую-то другую страну: младогегельянцы хотели, чтобы Германия была похожа на Францию, энциклопедисты вдохновлялись порядками в Англии после Славной Революции, а пуритане стремились воскресить древний Израиль. «Русофобы» также ничего не имели бы против, если Советский Союз походил бы на одну из европейских стран Шафаревич ссылался в оправдание своей теории на французского историка Огюстена Кошена, трагически погибшего во время Первой мировой войны. Кошен был критиком романтической концепции французской революции, согласно которой, ее субъектом, движущей силой был Народ. Кошена раздражали такие фразы в серьезных исторических трудах, где Народ почитался реальным участником событий – «Народ отверг ультиматум короля», «Народ взял Бастилию», «Народ выиграл войну со всей Европой» и пр. Сейчас, в эпоху господства элитистского позитивизма, это не надо никому доказывать, но в начале XX века историки еще позволяли себе верить в Народ, и потому идея Кошена, что помимо Народа Большого в истории действует также Народ Малый, очень от него отличный, казалась вызывающе ревизионистской. Что это был за Малый Народ по Кошену? Это были, как он предпочитал говорить позднее, «общества мысли», общества, в которых представители образованного класса, «философы», любители поговорить и подумать, встречаются друг с другом, чтобы приятно провести время. Это и масонские ложи, и разного рода легальные ассоциации, и даже клубы и библиотеки. Кошен не делал большой разницы между всеми этими сообществами и подчеркивал, что не собирается воскрешать старую теорию «масонского заговора» Не было на самом деле никакого заговора. Было – в течение двух десятилетий – постоянное общение интеллектуалов друг с другом, в ходе которого те, кто не соответствовал правильному формату общения подвергались остракизму, а остальные обретали некий неформальный престиж, впоследствии, во время роковых выборов в Генеральные Штаты, очень им пригодившийся. Главный вывод Кошена – революцию делают не разорившиеся купцы и обездоленные крестьяне, то есть не Большой Народ, но интеллектуалы, объединенные в некие интеллектуальные кружки и братства, можно сказать, секты. Причем, как поклонник социологии Дюркгейма, Кошен придавал не слишком большое значение тому, о чем говорили в этих сектах, для него был важен сам факт встреч и разговоров. Во время этих дружеских бесед и совместных возлияний возникает чувство локтя, ощущение причастности к общему делу и способности противостоять любой внешней силе. В общем, «Пока безумный наш султан мостит дорогу нам к острогу, возьмемся за руки, друзья, возьмемся за руки, ей Богу!» Ну и отрицательные черты интеллектуальных сект, разумеется, для Кошена были неотделимы от черт положительных – возникает чувство избранности, презрение ко всем окружающим, «непосвященным», людям, убежденность, что им, посвященным, выпала миссия переделать страну до неузнаваемости, чтобы придать ей приличный облик, ибо то, что есть «проклято Богом», «не выдерживает критики разума», погрязло «в преданиях и привычках». Шафаревич удивительным образом выполнил своей книгой роль апологета Малого Народа. В бардах, сатириках и диссидентствующих философах эпохи «застоя» он увидел наследников Кромвеля, Мирабо и Отто Бауэра То есть приподнял их на такую историческую высоту, о которой те, похоже, даже и не мечтали. Максимум, на что те надеялись, – это на новую «оттепель» с новой «железной рукой», которая прогонит из кабинетов бюрократов и идиотов и посадит туда «друзей человечества». Но автор «Русофобии» задал этому сообществу людей героическую планку, и вместо того, чтобы обсуждать реальную способность этой когорты «властителей дум» сделать что-то путное, все критики бросились в дискуссию, спасет ли «избранное меньшинство» мир или погубит. Но проблема была даже не в этом. Проблема была в самом простом и банальном вопросе, может ли интеллектуал выжить в современном мире, не будучи посвящен в какую-нибудь одну из сект. Причем выжить, желательно не поступившись своими принципами. Не превратившись в «интеллектуала по вызову», не скатившись до уровня профессионального тролля, лепечущего хорошо проплаченный вздор? Кошена упрекали – и вполне справедливо – за идеализацию Старого порядка – «общества мысли» представлялись ему возникающим в здоровом теле сословного общества болезненным воспалением. Между тем, стоит перечитать биографию Мольера Михаила Булгакова, чтобы представить себе наглядно, как приходилось интеллектуалу льстить и угождать сильным мира сего, чтобы добиться признания своих заслуг. Не приходится удивляться, что меритократы, то есть профессионалы, прислуживающие разным кланам, начинают искать общения друг с другом, чтобы образовать своего рода тайный профсоюз Вполне естественно, что решили они назвать себя по-средневековому – «вольными каменщиками», возникни такие союзы сегодня с чистого листа – возможно, они назвали бы себя «вольными инженерами», или, более современно, «вольными сисадминами». Конечно, некоторые из этих профсоюзов увлеклись египетской, точнее, псевдо-египетской, мистикой – это придало отдельным их течениям воинственно антихристианский характер. Но дело не в этом. Дело в самой этиологии болезни и в том, как можно было бы ее лечить, не прибегая к хирургической процедуре в виде своего рода интеллектуальной инквизиции, которая приведет просто к тому, что интеллектуалы разбегутся по разным другим странам, а наше Отечество встанет на путь духовной деградации? Увы, интеллектуалы будут обязательно собираться в секты, школы, ложи, кружки, короче, «общества мысли», и чем более могущественной будет в стране сила денег и ресурс прямого властного принуждения, тем в большей степени эти «общества мысли» будут «хвататься за руки, чтоб не пропасть по одиночке». Чтобы обрести силу влияния, равную с теми, у кого есть деньги и у кого есть пушки. И, надо признать, нынешним российским либеральным «обществам мысли» много удается, они блестяще умеют собираться в стаи и травить не вписавшихся в их круг Их главный минус – обществом в целом они воспринимаются как агенты внешних сил. И это, увы, проводит черту между ними и Большим Народом. Но надо быть готовым к тому, что рано или поздно в стране начнут возникать «общества мысли», четко и однозначно нацеленные не уход из России, не на «внутреннюю эмиграцию», постепенно переходящую во внешнюю, а на жесткую трансформацию этой страны с целью приведения ее к какому-то далекому совершенству. Я не думаю, что эти люди – это близкая перспектива, но лет через двадцать, а может быть, и ранее, мы их обязательно увидим. И наша задача, задача консервативных гуманистов-интеллектуалов нашего сложного времени, сделать так, чтобы эти люди были чуть более похожи на Эдмунда Берка и чуть менее на Оливера Кромвеля, или, если угодно, чуть больше на Ивана Аксакова и чуть меньше на Льва Троцкого. Чтобы будущий неизбежный Малый Народ сознавал свою органическую включенность в Народ Большой, а не видел в нем пассивное стадо, которое надо хворостиной загонять в Царство праведников. Или еще хуже – отключать его, как безнадежного больного, от всех систем жизнеобеспечения. |
Никогда мы не будем белыми братьями
https://um.plus/2017/04/07/white-brothers/
07.04.2017 https://um.plus/wp-content/uploads/2017/04/0-6.jpg Сейчас, после ударов по сирийской авиабазе Шайрат, для всех политических экспертов, кто в течение президентской кампании в США отчаянно, как говорят, топил за Трампа, настало время провести работу над ошибками – в чем мы были правы, а в чем заблуждались При всех моих постоянных оговорках относительно трампизма – была слишком видна зависимость этого политика от целого ряда не слишком ответственных и надежных элит и его системная слабость как новичка в Республиканской партии и политике вообще – я все же не отделяю себя от тех, кто с самого начала сказал: Трамп представляет собой шанс на перезагрузку мировой политической системы в целом и российско-американских отношений в частности. Более того, я считаю, что шанс этот еще не упущен, или, точнее, наша задача состоит в том, чтобы его не упустить. Но для этого нужно расстаться с целым рядом пагубных иллюзий, которые и с самого начала были вредны для общего дела, а теперь вредны втройне. Надо признать, что иллюзии эти, вероятно, в определенной степени были свойственны и другой стороне, той, что была готова пойти с Россией на какие-то договоренности и во всяком случае делала ставку на потепление отношений между двумя ядерными гигантами Не далее как неделю назад от одного хорошего эксперта по Америке и просто информированного человека я слышал такие рассуждения. В среде американских военных распространено мнение, что главный враг США – это Китай, а русские – это такие наши белые братья, люди той же расы и цивилизации, и с ними мы преспокойно договоримся о всех делах. Вначале по ИГИЛ (организации, чья деятельность запрещена на территории России) и Ближнему Востоку, а потом по Юго-Восточной Азии. Это только цветной Обама разрушил нашу дружбу, а вот безупречно белый Трамп ее мигом восстановит. Нет никаких проблем, «белые братья» вновь станут партнерами по оружию. Любопытно, что белые братья преподали нам урок беззаветной дружбы почти ровно в годовщину вступления США в Первую мировую войну, когда ровно на полгода мы и в самом деле впервые стали военными союзниками. Еще более символичным мне представляется то обстоятельство, что удар по Сирии нашими «братьями по коже» совпал по времени с визитом в США нашего общего желтого противника Си Цзиньпина, которому довелось стать первым политиком, узнавшим о решении Трампа. Всю эту «белобратскую» ерунду, вероятно, лично курировал вашингтонский Гудвин – советник Трампа Стивен Бэннон, фигура, как мне представляется сегодня, мягко говоря, неоднозначная Бэннону искусным образом удалось представить капитуляцию Трампа перед русофобским большинством Конгресса, как перехват инициативы, и, надо прямо признать, автор этих строк на какой-то момент поверил в то, что Трамп реально меняет повестку и своей партии, и консервативного движения. Возникли какие-то новые издания трампистского толка – журнал American Affairs и сетевой портал American Greatness, где было заявлено о начале нового движения в правой среде, республиканцы в Конгрессе приветствовали овациями рассуждения Трампа о необходимости реидустриализировать Америку, а вся троица – Трамп, Бэннон и Прибус – были с сердечной радостью приняты на Консервативном комитете политического действия – своего рода партийном съезде американских консерваторов. Увы, все это оказалось не более чем пиар-прикрытием отступления по всем фронтам. Трамп с легкостью отправил в отставку Майкла Флинна, человека, кажется, реально поверившего в свое право вести переговоры с «белыми братьями», допустил шельмование и уход в тень министра юстиции Джеффа Сэшнса и, наконец, проглотил компрометацию и фактическую смещение со своего поста единственного конгрессмена, который попытался развернуть какую-то контригру в защиту президента – Дэвида Нуньеса. Похоже, он схватился как за палочку-выручалочку за своего зятя Джареда Кушнера, надеясь, что его израильские контакты помогут Белому Дому в выстраивании отношений с консервативными кругами собственной партии. Которые уже показали ему мощную фигу в истории с пересмотром Obamacare. В итоге, реальная власть оказалась в руках у тройки Пенс-Мэттис-Макмастер с примкнувшим к ним Рексом Тиллерсоном, который, надо отдать ему должное, очень быстро сориентировался в ситуации и понял, на кого во всей этой неразберихе следует делать ставку Дело в том, что в истории с «белыми братьями» как-то быстро забывается, что некоторые из этих братьев обязательно бывают «белее» остальных, а, следовательно, еще и «румяней и милее». И из всех «белых» братьев мы, если так можно сказать, наименее всех «белые». Было бы еще хорошо, если бы нас воспринимали наравне с «желтыми братьями» – как достойных всяческого респекта чужаков, которых надо уметь вежливо принять и при этом ни в коем случае не задеть и не обидеть. Вообще, вся эта ставка на этно-культурную близость, явно проскальзывающая в наших трампистских восторгах прошлого года, вот она должна быть один раз и навсегда безжалостно выброшена в корзину истории. Запад для нас раз и навсегда чужой, такой же чужой, как Иран или Китай. Не более и не менее. Не должно быть более никаких игр в дружбу поверх цивилизационных различий, никаких общих планов по сдерживанию Китая, никаких надежд на «братство по оружию». Только одно – холодная договоренность с иной цивилизацией по разделу сфер влияния. Только то, что мы назвали «цивилизационным реализмом» – без иллюзий, мечтательных вздохов, нравственных метаний. С жестким пресечений любых элитных игр в цивилизационные альянсы. Возможно ли такая договоренность по Сирии? Шанс на это безусловно есть . Надеюсь, Тиллерсон все-таки посетит Москву и сможет переговорить о сложившейся ситуации с главой российской дипломатии. Не исключено, что эскалацию конфликта удастся остановить, если, разумеется, госсекретарь, да и сам президент, еще имеют какой-то остаток влияния в Вашингтоне, чтобы воздействовать на развитие событий на Ближнем Востоке, где теперь всеми делами заправляют военные. Допускаю, что слова о начале операции по свержению Асада останутся словами, а ракетные удары окажутся лишь хорошим прологом для начала переговоров, которые американцы, разумеется, собираются вести с позиции силы. Все это еще вполне реально. Что, надеюсь, стало нереально – это вера в какую-либо цивилизационную, не говоря уже о расовой, близости американского реднека и российского ватника. Может быть, именно 7 апреля 2017 года мы наконец окончательно поняли, что на этой Земле мы одни, и нас окружают на ней многочисленные и разнообразные «чужие», с которыми, конечно, надо искать общий язык, но ровно так же, как мы искали бы его с дикарями или инопланетянами. Потому что, перифразируя слова известной песни: никогда мы будем «белыми братьями». Надеюсь, Трамп и вся его рать теперь это ясно понимают. |
Между двумя Божьими людьми
https://um.plus/2017/04/26/annakarenina/
https://um.plus/wp-content/uploads/2017/04/0-20.jpg 26.04.2017 Анна Каренина – как Россия, которая выбирает между надежным мужем и героем-любовником. Рецензия на две самые громкие сериальные экранизации Толстого от Бориса Межуева Восьмисерийный сериал Карена Шахназарова по роману Льва Толстого «Анна Каренина» уже получил нелицеприятную оценку либеральной общественности, которая устами своих наиболее авторитетных спикеров – Дмитрия Быкова и Александра Архангельского – обвинила режиссера в увлечении геополитикой, в том, что для него, в отличие от автора романа, война – дело благородное, а боевой офицер заслуживает любви женщины. Мол, Толстой был, в отличие от Шахназарова, «великим пацифистом», и к колониальным играм России на Дальнем Востоке относился сугубо отрицательно, равно, впрочем, как и к вооруженной помощи братьям-славянам в их освободительной борьбе против турок. Упрекать какого-либо режиссера за то, что он исказил замысел Льва Толстого, мне представляется делом абсолютно бессмысленным: среди, кажется, двух десятков экранизаций толстовского романа нет, уверен, ни одного, который бы отражал бы в точности авторскую трактовку описанных в этом романе событий и что-нибудь да не искажал в ту или другую сторону Более того, я не знаю ни одного искреннего поклонника Толстого, для кого любимым героем «Анны Карениной» был бы Константин Левин, и кто свой идеал семьи видел бы в отношениях Левина с Кити Щербатской. Режиссеры – не исключение, и страдания нескольких несчастливых семей в романе им всегда интереснее благополучия одной счастливой. Поэтому следует принять как должное, что все создатели всех экранизаций «Анны Карениной» почти всегда будут спорить с автором этого великого романа. Лично я бы хотел посмотреть хотя бы одну аутентично «толстовскую» экранизацию Толстого, но сам всерьез не надеюсь на эту возможность. Шахназаров в этом смысле не выделяется из общего ряда. Как и все его предшественники, он искажает классика. Но его версия «Анны Карениной» отличается не только от литературного источника, но, кажется, и от всех других экранизаций. Разумеется, очень любопытно было бы найти в этой версии некий актуальный политический контекст, и мы его, думаю, попытаемся хотя бы нащупать, но вначале нам обязательно нужно сказать несколько слов о другой экранизации того же романа, которую Шахназаров безусловно постоянно держал в своей памяти при съемках картины и с которой он, я убежден, постоянно спорил. Речь идет о британском фильме 2012 года, созданном режиссером Тимом Райтом при участии выдающегося драматурга современности Тома Стоппарда. Об этом фильме много говорили и спорили в 2013 году, когда он прошел широким экраном в нашей стране: пристрастные рецензенты отмечали тот элемент условности и театральности, которая отличала эту экранизацию, кто-то принимал эту эстетику, кто-то, напротив, страстно отвергал. Отметим, что самым яростным критиком версии Райта-Стоппарда был тот же Дмитрий Быков, который сегодня столь же критичен и к телесериалу Шахназарова Как всегда в этих спорах главное оставалось на заднем плане, а главное в данном случае было то, что фильм Райта-Стоппарда должен был на самом деле называться «Алексей Каренин», потому что главной фигурой в этой картине был именно оставленный муж Анны, которого блестяще сыграл актер Джуд Лоу. Дело было даже не в том, что как актер Джуд Лоу переигрывал не только исполнителя роли Вронского Аарона Тэйлора-Джонсона, но, кажется, и саму Киру Найтли. Дело было в том, что Стоппард и Райт так искусно препарировали сюжет романа, что история Анны и ее страданий превращалась в историю ее мужа – поистине святого человека, который своей искренней и чистой, хотя и слишком возвышенной для нашего падшего мира, любовью не может спасти заблудшую женщину, отдавшую себя полностью во власть ослепившего ее греха. Можно было бы сказать, что Каренин в британской версии – это такой князь Мышкин, а Анна – это просто иная версия Настасьи Филипповны, но тут надо сделать важную оговорку. Каренин показан Райтом совсем не как отрешенный от мира юродивый, но как мудрый демиург петербургской империи, который мог бы спасти эту величественную цивилизацию (и уже почти ее спас), если бы змий в лице вполне ничтожного, кудрявого молодого офицера не ввел бы в искушение его жену и не погубил окончательно его карьеру. В фильме есть прямой намек на то, что тот законопроект, который хочет провести Каренин в Государственном Совете, касается равноправия этнических меньшинств То есть, скорее всего, речь идет об отмене пресловутой черты оседлости – как можно предположить, авторы полагают, что эта мера избавила бы Россию от многих бед, включая ужасы революционного насилия. Но опозоренный Каренин теряет свое влияние, и он оказывается бессилен спасти не только падшую жену, но и заповедный рай цветущего сада петербургской культуры. Рай, из которого сама изгнала себя Анна, но в который была допущена обделенная материнской любовью ее дочь. Финал британского фильма, запечатлевший Каренина и детей на большом освященном ярким солнечным светом полем наглядно представляет важнейшую идею этого фильма – безграничная любовь Каренина к людям проявилась в любви его сына к маленькой сестре, дочери Вронского, той любви, которой так не хватило его матери. Понятно, что эта трактовка романа совсем не толстовская, поскольку в романе отношение к Каренину совсем не враждебное, как представлялось разнообразным социальным обличителям, но, скорее, насмешливое – это, как бы сказали наши учителя литературы, типичный представитель петербургской бюрократии, далекой от жизни, боящийся ее и заменяющий живое чувство любви бессильным морализмом, легко переходящим в изысканную жестокость. Но еще менее могли и могут до сих пор принять стоппардовскую версию отечественные либералы, для которых Каренин представлял и представляет собой воплощение постылого режима, от которого обязательно должна убежать Россия. Быков в одном из публичных выступлений прямо высказывал надежду на политическую смелость какого-либо режиссера, который попытался бы придать петербургскому чиновнику актуально-кремлевские черты. Так чтобы зритель не ошибся с выводом, неважно к кому ушла Анна, важно, что она бросила постылую российскую власть. Карен Шахназаров справился с этой задачей только наполовину. С Карениным у него все вышло как нужно – он получился ровно таким, каким хотели бы его видеть либералы С холодными пустыми глазами, ходячей моралью, приправленной цитатами из Евангелия, с редким сочетанием консерватизма, снисходительности и жестокости. Однако проблема в том, что как и в британском фильме Анна Каренина в фильме Шахназарова по существу заслонена другим более значительным, чем она, героем. И этот герой – Алексей Вронский. По хорошему фильм и должен был называться именем этого персонажа. Вронский Шахназарова – это абсолютно идеальный герой, в которого просто не может не влюбиться любая женщина. Он и красив, и смел, и деликатен – в отличие от толстовского Вронского он даже ведь и не волочится за Карениной, не домогается ее любви, точнее, любви физической, это сама Анна в отчаянии бросается ему в объятия. И он делает все, чтобы узаконить их отношения, но сталкивается с болезненной раздвоенностью самой Анны, а затем с ее безумной и ничем не оправданной подозрительностью, которая поначалу фактически сводит ее с ума, а затем – отправляет в могилу. Более того, Вронский отнюдь не рядовой офицер, отличающийся лишь хорошей военной выправкой и красивой формой – это настоящий интеллектуал, который – уже после вынужденного ухода с военной службы – мог бы с успехом посвятить себя делу земского самоуправления, если бы не подозрительность и женский эгоизм Анны, которая не может допустить, чтобы ее возлюбленный занимался чем-либо другим, кроме любви к ней. Когда-то фигура Вронского послужила основанием для острой эпистолярной полемики двух консервативных мыслителей – Константина Леонтьева и Василия Розанова Леонтьев просто обожал Вронского и был недоволен тем, что Лев Толстой относился к своему герою немного иронически, Розанов же был в ужасе и от Вронского, и от того фимиама, которым окружил этот образ Леонтьев, он, как известно, называл его «мясистым и неинтересным». Вронский для Розанов – это красивый истукан, воплощение превосходства внешней формы над внутренним содержанием, что есть наихудший грех для русского интеллигента. Возможно, Шахназаров полагал, что снимает свой фильм немного в духе заветов автора «Византизма и славянства», но тут нужно сделать еще одно важное уточнение. Для Леонтьева Вронский был ценен тоже как типичный представитель своего класса – русской военной аристократии. В фильме же Вронский явно не типичен ни для какой среды – ни для лицемерных светских салонов, ни для офицерских кабаков, ни даже для провинциальных губернских собраний. Вронский Шахназарова – это даже не аристократ, сын своего класса, это, если угодно, скрытый и странствующий монарх, это своего рода русский Арагорн, который в решающий час должен возглавить войско Гондора, чтобы повести его в неравный бой с силами Мордора и одержать почти невозможную победу. Дело даже не в том, что его выбирает Анна, что, скорее, уводит героя от его подлинного призвания. В той части фильма, что относится к временам русско-японской войны, содержатся явные указания на то, что перед нами не просто обычный полковник, а фигура, мистически более значительная. О его здравии и благополучии приезжает осведомиться генерал, которого играет Владимир Ильин, и видно, что слишком почтительное отношение генерала к полковнику не совсем соответствует привычной субординации. Вронскому присущ редкий дар убеждения, он уговаривает женщину, которая уже две недели возит в телеге тело своего убитого мужа, похоронить его на местном офицерском кладбище, он без труда располагает к себе и сына Каренина, и местную китайскую девочку, и смертельно раненого офицера. Сумасшедшая страсть Анны – единственное, с чем не удалось ему справиться в своей жизни, и поэтому призрак Анны – это то, что постоянно преследует его, скорее, как проклятье, чем как благословение Вот такие две противоположные трактовки романа – британская и российская. Обе по понятным причинам вызвали недовольство либеральной российской жандармерии, по мнению которой Анна правильно сделала, что убежала от постылого бюрократа, но только ошиблась с выбором своего избранника. Надо было уйти к вождю Партии народной свободы или, на худой конец, к кому-нибудь типа пастернаковского Комаровского, с кем таки нашла свое счастье Лара в исполнении Чулпан Хаматовой из экранизации «Доктора Живаго» Александра Прошкина. Однако обе версии «Анны Карениной» объединяет не только это: в обоих интерпретациях героиня не столько жертва обстоятельств, сколько реальная виновница катастрофы всей цивилизации. В одном случае она своей преступной изменой губит дело мудрого «короля Артура», в другом – уводит с пути общественного служения героического «короля Арагорна». Два Алексея, два отмеченных Богом человека оказываются бессильны предотвратить самоубийство мечущейся в поисках самой себя женщины, или, если смотреть на все происходящее как на символ, предотвратить гибель своей страны и падение своего народа. Шахназаров дает нам надежду на «воскрешение героя» – он ведь возглавил оборону города и в финале он не показан убитым. Райт-Стоппард также дают понять, что завет любви, переданный Карениным детям Анны, еще станет фундаментом новой России. Возможно, мистическая правда всей этой истории и в самом деле расположена где-то здесь, между двух Алексеев, между двух Божьих людей, которых не смогла полюбить, сделать счастливыми, согреть теплом женской заботы истерзанная и заблудшая Россия. |
Призыв к отступлению с града на холме?
https://um.plus/2017/05/16/grad/
16.05.2017 https://um.plus/wp-content/uploads/2017/05/0-4.jpg В своей статье «Партийная организация и партийная литература» Ленин, как известно, произнес знаменательные слова «Нельзя жить в обществе и быть свободным от общества» Долгое время в СССР эту фразу повторяли как мантру, не слишком вдумываясь в ее смысл. Между тем, сегодня настало время поразмышлять о справедливости вывода Владимира Ильича для тех, кто не разделяет его атеистического мировоззрения. Вопрос стоит так: можно ли жить в сегодняшнем мире, активно участвовать в его делах, и при этом оставаться христианином, или верующим какой-либо другой традиционной конфессии? Для России этот вопрос вроде бы еще не звучит актуально, поскольку у нас пока действуют какие-то формальные табу, пока не сняты определенные запреты – на однополые браки, пропаганду гомосексуализма, детскую порнографию и пр. Но в США в этом году получила определенный резонанс книга религиозного консерватора, публициста журнала The American Conservative Рода Дреера «Выбор Бенедикта», в которой он призвал подлинных христиан отказаться от борьбы за спасение на глазах гибнущего постхристианского мира и замкнуться в своих религиозных сообществах, соблюдая христианские нормы и храня запреты, от которых отказывается секулярное общество. Из книги британского философа Алсдаира Макинтайра «После добродетели» 1981 года Дреер почерпнул саму идею «выбора Бенедикта» – выбора христианского святого VI века уйти из разлагающегося социума погибшей Римской империи для изолированной жизни в сообществе единоверцев. Св. Бенедикт Нурсийский – основатель католического монашества, которое пронесло огонь истины христианства через «темные века» Европы и фактически спасло западную цивилизацию от полного разложения. Так и следует поступить, пишет Дреер, христианам современного мира – бороться против последствий сексуальной революции невозможно и бессмысленно, постхристианский мир – ужасающая реальность, задача верующих состоит в том, чтобы оставить этот мир его собственному попечению и максимально дистанцироваться от исходящих от него ядовитых испарений. Дреер – первоначально протестант, впоследствии обратился в католицизм, из которого в 2006 году перешел в Восточное православие – поступок, который совершили многие палеоконсерваторы. Католицизм он не принял из-за обнаруженной им силы так наз. педофильского лобби, которое попыталось замять многочисленные скандалы, связанные с сексуальными домогательствами отдельных священников к прихожанам. Надо также подчеркнуть, что из всех авторов The American Conservative Дреер наиболее критически, даже враждебно относится к президенту Дональду Трампу. Трамп для публициста – абсолютное воплощение одновременно личной моральной распущенности и политического бахвальства. Человек, который не может привести в норму – хотя бы внешне – свое собственное поведение, но при этом обещает «сделать Америку снова великой». В общем, для автора «Выбора Бенедикта» Трамп – яркое свидетельство того, что Америка обречена, а традиционный консерватизм в этой стране пал жертвой лживых соблазнов Дреер не скупится на самые алармистские высказывания относительно последствий сексуальной революции. С его точки зрения, победа ЛГБТ-сообщества и легализация однополых браков – это уже даже не открытие ящика Пандоры, а первое знакомство с содержимым этого ящика. Как можно судить по его нынешней публицистике – а он буквально ежедневно выпускает статьи и блоги на сайте The American Conservative – следующим шагом в сторону точки Омега истории западной цивилизации станет полное принятие идеи «открытого брака» в обществе. 11 мая этого года в The New York Times Magazine вышло в свет обстоятельное журналистское расследование постоянного автора этого издания Сюзанны Доминус «Не есть ли открытый брак более счастливый брак?» Автор доказывает, что в целом так оно и есть – более счастливый, особенно в том случае, когда много партнеров появляется у женщины: в этом случае ревность подстегивает сексуальный аппетит мужчины, и половая жизнь партнеров нормализуется. В общем, все это, конечно, старо как мир, новое здесь только то, что обсуждается это все не на порносайте и не в клубе фанатов Тинто Брасса, а в ведущем либеральном журнале Америке со ссылкой на научные авторитеты нашего времени. Дреер отреагировал на это резко критической статьей «Перверсия как прогресс», еще раз призвав верующих читателей покинуть разлагающийся мир с его «счастливыми браками», однако, не все его коллеги с этим советом согласились: некоторые даже указали на пока неутешительную для сторонников «открытого брака» статистику – большая часть пар пока не собираются «открыться», чтобы вновь испытать порочную радость. Между тем, в данном случае статистика, думаю, не показатель, поскольку понятно, что секулярное общество будет двигаться именно в этом – указанном и Доминус, и Дреером – направлении, если только какие-нибудь катаклизмы не приостановят это движение. Действительно, христианство – религия по существу не слишком требовательная, она разрешает верующим в непостные дни вкушать свинину и пить вино, она не налагает на мирян слишком жестких бытовых норм По существу, единственная строго табуируемая сторона жизни в христианстве связана с сексуальностью. Секс допустим только в браке и желательно в целях рождения детей. Все отклонения от этой нормы так или иначе вызывают подозрение. Для современного мира это звучит удручающе. Есть, собственно, два типа отношения к христианству – либо это, как сказал некогда Честертон, «благая весть о первородном грехе», либо это вместе с другими авраамистическими религиями аппарат подавления чего-то важного и нужного, что есть в сексуальной жизни и что, видимо, невозможно в традиционном браке и малофункционально для продолжения рода. По существу, все религии налагают табу на женский промискуитет, все табуируют однополый секс, но именно христианство указывает на то, что человек обязан не только внешне, но и внутренне освободиться от влечения к тому, что запрещено традицией. Конечно, сделать это в условиях раскрепощения всех и всяческих инстинктов – в коммерческих, в первую очередь целях, оказывается весьма трудно. Можно понять Дреера, который не видит для христианина никакого выхода и рекомендует изоляцию в замкнутом сообществе единомышленников. Однако в таком призыве заключено противоречие. Получается, что «выбор Бенедикта» в контексте книги самого Дреера – это некая самодостаточная метафора, не требующая реализации в жизни Ведь Дреер пишет не наставление к монашеской жизни, он не требует от своих читателей реального ухода в поселения сектантов, где будут не доступны телевидение и Интернет. Очевидно, что он сам читает Интернет и даже те газеты и журналы, где пишут о «свободной и чистой любви». «Выбор Бенедикта» – это всего-навсего самоотчуждение человека от дел социума, отказ от установки на победу в этом социуме. Это, скорее, героический пессимизм в духе Макса Вебера – мир умирает, так будем же мужественными свидетелями его последних дней, не разделяя надежд на чудесное его спасение. Позиция в каком-то смысле эстетически очень привлекательная, но вызывающая вопросы как раз морального толка. Во-первых, относится ли всё сказанное Дреером лишь к Западу или то же самое актуально и для других цивилизаций? Насколько неуязвимыми перед угрозой «сексуального освобождения» останутся Россия, Китай, исламский мир? Из разных ответов на эти вопросы следуют разные варианты действий, во всяком случае отличных от того выбора, к которому призывает Дреер. Другое дело, что эти действия сами по себе могут быть не приемлемы для него как для гражданина США и человека западной культуры – но тогда речь идет о некотором другом выборе, который было бы интересно обсудить: можно ли сохранять лояльность своей цивилизации, если ты видишь, как она скатывается в преисподнюю. Я бы лично ответил на этот вопрос так: если лояльность все-таки сохраняется, значит, о «выборе Бенедикта» говорить рано. Мы еще пребываем в этом мире и несем за него политическую ответственность, то есть мы отвечаем за свободу своей страны от, пускай, и более моральных и менее развращенных чужеземцев Во-вторых, позиция Дреера в социальном отношении – это религиозное либертарианство. Мы не боремся за доминирование нашего вероисповедания в публичной сфере, мы добиваемся лишь нашей корпоративной независимости от прессинга секулярного государства. Увы, мне кажется эта позиция ошибочна именно в стратегическом плане. Юридический прессинг государства по отношению к религиозным корпорациям в любом случае будет существовать, и, надо сказать, этот прессинг сам по себе не плох и не хорош. Религиозные корпорации бывают разные, и общество не всегда может отнестись к их внутренним правилам толерантно. Провести грань между справедливой и несправедливой нетерпимостью очень сложно, если вообще возможно: в одном сообществе, допустим, регулярно избивают женщин как заведомых грешниц, а в другом – не разрешают им вступать во внебрачную связь, угрожая разводом и изгнанием из сообщества. В одном случае и Дреер, наверное, согласится, что государству следует вмешаться и дать по рукам изуверам, но ведь рано или поздно оставленное христианами на произвол «первородного греха» государство сочтет изуверством и второй образ действий. Найдет ли Дреер в этой ситуации достаточно юристов, кто сможет доказать обратное? В общем, мне кажется, что религиозное либертарианство – это иллюзорный выход из постмодернистского социума Увы, для христиан есть сегодня два варианта – либо действительно уходить в монастырь, уже без всякой метафоры, либо продолжать бороться за спасение своего общества, сохраняя по возможности то, что еще осталось в этом обществе от традиции. Ленин все-таки был прав, жить в обществе и быть от него свободным невозможно. Можно его пытаться улучшить или, если не улучшить, то сохранить все лучшее в нем, как активисты Архнадзора пытаются спасти старые особняки, прекрасно понимая, конечно, что древний вид Москвы безнадежно утрачен. Проблема ещё и вот в чем – будет ли моральная катастрофа секулярной цивилизации походить на нашествие готов или гуннов, в самом ли деле секуляризация в своих финальных аккордах будет означать опустошение и распад? В действительности, мы ведь этого не знаем – нет никакой гарантии, что грядущий мир будет ужасен в прямом смысле этого слова, что те, кому там придется существовать, станут испытывать печаль и дискомфорт. Мы имеем в массовой культуре столько примеров обратного, что старые консервативные страхи постепенно покидают человечество. В конце концов, как мы помним, в Матрице жить было гораздо приятнее, чем в «пустыне реального». Секулярное человечество не так уж слепо сегодня, скорее, часто бывают близоруки те, кто продолжает видеть в будущем только ужасы. Секулярное человечество идет навстречу какому-то мерцающему вдалеке свету, христиане знают, что это совсем не тот Свет, что во Тьме Светит, но если христиане оставят этот мир, кто тогда укажет людям на это? «Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь её соленою? Она уже ни к чему негодна, как разве выбросить её вон на попрание людям. Вы – свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы. И, зажегши свечу, не ставят её под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме. Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного» (Мф. 5:13-16). В этом знаменитом фрагменте из Евангелия от Матфея – лучший ответ на книгу американского религиозного консерватора и на его призыв к отступлению с еще пока не окончательно сданных позиций. |
Банальность тьмы
https://um.plus/2017/06/02/dark/
02.06.2017 https://um.plus/wp-content/uploads/2017/06/0-3.jpg Первые сезоны “Твин Пикс” предрекли времена, когда зло стало приличным занятием, а в новом сезоне утверждается, что дальше будет только хуже Поклонники сериала «Твин Пикс» из раза в раз задают один и тот же вопрос, на который прекрасно знают ответ: «Кто убил Лору Палмер?» Однако здесь нет никакой загадки – в конце, кажется, первого сезона мы знаем, кто убил Лору: ее убил ее собственный отец, адвокат Лиланд Палмер. Проблема в том, что мы до сих пор не знаем – почему он ее убил? Но фанаты этот вопрос себе не задают. Ответ только один – в него вселился демон Боб. Однако все видевшие приквел картины, вышедший на экраны в 1993 году под названием «Твин Пикс. Огонь, иди со мной», и сумевшие познакомиться с удаленными из неё кадрами, выпущенными режиссером Дэвидом Линчем несколько лет назад отдельным выпуском на Blue Ray, могли бы убедиться в том, что Боб-Лиланд в общем не собирается убивать Лору, появляясь в момент оргии в домике у железной дороги. Делает он это только потому, что персонаж, преследующий Боба, – однорукий Жерар, в которого вселился демон Майк, подбрасывает Лоре изумрудное кольцо с символическим изображением совы. До этого Купер во сне предупреждал Лору не брать кольцо, но она все-таки его взяла и только после этого была убита Бобом. Так что, как говорится, спустя двадцать пять лет после всех этих трагических событий мы знаем имя убийцы, но не знаем мотив убийства Все бы это было совсем загадочно, если бы не одно обстоятельство, которое чуть-чуть приоткрывает завесу тайны: из приквела и удаленных из него сцен мы можем без труда понять, почему Лиланд чуть ранее расправился с Терезой Бэнкс. Очень показательно, что в истории с этим убийством Линчу удается обойтись почти без мистики. Просто Тереза была убита из-за того, что шантажировала Лиланда – она поняла, что он не случайно отказался от организованного ею приятного вечера с двумя молодыми проститутками, и вскоре выяснила – одной из них была его дочь Лора. Лиланд явно боялся разоблачения и убрал Терезу: казалось бы, все просто, никаких тайн. Однако с этого момента тайны и начинаются, потому что все атрибуты мистического антуража – то самое изумрудное кольцо, таинственная старуха и ее зловещий внук, отсыхающая рука с этим кольцом и, наконец, голубая роза – уже присутствуют в истории с этим более чем тривиальным убийством. В свое время, еще до просмотра начала третьего сезона «Твин Пикс», вышедшего на экраны 21 мая этого года, я уже сделал для себя вывод, что мистика в сериале – это метафора чего-то очень жизненного и простого, что, тем не менее, сложно передать просто в реалистических образах, что требует именно сюрреалистического поворота Собственно, на этом приеме – мистика как метафора – были построены такие фильмы Линча, как «Шоссе в никуда» и «Малхолланд драйв», и я полагал, что и «Твин Пикс» также повествует не о мистике как таковой, а об особом повороте в восприятии человеком своего бессознательного, особом отношении к бессознательному Очевидно, что Боб, находящийся внутри Лиланда Палмера, – это все те его тайные страсти, влечения, комплексы, которые он не может позволить себе обнажить перед собственной семьей, да и перед всем благочестивым народом такого в общем патриархального городка, как Твин Пикс. Сделаю предположение, что он и сам толком не понимает еще, чего он хочет, к чему влечет его «темный Эрос». Отсюда и то сумасшествие, в которое он впадает, отсюда агрессия и, наконец, убийство. Еще при первом просмотре «Твин Пикс» меня удивил тот момент, что Боба-Лиланда Куперу помогает выявить и обезвредить, так сказать, руководство Черного вигвама, с которым агент ФБР вступает в «магическую сделку». В приквеле отчасти объясняется, чем Боб не угодил Черному Вигваму: его главный обитатель карлик говорит Бобу: «Ты украл у меня гармонбоцию», то есть некое кушание, получаемое за счет «печали и боли». Если перевести с мистического языка на бытовой, то можно сделать вывод: карлик недоволен тем, что Боб по личным мотивам убил Терезу, поставив под удар деятельность какого-то преступного синдиката по предоставлению сексуальных услуг, а потом начал заметать следы. Тогда получается, что «голубая роза» – это отнюдь не признак мистики, это не X-files, как думают фанаты; это именно свидетельство того, что в деле замешан этот самый синдикат, вероятно, связанный с проституцией, наркоманией и еще Бог знает чем У меня была гипотеза, что синдикат этот не столько предоставляет человеку какие-то конкретные услуги, сколько позволяет ему понять, какие услуги ему нужны, то есть как бы открывают невротику его Тень, находит его центр удовольствий. В том-то и дело, что 25 лет назад, на заре Интернет-эры, это занятие еще могло бы приносить доход, «гармонбоцию» на языке «Твин Пикса». Сегодня, 25 лет спустя, за такое никто бы не отдал и цента – проблема решается систематическим просмотром соответствующих ресурсов и сама процедура доступна любому подростку. Как и очень многое в области фэнтэзи и научной фантастики середины прошлого века, первый «Твин Пикс» был предсказанием наступления новой эры в истории человечества – эры раскодированного бессознательного, эры легкого доступа в обиталище теней Черного Вигвама, эры банальности тьмы. Как и многое другое в литературе и кинематографе, «Твин Пикс» возвещал о наступлении этой эры почти с эсхатологической тревогой – удерживающие барьеры между человеком и его Тенью скоро окажутся сняты, Боб окончательно вырвется на свободу, и тогда Вигвам спокойно переселится в каждый дом, в каждую квартиру, где существует выход во Всемирную Сеть-Паутину. Сериал оставлял открытым вопрос, что в этом случае произойдет с человечеством – деградирует ли оно до состояния Лиланда Палмера, или совершит некий антропологический скачок в своем развитии, или с ним не произойдет ничего особенно интересного. Вот третий сезон «Твин Пикс», думаю, и представляет собой художественный ответ на этот интригующий вопрос. Прежде чем поглядеть на уже вышедшие серии сезона именно с этой точки зрения, посмотрим, что думали об этой новой эпохе мыслители и фантасты прошлых лет. Не пытаясь осуществить некий всеохватный обзор различных мнений, остановимся на двух, самых авторитетных: одно было выражено польским фантастом Станиславом Лемом, но наиболее, пожалуй, ярко – братьями Стругацкими, прежде всего, в их повести 1964 года «Хищные вещи века». Смысл этого ответа в том, что, когда человек будущего – по- видимому, очень отдаленного – с помощью легких наркотиков достигнет центра своего удовольствия, то есть поймет, какие бессознательные желания для него необоримы, человечество вступит в полосу страшного кризиса, деградации, едва ли совместимой не только с творческой работой, но и самой жизнью. Единственный выход – это некая гипотетическая теория коммунистического воспитания, которая позволит отделить в человеке духовное от животного, развить первое и подавить второе. Тот же алармистский пафос ощутим и в первом «Твин Пиксе», что делает этот сериал отчетливо консервативным художественных высказыванием, хотя и без всяких рецептов спасения обреченного на виртуальное просвещение западного человечества Между тем, довольно давно в западном мире существовал и совсем иной взгляд на набор всех этих тем и проблем – наиболее радикальная версия принадлежит британскому оккультисту Алистеру Кроули, основателю некоего движения «телемитов» с его основным девизом «Все позволено». Идея Кроули состояла в том, что, когда человек откажется от всех возможных религиозных и нравственных табу по отношению к принципу удовольствия, он эволюционным путем выйдет на какой-то иной ментальный уровень, станет ницшеанским сверхчеловеком. Эта идея имела много адептов, кто-то излагал ее в более научной и менее вызывающей форме, но смысл оставался тем же самым – используя метафоры Линча, настоящему телемиту нужно всеми силами стремиться в Черный Вигвам; только тот, кто туда попадет, обретет силу и могущество. Кстати, Кроули полагал, что психологическая эволюция человека зашифрована в картах Таро, и сейчас мы находимся на каком-то определенном этапе эволюции человека как вида, когда надо совершить рывок вверх, а с этой целью познать и реализовать все свои тайные желания. Все это было очень популярно в среде американской контркультуры 1960-х годов – отзвуки подобных настроений легко различимы, скажем, в кинематографе Романа Полански, в поздних трудах Тимоти Лири и многом прочем, о чем я по незнанию писать не рискую. Собственно, Лири в конце жизни сказал, что наркотики уже не нужны, виртуальная реальность, созданная компьютерами, легко заменит ЛСД. Думаю, когда создатели «Твин Пикс» – Линч и Марк Фрост – обещали вернуться через 25 лет, они рассчитывали увидеть новую реальность – либо сверхлюдей, обещанных Кроули и его адептами, либо падших деградантов, предсказанных Лемом Но, конечно, знали они и о менее экстравагантных прогнозах терапевтического свойства – ничего страшного и ничего особо величественного не случится, люди останутся людьми, немного зависящими от виртуального мира, но с другой стороны лишенными неврозов, обусловленных как незнанием своей «темной стороны Луны», так и страхом перед ее случайным обнажением. Линчевский Боб ведь это символ сразу всего самого ужасного – и садизма, и мазохизма, и влечения к инцесту, и еще чего-то столь же омерзительного. В будущем мире «банальности тьмы» никому не придется так мучиться – все будут находиться в той нише, в какой им уготовано пребывать. Пока в третьем сезоне мы видим подкрепленную сюром картину именно этого нишевого раскола общества. Разумеется, есть и деграданты – мы видим мать Лоры, одинокую Сару, которая, уставившись в телевизор, смотрит, как хищник перегрызает горло своей жертве. Может быть, если бы она раньше понимала, что ее так заводит, ее бы не посещали видения из Черного Вигвама. Старик-психолог, по-видимому, уже никому не нужный в своей прежней профессии, занимается обработкой садовых лопат на своем участке. Замкнутые в семейном мире провинциалы производят впечатление какого-то вымирающего племени – Линч блестяще отыграл естественное постарение своих героев. С другой стороны, Купер, в котором сидел Боб, раздвоился на части: с одной стороны, он предстает в облике такого брутального и злого мачо, холодного убийцы, с другой – мягкого, закомплексованного человека, которым явно управляет его жена, которая даже не замечает, что перед ней не ее муж, а полупарализованный, лишенный памяти и потому пассивно подчиняющийся ее командам гость из Вигвама. Конечно, тут и там рассыпаны намеки, что мир после «революции сознания», произведенной Интернетом, еще не трансформировался окончательно, что мы имеем дело только с первичной стадией соответствующей обработки человечества. Но пока мы не знаем, как Линч и Фрост докажут (если докажут) или опровергнут этот тезис. Сейчас же Купер возвращается в изменившуюся, но все-таки еще не столь радикально, реальность, где многое хорошо узнаваемо – и семейное счастье, и тайные утехи, и бандитские разборки, и, главное, хороший вкусный кофе. Всё пока то же самое – не так еще много недолюдей, но пока не особо видно и сверхлюдей. Либо алармисты и сверх-оптимисты, часто сходящиеся в констатациях, но противоположные в оценках, ошибались… либо не надо спешить. Впереди еще много лет развития и, главное, впереди еще 14 серий. Если мы что-то поймем по ходу их течения, мы снова выйдем на связь Пока же нужно сказать вот что. В последнее время те, кого мы часто называем либералами, стали много говорить о столкновении развития и архаики. О том, что консервативные скрепы мешают развитию, а для развития требуется дальнейшее движение общества по пути секуляризации и пр. Я не очень понимал, о чем они толкуют, где тот Галилей, которого требует отречься от своих научных взглядов наша православная «инквизиция». Нет такого Галилея! Но что-то их реально гнетет, наших апостолов модерна и развития! Не то ли самое, что заставило Лиланда Палмера убить Лору Палмер? Не страх ли перед своим бессознательным и желание отбросить инстинктивное чувство вины за факт его существования? Но вопрос более серьезный – не входим ли мы в мир, где прежние категории «страха», «стыда» и «вины» радикально меняются, где все становится слишком прозрачным и слишком обнаженным, где все слова обретают свой приземленный психологический подтекст. Так что, тут вопрос и к консерваторам, нашим «ребятам из читальни»: как мы будем бороться с обступающей наш город тьмой, когда отступление назад уже невозможно? В общем, будем ожидать развития событий. До окончания сезона есть еще много времени. |
Присяга закрепит победу прокрымского большинства
https://um.plus/2017/06/30/prisyaga/
30.06.2017 https://um.plus/wp-content/uploads/2017/06/prisyaga.jpg Присягу на верность России не надо приносить с фигой в кармане Дискуссия в обществе и Государственной Думе РФ по поводу Присяги на верность, или Клятвы верности, которую должен произнести каждый новый гражданин России, к сожалению, пока не приобрела общенационального размаха, хотя, на самом деле, она того заслуживала. И спор идет не о самых важных сюжетах, связанных с этой темой. Контраст текстов проектов, представленных депутатами Ириной Яровой и Владимиром Жириновским, выдает в качестве главного пункта расхождения – большую или меньшую степень эмоциональности, проявляемую при выражении готовности принять российское гражданство. Понятно, что, скорее всего, законодатели выберут более спокойный вариант Клятвы. Тем не менее сравнение с американским текстом Присяги на верность (Oath of Allegiance), не путать с Клятвой верности американскому флагу (то есть с Pledge of Allegiance), которую произносят – иногда ежедневно – ученики старших классов в некоторых штатах Америки, показывает, что в российской дискуссии в стороне остаются наиболее важные вопросы, как раз наиболее дебатируемые в связи с сохранением в законе о натурализации США этого явно архаического (в плане языка) текста. Но текста, который при этом является безусловным прообразом других аналогичных Присяг на верность. Напомню, что человек, в сознательном возрасте принимающий американское гражданство, должен вслед за секретарем суда произнести следующие слова: «Настоящим я клятвенно заверяю, что я абсолютно и полностью отрекаюсь от верности и преданности любому иностранному монарху, властителю, государству или суверенной власти, подданным или гражданином которого я являлся до этого дня; что я буду поддерживать и защищать Конституцию и законы Соединённых Штатов Америки от всех врагов, внешних и внутренних; что я буду верой и правдой служить Соединённым Штатам; что я возьму в руки оружие и буду сражаться на стороне Соединённых Штатов, когда я буду обязан сделать это по закону; что я буду нести нестроевую службу в вооружённых силах США, когда я буду обязан делать это по закону; что я буду выполнять гражданскую работу, когда я буду обязан делать это по закону; и что я произношу эту присягу открыто, без задних мыслей или намерения уклониться от её исполнения. Да поможет мне Бог». Текст Присяги был составлен еще в XVIII веке в 1795 году (не очень понимаю, откуда взялась в российской Википедии дата 1802 год, которая потом транслируется в разных Интернет-СМИ), потом он несколько раз переуточнялся и переформулировался, пока в 1929 году не приобрел настоящий вид. Важно, что первоначально текст Присяги верности содержал не просто отречение от «от верности и преданности любому иностранному монарху, властителю, государству или суверенной власти, подданным или гражданином которого я являлся до этого дня», а конкретно отречение от лояльности королю Великобритании, то есть тому властителю, от власти которого Америка революционным путем обрела свою независимость в 1775 году. Фактически текст Присяги верности был свидетельством окончательного признания итогов американской революции. Впоследствии, разумеется, упоминание конкретно короля Великобритании было отброшено и забыто, и вместо него в тексте появились некие абстрактные «властители» и «монархи». Понятно, что прибывали люди в Америку не только из Англии и Шотландии и, соответственно, отрекаться надо было не только от короля этих стран. Трудно также не увидеть аналогии текста Присяги с отречением от Сатаны во время процесса крещения, когда нужно сказать такие слова: «Отрекаюсь от тебя Сатана и всех дел твоих» и плюнуть при этом в сторону Запада. В каком-то особом смысле произнесение Присяги на верность сродни крещению, это такое особое политическое крещение и одновременно политическая конфирмация в католическом смысле – выражение готовности стать солдатом своей новой гражданской общины в случае, если ей будет угрожать опасность. Мне кажется очень важным тот факт, что подобного «отречения» не содержат Присяги других государств Запада – его нет, разумеется, ни в текстах Присяги Канады и Австралии – доминионов Великобритании, формально управляемых Ее Величеством, подданным которой изъявляют быть натурализующиеся канадцы и австралийцы, ни в Присяге самой Великобритании, ни в Присягах республиканских стран. Это делает американскую Присягу чем-то глубоко исключительным в западном мире. Что, кстати, и порождает критику этого документа, который ведется по трем пунктам. Присягу требуют пересмотреть, исправить или полностью отменить сторонники идеи «двойного гражданства», противники обязательной военной службы и радикальные адепты секуляризации Секуляристы, понятное дело, хотят выбросить из текста Присяги упоминание Бога. Противники военной службы считают, что человек может отказаться от ее несения в чрезвычайной ситуации не только по религиозным мотивам (это допускается законом), но и по мотивам мировоззренческого, морального выбора, не обусловленного определенной конфессиональной традицией. Наконец, сторонники «двойного гражданства» полагают, что противоречие между его фактическим наличием в американской жизни и формальным запретом в тексте Присяги следует разрешить в пользу жизни, а она, естественно, влечет Америку по пути глобализации. На вопрос, а что делать людям «двойного гражданства» в ситуации войны Америки с их прошлым Отечеством, некоторые эксперты дают забавный ответ – нужно просто помнить, что Америка как универсальное государство лучше защищает их права, чем власти их родной страны. Тогда все будет нормально, и никакого отречения не потребуется. В каком-то смысле все три претензии к американской Присяге исходят из примерного одного набора идей – из кредо секулярного глобализма, согласно которому, Америка из локальной страны становится глобальной державой с утратой каких-то изначальных характеристик ее идентичности, в частности, представления о цементирующей ее общественную жизнь христианской традиции. Между тем, пока секулярный глобализм своей цели не достиг, и Присяга на верность сохраняется без изменений как своего рода некий рубежный столб, отделяющий эпоху протестантского и просветительского модерна от постхристианского постмодерна. Странно, что в этом контексте у консервативной части российской общественности не возникает понятного соблазна переписать величественную американскую Присягу на русский манер и потребовать от нового гражданина России не просто уважения к прошлому страны и лояльности ее конституционному строю, но отречения от других властей и воинств и готовности в минуту опасности послужить своему новому Отечеству если не поле брани, то трудовым подвигом. Но сейчас мы отнюдь не хотим призвать составителей текста к чему-то подобному. Поскольку косвенно такое отречение будет содержаться в любом тексте Присяги: лояльность конституционному строю России на сегодня – это признание справедливости того выбора, который осуществила страна 18 марта 2014 года. Наверное, того же нельзя требовать от людей, родившихся в самой России и получающих гражданства по факту своего рождения, но от новоприбывших граждан это требовать можно и, полагаю, нужно. Но только это должно быть доведено до сознания человека, принимающего российское гражданство, что он выражает фактом этого принятия согласие с цивилизационным выбором России 2014 года, согласие с самим фактом существования России как самостоятельной и независимой от Запада цивилизации. Здесь эмоций должно быть мало, но политическая ясность должна быть полная: если ты вступаешь в политическое сообщество России, становишься членом российского полиса, ты идешь под санкции, ты становишься гражданином страны, которая, как и США 250 лет назад, представляет собой не просто революционное государство, но революционную цивилизацию. Ты соглашаешься на лояльность Конституции, которая для властей большей части государств мира, представляет собой преступную Конституцию, потому что юридически оформляет неправомерный, с точки зрения принципов секулярного глобализма, акт – присоединение Крыма. Ты как бы выбираешь приоритет закона революции над законами и принципами международного порядка, притом что в самой нашей Конституции говорится об обратном. Так что, в принципе, при принятии российского гражданства и в самом деле можно ограничиться выражением лояльности Конституции и языковыми нормами, только сопроводив эту декларацию разъяснениями, какие выводы следуют для каждого натурализующегося гражданина из верности российской Конституции и русской языковой традиции. Вот самое неприятное будет заключаться в выхолащивании из ритуала произнесения Присяги верности элемента политического вызова по отношению ко всему остальному миру, аналогичному тому, который до сих пор сохраняется в ритуале произнесения Присяги американской. Плохо, если российская Присяга будет просто таким обязательством не вести на территории России террористическую деятельность, что, безусловно, важно, но явно недостаточно для страны в ее нынешнем положении Как можно заострить текст Присяги? Ну, допустим, ввести в него такие заимствованные из американского аналога слова: «я буду поддерживать и защищать Конституцию и законы Российской Федерации от всех врагов, внешних и внутренних; что я буду верой и правдой служить России». Собственно и все. Без дальнейшей конкретизации, но с указанием представителя миграционного ведомства, что речь идет о Конституции и законах РФ на момент 2017 года, то есть включая все, что было внесено в национальное законодательство революционным – 2014 – годом. Допускаю, что в этом случае текст Присяги перестанет быть консенсусным документом, но, думаю, он и не должен быть таковым: он должен обеспечить не ложный консенсус, а закрепить итоги победы прокрымского большинства над антикрымским меньшинством, точно так же, как американская Присяга в первой версии закрепила окончательную победу американских патриотов над британскими лоялистами и утвердила превосходство проекта суверенной республики над проектом зависимого доминиона. Думаю, что консенсуса искать не надо. Прошло время обнимать, настало время уклоняться от объятий. |
Тень «Волшебной горы»
https://um.plus/2017/07/18/zauberberg/
18.07.2017 https://um.plus/wp-content/uploads/2017/07/mezh1.jpg Томас Манн еще в начале прошлого века понял, что единственная альтернатива крайностям Запада лежит на востоке Сегодня многие феномены культуры предстают совершенно в новом свете. Романами и новеллами Томаса Манна зачитывалась советская интеллигенция, однако в те годы многое в этих произведениях оставалось просто непонятным. И нас сегодня будет интересовать возможное место этого писателя в нашем нынешнем главном споре – в споре тех, кто защищает самостоятельное бытие русской цивилизации, и тех, кто разными устами поет песню о «возвращении в Европу», настаивая на отказе от постылого суверенитета. Спор сейчас идет именно об этом: стоит или не стоит сохранять свое цивилизационное первородство или же следует променять его на «чечевичную похлебку» западных инвестиций. И у меня нет, кстати, ясного ощущения, что голоса защитников «цивилизационной особости» звучат сегодня намного громче ее противников. И, конечно, в момент, когда этот спор становится всё напряженнее и драматичнее, и дело, кажется, идет к его развязке, возможно, не окончательной, в этот момент каждый интеллигент просто обязан перечитать, наверное, самый лучший роман Томаса Манна – «Волшебная гора», чтобы понять, что взвешивается сегодня на весах истории. Томас Манн в нулевые годы, кажется, выпал из обязательного культурного тезауруса московского интеллигента, а когда-то это имя было своего рода паролем подлинной интеллектуальности и духовности На вопрос о любимом зарубежном писателе – тогда еще задавались такие вопросы – было принято отвечать этим именем, и этот ответ засчитывался как правильный. Другие варианты: Гессе, Пруст – тоже котировались, но самый верный ответ был Томас Манн. Любопытно, что в этом ответе не было прямого политического подтекста – Манн никогда не проходил по разряду «антикоммуниста», – но было желание продемонстрировать причастность к тому смутно разлитому в общественных средах мироощущению, которое я в своей книге о «Перестройке-2» назвал «культурным поколением». «Культурное поколение» – поколение «аполитичных», поколение интеллектуалов эпохи застоя, для кого было равным образом неприемлемо как идеологическое сотрудничество с коммунистическим режимом, так и открытое противостояние ему на поле политики. И борьба с режимом, и сопротивление режиму – всё это равным образом отвергалось, во всем этом виделось нечто чуждое духу. Интеллигент должен был уйти в мир Касталии, в царство духовных смыслов, эстетических образов – оставив политику тем, кто неспособен к чему-то большему. В этом был, безусловно, элемент фронды по отношению к власти, потому что власть была формально тоталитарной и требовала исповедования идеологии, имевшей самое непосредственное отношение к политике. Но была и доля конформизма, в силу отказа от открытого вызова власти, в том числе и в сфере идеологии. В эту парадигму прекрасно ложился второй любимый немецкий классик того времени – Герман Гессе с его «Игрой в бисер», из которой интеллигент того времени мог усвоить и презрение к гегельянству и марксизму, и частичное признание правоты последнего: да, в мире экономики и политики властвуют корыстные интересы, но в царство духа этим мирским страстям путь заказан. С Томасом Манном все было сложнее. Его главное публицистическое произведение – «Размышления аполитичного», которое было издано на русском только в позапрошлом году, но о котором просвещенные люди безусловно знали и в то время, – жесткий памфлет против культа демократии и западной цивилизации Это своего рода апология авторитарному кайзеровскому режиму, допускавшему, тем не менее, подлинную духовную свободу, и вместе с тем обличение политизированных западных демократий, преимущественно французской, с прямыми выпадами против масонства, по мнению писателя, сознательно натравившего на Германию всю Европу. Безусловно, все знали, что Томас Манн уже в 1920-е годы резко сменил свою политическую риторику, стал убежденным защитником новой немецкой республики, а впоследствии вступил в идейную борьбу с фашизмом. Но, тем не менее, был в истории его жизни и этот неприятный эпизод, и на него нельзя было не обращать внимания. Политические метания писателя кануна Мировой войны отразились в «Волшебной горе». В советские годы этот роман, вышедший в прекрасном переводе Веры Станевич и Валентины Куреллы, советские интеллигенты, безусловно, любили и ставили выше других книг великого писателя, но, прямо скажем, никто не мог постичь его особый драматизм. Просто время было другое, и в то время никому не приходило в голову, что СССР может не просто проиграть холодную войну, но стать пассивным объектом «педагогического воспитания» Запада. Сегодня о возможности и необходимости очередного витка «педагогического воспитания» открыто рассуждают все либеральные витии – от Явлинского до Иноземцева, и поэтому сегодня мы все немного пребываем в тени «Волшебной горы», о чем догадываются лишь знатоки мировой литературы Напомню лишь основные факты, касающиеся этого романа. Он был начат Томасом Манном в 1912 году после краткого пребывания в туберкулезном диспансере в швейцарском Давосе, где лечилась его супруга. Манн решил написать небольшую новеллу о людях, отделенных от всего мира и погруженных в царство болезни и смерти, где, тем не менее, им удается весело и безмятежно проводить время. Однако по ходу создания этого произведения роман стал расширяться, и метафора «Волшебной горы» стала обрастать новыми смыслами – в том числе и политическими, хотя в романе множество смыслов и подтекстов и к политике он не сводится. Главный герой романа – молодой инженер Ганс Касторп – приезжает в давосский санаторий на три недели с целью навестить своего двоюродного брата Йоахима. Там он обнаруживает у себя легкую форму той же болезни и задерживается в санатории на целых семь лет. В течение этого времени он видит вокруг себя множество безнадежно больных людей, некоторые из которых чахнут и гибнут на его глазах, увлекается загадочной и роковой русской красавицей; наконец, проходит процесс «педагогического воспитания» у двух странных наставников – либерала-масона Лодовико Сеттембрини и иезуита Лео Нафты. Но по ходу действия этого чрезвычайно массивного романа молодому герою открывается и нечто большее – представление не только о его собственной роли в последующей жизни, но и о роли Германии, будущее которой Касторп олицетворяет. Очень важно для понимания этого произведения то обстоятельство, что Манн писал его как бы в два захода. После 1914 года и начала мировой войны он на время оставляет художественное творчество и обращается к публицистике, пишет в том числе «Размышления аполитичного», но еще раньше – поразительное эссе о прусском короле Фридрихе Великом (об этом тексте – он называется «Фридрих и большая коалиция» – позже нужно будет обязательно сказать несколько слов). К «Волшебной горе» Манн возвращается вновь уже после поражения Германии, то есть в 1920-е годы, причем уже в тот момент, когда его политические настроения радикальным образом меняются, что довольно легко почувствовать в двух последних главах «Волшебной горы». Роман выходит в свет в 1924 году и обретает оглушительный успех во всей Европе. И вот одна из загадок «Волшебной горы» – это наличие заметного разрыва его художественной ткани между, условно, первой и второй его частями, который автору не удалось залатать и скрыть от читателя И хорошо, что не удалось, исчезла бы вся полифония этого произведения. Роман писали как будто бы два человека: один, еще верящий в бытие особой немецкой цивилизации (отличной от западно-европейской), и другой, уже знающий о ее трагическом фиаско и, главное, уже принимающий это фиаско как благотворную неизбежность. Переводя на наш сегодняшний политический язык, можно сказать так: первую часть романа писал человек, примерно с убеждениями Дугина, вторую – человек, вынужденный принять политическое мировоззрение Явлинского. Тем не менее, важно, что это все же один и тот же человек, который великолепно понимает и дает понять читателю, в силу каких причин он совершил такое идеологическое превращение. При постижении этой трансформации главный фокус должен быть сделан на фигуре Сеттембрини. Либерал, гуманист, масон – вдохновенный апологет гуманизма, постоянно предостерегающий Касторпа против всех соблазнов и опасностей, связанных с пребыванием на «Волшебной горе», – в первой части романа он предстает фигурой нелепой, глупой и даже презренной. Все тайны бытия, с которыми немецкий юноша вынужден столкнуться в столь странной для него обстановке, выглядят для наследника итальянских карбонариев реакционными и соблазнительными – и мысли о болезни реакционны, и романтическая влюбленность в русскую красавицу реакционна – русские вообще дикий варварский народ, и от них следует держаться подальше. Вообще, следует думать только о прогрессе и господстве разума, а все загадки бытия оставить обскурантам-романтикам, от влияния которых хорошо бы очистить трезвую немецкую голову. Но если бы все глупости Сеттембрини ограничивались только этим! Рассуждения итальянского масона – прекрасный образец хорошо знакомой нам по отечественным примерам «либеральной шигалевщины»: мы – за мир, но при этом дорога к всеобщему миру лежит через уничтожение силовым путем некоторых неприятных держав, мы – за равенство, но при этом вся власть должна принадлежать небольшому кружку избранных посвященных, мы – за равноправие рас, но некоторые варварские нации – «киргизско-славянская», в частности – угрожают благополучию нашей просвещенной цивилизации. В общем, перед нами такое законченное воплощение всего либерально-гуманистического лицемерия, и неудивительно, что герой в первой части романа решительно отвергает наставления самозваного педагога и смело идет на сближение с русской красавицей, то есть с той самой «душой Востока», что вечно соблазняет немецкую душу. Сеттембрини же ставит Касторпа перед «цивилизационным выбором»: ваша нация еще не совсем погибла для прогресса, вы, немцы, изобрели печатный станок и много чего другого столь же полезного, но если вы броситесь в объятия «загадочной русской души», то дело плохо. В лице Сеттембрини мы видим перед собой собирательный образ эдакого «литератора цивилизации», такого Майкла Макфола своего времени, который недвусмысленно дает понять молодому немцу: или его страна присоединится к «прогрессивному человечеству», над которым будет вечно играть Девятая симфония Бетховена, или же рано или поздно она будет сметена мировым масонством Но во второй части акценты заметно меняются, и это заметно усложняет идеологическое прочтение романа. То есть Сеттембрини по- прежнему играет на своей «шарманке» прогресса и человечности (Касторп так и называет его – «шарманщиком»), по-прежнему проповедует войну ради мира и тайную иерархию ради всеобщего равенства, но, любопытным образом, отношение писателя (и его alter ego – главного героя) к этому персонажу становится заметно мягче. Сеттембрини со всем его пафосом, со всеми его противоречиями как будто реабилитируется перед читателем. Дело в том, что у него объявляется прямой идеологический антипод – обратившийся в католицизм еврей Лео Нафта, противник всех тех ценностей, от имени которых вещает Сеттембрини. Нафта – не просто католик, он член общества Иисуса, и как иезуит он презирает свободу индивида, частную собственность, его право на личное счастье и удовольствие. Его пленяют дисциплина, порядок, он выступает за строгое подчинение человека интересам и требованиям государства, ордена, церкви. Между тем, понимая, что в современном мире всем этим средневековым добродетелям противостоит капитализм и демократия, Нафта с симпатией относится к пролетарско-большевистским экспериментам, особенно в области национализации собственности. В тоталитаризме коммунистического толка иезуит, однако, видит не наследие масонского прогрессизма, но Новое Средневековье, которое должно положить конец буржуазно-гуманистической эпохе. Нафта открывает глаза Касторпу на то, с кем он имеет дело в лице Сеттембрини: он рассказывает ему об истории масонства, о том, что оно в настоящее время духовно выродилось и утратило память о самых важных своих ритуалах, об античных и египетских мистериях, с их вакханалиями и эротикой. У коллег и единомышленников Сеттембрини осталась в идейном арсенале одна постылая политика, всё самое интересное – мировое масонство с годами утратило. Это всё немаловажно, потому что конечным выводом романа, как я его понял, является представление, что миссия Германии состоит в том, чтобы вернуть духовно опустошенной масонской цивилизации то, что она утратила, – то есть жизненную энергию, вернуть ей дух музыки, вернуть вакханалию и эротику. Но, тем не менее, в споре Сеттембрини и Нафты Касторп довольно внятно встает на сторону первого: все-таки лучше прогресс, чем реакция, лучше культ здоровья, чем культ святой болезни, лучше свет разума, чем мрак средневековых предрассудков. Получается так: если совсем порвать с линией Сеттембрини, окажешься в плену варварской консервативной революции, придется благословлять войну, пытки, страдания, деспотизм В таком случае, делают вывод герой и его автор, из двух зол следует выбрать то, что представляет Сеттембрини, гуманистическое масонство правильнее, чем консервативная революция со всем ее большевистско-иезуитским пафосом. Сеттембрини теперь уже не столько плох, сколько недостаточен, поскольку Манн, отрекаясь от германской цивилизационной особости, не может расстаться ни со своей любовью к антилибералу Ницше, ни со своими никогда, кстати, его не оставлявшими симпатиями к России и «русской душе». Между первой и второй частями романа, между двумя приступами к его написанию простирается история сопротивления Германии Антанте. В этой борьбе Манн того времени усматривал желание западно-европейского сообщества сокрушить и уничтожить неприятную ему «альтернативную цивилизацию», цивилизацию Второго модерна – кайзеровскую Германию, наследницу Пруссии Фридриха II. Эссе о великом прусском короле, монархе, отважившемся сразиться со всем мировым сообществом и заслужившем всеобщую ненависть в расслабленной куртуазной Европе XVIII века, читается сегодня, как рассказ о современной, ни для кого не удобной в мире России. Позволю себе пространную цитату из этого великого публицистического произведения: Европа «упорствует, она насмешничает, она бранится, она отказывает новому явлению в какой бы то ни было политической, культурной, но главное – моральной оправданности, она не может упиться злобствованиями и враждебностью к этому незваному гостю, она пророчит ему скорый и неизбежный уход со сцены, а уж коли такое пророчество не сбудется, в достаточно сжатые сроки, то древняя, из рода в род сидящая на своих землях семья государств сможет похоронить и забыть все прочие споры о первенстве и столкновении интересов, даже самые насущные и ожесточенные, только чтобы объединиться в надежде обложить со всех сторон и задавить выскочку…». Это сказано писателем о Пруссии Фридриха II с намеком на Германию Вильгельма II, но насколько же это всё применимо к России и всему, что о ней пишут и говорят те же самые европейские витии и их местные подпевалы типа Лилии Шевцовой: «Вас не должно существовать, вас скоро, уже совсем скоро не будет, мы сделаем всё, чтобы вас не было». В итоге, великой Германии действительно не стало, то, что возродилось в 1933 году, явилось чудовищной и злобной карикатурой на проект Бисмарка и немецких кайзеров – за государство такого толка Томас Манн не отправил бы сражаться своего Ганса Касторпа Но то, что рухнуло и рухнуло окончательно в 1918 году, – это предприятие тоже не было лишено своих недостатков, к которым автор «Размышлений аполитичного» оказался слишком снисходителен. И, увы, эта самая снисходительность и стала причиной его последующего отступничества. Великий писатель слишком не любил демократию. «Второй Рейх» нравился писателю именно тем, что он освобождал его от тирании демократической политики, тем, что оставлял его в мире культуры, в котором он только и мог чувствовать себя комфортно. Ну что же, оказалось, что и ненавистная писателю буржуазно-демократическая цивилизация – при всей своей демократии – готова оставить ему Ницше, Гете и даже музыку Вагнера. Ну, а вакханалии с эротикой – их по большому счету тоже никто не запрещал. «Размышления аполитичного» были, кстати, вполне благосклонно встречены, в том числе и в той самой Франции, что с такой ожесточенностью поминалась на страницах этой книги. И действительно, именно победившая Франция в 1920–1930-е годы открывает для себя философию Ницше, как и творчество Достоевского – интеллектуальные романы самого Манна находят в этой стране самое радушное признание. «Аполитичным» нет нужды ломать копья ради якобы игнорируемой Западом высокой немецкой культуры, равно как и русским любителям Вл. Соловьева и Достоевского нет никакой необходимости воевать с глупыми культуртрегерами от либерализма, призывающими сдать русскую классику в утиль. Ради любви к Ницше «аполитичный» Манн предает своего неудобного и неуживчивого героя – Фридриха, который создавал, конечно, не великую культуру, но великую державу. Той же принципиальной «аполитичностью» объясняется и острая реакция Манна на Шпенглера, жесткого антипода «культурного поколения» в его немецко-бюргерском воплощении. Манн называл «Волшебную гору» романом о воспитании, правильнее было бы назвать его романом о соблазне – соблазне «цивилизационного отречения» Но ведь история, казалось бы, оправдала «отречение» великого писателя: возрождение Рейха в 1933 году произошло в столь безумной форме, что любая ностальгия по великой державе Гогенцоллернов выглядела смешно. Какой там «второй Модерн», какая «альтернативная цивилизация» – исторический выбор невелик: либо та или иная форма Нового Средневековья, либо «шигалевщина» либерально-гуманистической Европы. Либо отцы-иезуиты, либо братья «вольные каменщики». Манн с совершенно открытыми глазами выбирает второе, надеясь только, что в Европе Сеттембрини ему оставят Ницше, Гете и Вагнера. Ну, а почему действительно их не оставить? До появления современной России с ее нынешней цивилизационной раздвоенностью – в правильности выбора Томаса Манна глупо было сомневаться. Не потому, что Сеттембрини был так уж симпатичен, но никакой здоровой альтернативы ему не просматривалось. Ибо Нафта – это не альтернатива, это болезненная тень своего соперника. Это персонаж, косвенно подтверждающий безальтернативность своего визави. Но Манн ясно понял, еще в первой части романа, что если какая-либо альтернатива и возникнет, то связана она будет только с Россией, от влечения к которой, напомню, Сеттембрини так и не удалось отвратить своего воспитанника. Поразительно, что сегодня в русской литературе не появляется ничего, равного по уму и силе «Волшебной горе», – да и споры наши в тысячу раз более плоски и примитивны, чем дебаты основных персонажей романа. Хотя эти персонажи живут рядом с нами: вот целый ряд респектабельных мужей и дам, рассуждая о свободе и несвободе, мире и всеобщем счастье, незаметно переходят к оправданию захватнических войн, «гуманитарных бомбардировок», а то и заказных убийств. Вот их оппоненты в справедливой ненависти против либерального лицемерия начинают проклинать «свободу», «равенство», «братство», а также «здоровье» и «богатство», и вместо этого воспевать «сословные привилегии», свирепую «тиранию», «вражду», «болезнь» и «нищету». Вот – мечущиеся между теми и другими несчастные русские Гансы Касторпы. И вот – открывшийся нам историей реальный шанс найти разрешение старого спора, выйдя из столкновения двух Западов, фактически – двух демонов, борющихся за душу цивилизационного неофита. Трудно сказать, чем кончится эта история, но хотелось бы верить, что у русской «Волшебной горы» будет иной исход. Но об этом пока рано говорить, ибо это произведение, роман-воспитание о русском Гансе Касторпе, еще не написан. Фото: Балет «Волшебная гора» в Дортмундском театре |
| Текущее время: 15:11. Часовой пояс GMT +4. |
Powered by vBulletin® Version 3.8.4
Copyright ©2000 - 2026, Jelsoft Enterprises Ltd. Перевод: zCarot