Пародии
Огонек № 13 (3114) 28 марта-4 апреля 1987 года
МУЗЫКАЛЬНЫЙ
МОМЕНТ
(Владимир Крулин)
Я хлебал лаптем щи, когда в моей
жизни появилась Ирина. Она была хороша
собой, а с французской косметикой
и вообще неотразима.
— Чего уставилась? — как можно
культурней спросил я.— Нам не по
пути. Я из Вятки. Я люблю Глинку и
Репина.
— А я Бенни Гудмэна и Армстронга!
— улыбнулась она, и от ее улыбки
я похолодел.
Я влюбился, хотя было ясно, что у
нас ничего не получится. После армии
от меня пахло шинелью, а от нее —
«шанелыо». Ведь надо же, всего одна
буква разницы, а между тем это была
пропасть. Она была не наша. Даже ее
кобелька звали Джен.
— Это не искусство,— сказал я.—
Армстронг и Бенни Гудмэн — это собачий
бред!
— Это искусство! — возразила она.—
Это гениально, а ты вятский лопух!
На этом наш философский спор закончился,
и пошла чистая лирика. Ей
со мной, и вправду, было тепло. С одной
стороны — горячий радиатор в
парадном, с другой — я.
Я обедал у них дома и на даче, пока
не почувствовал, что полнею. Постепенно
я отвадил от Ирины всех ее
поклонников — и лысого, и бородатого,
и очкарика, и доцента. Я остался
оноло Ирины один. Меня засасывала
неживая вода. Нельзя было менять
свое первородство на ананасы и финский
сервелат. И я решился.
— Ира! — сказал я.— Я не любил и
не люблю тебя. Мы очень разные люди.
Мы расходимся как в море корабли.
Не поминай лихом. Помни, когда я
стану знаменитым писателем, я завсегда
налью тебе тарелку щей и сы-
му со стены лапоть. Прощевай, любушка!
Она закусила губу и повернулась но
мне спиной.
Я ее не окликнул.
ВОСЕМНАДЦАТОЕ
МГНОВЕНИЕ ВЕСНЫ
(Юлиан Семенов]
Борман смотрел на Штирлица тяжело,
с нескрываемой неприязнью. Наконец
спросил:
— На кого вы работаете, штандартенфюрер?
— Неважно,— ответил Штирлиц,—
Пока неважно. Но я хочу дать вам
добрый совет на будущее, рейхслей-
тер.
Борман медленно выпил рюмку
шнапса, занюхал рукавом мундира,
занурил предложенный Штирлицем
«Беломор».
— Слушаю.
— Бросьте нацистскую шайку! —
сурово произнес Штирлиц.— Плюньте
на этого шизофреника, готового утопить
германский народ в собственной
крови. Явитесь с повинной. Или к нам,
или к союзникам. Ну, отсидите...
Борман поежился.
— А не вздернут?
Штирлиц вздохнул.
— Могут. Но зато вы умрете с чувством
раскаяния, как человек, осознавший
свои ошибки.
— Вы так всесильны...— помолчав,
обронил Борман.
— Я расстроил переговоры Вольфа
с Даллесом, — жестно сказал Штирлиц,—
Я натравил Мюллера на Шел-
ленберга, а самого Мюллера отдал
Кальтенбруннеру. Я...
— Вы что же,— тихо спросил Борман,—
второй человек в рейхе после
фюрера?
Штирлиц скромно потупился.
— Почему же второй...
За окном грохотали взрывы. Берлин
обстреливали.
Борман понял, что это конец. Он
встал и молча вышел из кабинета.
Больше его никто никогда не видел.
ТОЛЬКО БЫЛЬ,
БЫЛЬ, БЫЛЬ...
«О чем с утра трубят рожки?* —
один из нас сказал.
«Сигналят сбор, сигналят сбор»,—
откликнулся капрал.
(Редьярд Киплинг)
...мы вышли в путь, мы вышли в путь
однажды в сентябре,
мы молча встали и ушли
короткою тропой
туда, где краешек земли
облизывал прибой
(Юрий Михайлик)
Шел Томми Аткинс по земле,
он храбрый был солдат.
Он шел в пыли, он шел во мгле,
где нет пути назад.
Да, да, пути обратно нет,
вперед — за ярдом ярд!
Не зря воспел его поэт
по имени Редьярд.
Шел Атнинс, песню распевал,
ему внимала ночь.
И вдруг он песню услыхал,
похожую точь-в-точь.
Был Томми Аткинс поражен,
успев подумать: «Да!
Одно из двух: я или он
попали не туда...»
И сплюнул Аткинс на песок,
и губы облизал
и, сдвинув каску на висок,
поющему сказал:
«Сэр, нам в раю уж не бывать
за грешное житье,
но хорошо ли выдавать
чужое за свое?..»
|