5878. Александр Иванов-Но я не доживу...

[Александр Иванов]

Столица № 3 1990 года

[Александр Иванов]

Огонек № 33 (3082) 16-23 августа 1986 года
ХОТЬ ПЛАЧЬ
Ну, полно, не плачь над судьбою,
Не прячь неприкаянных глаз:
Заносы,
Загибы,
Запои —
Ведь это не главное в нас.
(Виктор Коротаев)
Судьбе задавая вопросы,
Ответствуйте «нет» или «да».
Загибы,
Запои,
Заносы —
Такая ли это беда?
Ведь как ни ярились враги бы,
В них творческий дух отражен.
Запои,
Заносы,
Загибы — _
Несчастье безропотных жен...
В полях, в кабинетах, в забоях
Простятся нам эти грехи:
В заносах,
Загибах,
Запоях
Мы все-таки пишем стихи!
ПРОБЛЕСК ГУМАННОСТИ
А мой теперешний удел?
Скот не пасу, не жну, не сею,
Добротных пращуровых дел
Не разумею.
Зарезать борова? Боюсь.
Его мне жалко.
(Александр Гевелинг)
Завиден пращуров удел!
Не устаю об этом мыслить;
Пахали, сеяли — их дел
Не перечислить.
Пололи, жали и пасли,
Скребли, варили, воздвигали,
Сучили, мяли, волокли
И запрягали.
У них и жизнь была полна —
В трудах с рассвета до потемок.
Но изменились времена,
Я — их потомок.
Не занимаюсь я ничем,
Не строю, даже не ломаю.
Пишу стихами. А зачем —
Не понимаю.
Я пращуровых дел бегу,
К чему они — на всем готовом?..
Зарезать если и смогу,
То только словом.
И не заманишь нипочем
Меня туда, где небу жарко...
А вот читатель ни при чем.
Его мне жалко.
СОНЕТ ОБ УМЕНИИ БРАТЬ В ДОЛГ
Платить долги?
Да впереди вся жизнь.
Успеется.
Ну что за спешка, право?
Но где ж они,
пред кем свой долг исполнить
Ты все грозился?
Те — ушли во прах,
А кто остался, уж о нем не
помнит.
(Николай Котенко)
Над этим бились лучшие умы.
Не просто бились —
мучились, страдали...
Суметь взять в долг,
да так еще, чтоб дали!..
Великое уменье — брать взаймы.
В искусстве этом — мудрость
и печаль,
Актерский дар на уровне эпохи.
Долги —
они единственно чем плохи?
Их надо отдавать.
А это жаль.
Я в этом тонком деле
из умелых:
Беру взаймы,
но лишь у престарелых.
Есть, правда, много способов
иных,
Хоть' в общем-то
брать в долг — такая проза...
Взаймы брать можно и у молодых,
Но — с признаками раннего
склероза.

[Александр Иванов]

Огонек № 50 (3099) 13-20 декабря 1986 года

[Александр Иванов]

Огонек № 13 (3114) 28 марта-4 апреля 1987 года

МУЗЫКАЛЬНЫЙ
МОМЕНТ
(Владимир Крулин)
Я хлебал лаптем щи, когда в моей
жизни появилась Ирина. Она была хороша
собой, а с французской косметикой
и вообще неотразима.
— Чего уставилась? — как можно
культурней спросил я.— Нам не по
пути. Я из Вятки. Я люблю Глинку и
Репина.
— А я Бенни Гудмэна и Армстронга!
— улыбнулась она, и от ее улыбки
я похолодел.
Я влюбился, хотя было ясно, что у
нас ничего не получится. После армии
от меня пахло шинелью, а от нее —
«шанелыо». Ведь надо же, всего одна
буква разницы, а между тем это была
пропасть. Она была не наша. Даже ее
кобелька звали Джен.
— Это не искусство,— сказал я.—
Армстронг и Бенни Гудмэн — это собачий
бред!
— Это искусство! — возразила она.—
Это гениально, а ты вятский лопух!
На этом наш философский спор закончился,
и пошла чистая лирика. Ей
со мной, и вправду, было тепло. С одной
стороны — горячий радиатор в
парадном, с другой — я.
Я обедал у них дома и на даче, пока
не почувствовал, что полнею. Постепенно
я отвадил от Ирины всех ее
поклонников — и лысого, и бородатого,
и очкарика, и доцента. Я остался
оноло Ирины один. Меня засасывала
неживая вода. Нельзя было менять
свое первородство на ананасы и финский
сервелат. И я решился.
— Ира! — сказал я.— Я не любил и
не люблю тебя. Мы очень разные люди.
Мы расходимся как в море корабли.
Не поминай лихом. Помни, когда я
стану знаменитым писателем, я завсегда
налью тебе тарелку щей и сы-
му со стены лапоть. Прощевай, любушка!
Она закусила губу и повернулась но
мне спиной.
Я ее не окликнул.
ВОСЕМНАДЦАТОЕ
МГНОВЕНИЕ ВЕСНЫ
(Юлиан Семенов]
Борман смотрел на Штирлица тяжело,
с нескрываемой неприязнью. Наконец
спросил:
— На кого вы работаете, штандартенфюрер?
— Неважно,— ответил Штирлиц,—
Пока неважно. Но я хочу дать вам
добрый совет на будущее, рейхслей-
тер.
Борман медленно выпил рюмку
шнапса, занюхал рукавом мундира,
занурил предложенный Штирлицем
«Беломор».
— Слушаю.
— Бросьте нацистскую шайку! —
сурово произнес Штирлиц.— Плюньте
на этого шизофреника, готового утопить
германский народ в собственной
крови. Явитесь с повинной. Или к нам,
или к союзникам. Ну, отсидите...
Борман поежился.
— А не вздернут?
Штирлиц вздохнул.
— Могут. Но зато вы умрете с чувством
раскаяния, как человек, осознавший
свои ошибки.
— Вы так всесильны...— помолчав,
обронил Борман.
— Я расстроил переговоры Вольфа
с Даллесом, — жестно сказал Штирлиц,—
Я натравил Мюллера на Шел-
ленберга, а самого Мюллера отдал
Кальтенбруннеру. Я...
— Вы что же,— тихо спросил Борман,—
второй человек в рейхе после
фюрера?
Штирлиц скромно потупился.
— Почему же второй...
За окном грохотали взрывы. Берлин
обстреливали.
Борман понял, что это конец. Он
встал и молча вышел из кабинета.
Больше его никто никогда не видел.
ТОЛЬКО БЫЛЬ,
БЫЛЬ, БЫЛЬ...
«О чем с утра трубят рожки?* —
один из нас сказал.
«Сигналят сбор, сигналят сбор»,—
откликнулся капрал.
(Редьярд Киплинг)
...мы вышли в путь, мы вышли в путь
однажды в сентябре,
мы молча встали и ушли
короткою тропой
туда, где краешек земли
облизывал прибой
(Юрий Михайлик)
Шел Томми Аткинс по земле,
он храбрый был солдат.
Он шел в пыли, он шел во мгле,
где нет пути назад.
Да, да, пути обратно нет,
вперед — за ярдом ярд!
Не зря воспел его поэт
по имени Редьярд.
Шел Атнинс, песню распевал,
ему внимала ночь.
И вдруг он песню услыхал,
похожую точь-в-точь.
Был Томми Аткинс поражен,
успев подумать: «Да!
Одно из двух: я или он
попали не туда...»
И сплюнул Аткинс на песок,
и губы облизал
и, сдвинув каску на висок,
поющему сказал:
«Сэр, нам в раю уж не бывать
за грешное житье,
но хорошо ли выдавать
чужое за свое?..»