*1567. Статья 10

[Центр защиты прав СМИ]

60. Наконец, Заявитель утверждала, что оспоренная мера была несоразмерным вмешательством в осуществление ею свободы выражения мнения и посему не могла рассматриваться как «необходимая в демократическом обществе».

61. Она заявила, что ей не должны были чинить препятствия в критике национальной судебной системы только потому, что она была судьёй. Несмотря на то, что она осуществляла публичные функции, она пользовалась всеми правами и свободами, защищаемыми Конвенцией, включая гарантированные в статье 10, так же, как и прочие граждане.

62. Заявитель настаивала на том, что высказывания, на основании которых ей было предъявлено обвинение в дисциплинарном правонарушении, были выражением её мнения, т.е. оценочными суждениями, а не утверждениями о фактах. Однако, по её убеждению, все факты, лежащие в основе её мнения, были достоверными и подкреплёнными доказательствами.

63. Относительно высказываний, которые государство-ответчик расценило как «недостоверные факты», она подчеркнула, что не было предпринято никакого установления фактов как таковых. Её обвинения в чрезмерном давлении, оказанном во время уголовного процесса в отношении Зайцева, не стали предметом внимательного расследования, равно как и не были опровергнуты противной стороной с соблюдением принципа состязательности. Проверка, проведённая по факту её жалобы в Высшую квалификационную коллегию судей, не была публичной и была проведена неофициально. Поэтому ее выводы нельзя рассматривать как установленные факты. В этой ситуации бремя доказывания в слушаниях перед квалификационной коллегией судей г. Москвы должно было лежать на стороне, которая начала дисциплинарную процедуру. Другими словами, именно Совет судей Москвы должен был доказать, что высказывания Заявителя были недостоверны. Органы власти не доказали этого ни в разбирательстве в квалификационной коллегии судей г. Москвы ни в последующих процессах.

64. В качестве доказательств, подтверждающих свою позицию по поводу давления со стороны председателя Мосгорсуда, она сослалась на заявления народных заседателей, а также на необоснованную и незаконную передачу материалов известного уголовного дела от неё другому судье. Заявитель утверждала, что судебные органы власти проигнорировали доказательства, в первую очередь, отказавшись опросить народных заседателей или других свидетелей, о чём она ходатайствовала.

2. Аргументы государства-ответчика

65. Государство-ответчик не оспаривало применимость статьи 10 Конвенции в настоящем деле. Оно также признало, что решение о прекращении судебных полномочий Заявителя было вмешательством в её свободу выражения мнения, гарантированную в статье.

66. Однако его представители утверждали, что это вмешательство было оправдано с точки зрения пункта 2 статьи 10 Конвенции, что оно было предписано законом, преследовало законную цель и было «необходимым в демократическом обществе». Соответствующие доводы государства-ответчика можно обобщить следующим образом.

(a) «Предписано законом»

67. С точки зрения государства-ответчика, судейский статус Заявителя был прекращен в соответствии с материально-правовыми и процессуальными законами. Его представители оспаривали аргумент Заявителя о том, что закон «О статусе судей в РФ» был сформулирован нечётко, чтобы стать основанием для дисциплинарного взыскания. Они также утверждали, что Кодекс чести судьи является юридически обязывающим документом с момента своего принятия 21 октября 1993 г. Советом судей РФ после его утверждения на втором Всероссийском съезде судей. Он утратил свою силу только 2 декабря 2004 г., когда был заменён Кодексом судебной этики, принятым Всероссийским съездом судей.

68. В отношении предполагаемой ненадлежащей подсудности Мосгорсуда, государство-ответчик не согласилось с Заявителем, считая, что во время происходивших событий юрисдикция определялась федеральным законом «Об органах судейского сообщества в РФ», в соответствии с которым, суды субъектов РФ были уполномочены рассматривать такие иски. Положение изменилось только 2 февраля 2006 г., когда Конституционный Суд дал толкование коллизионных положений Гражданско-процессуального кодекса. Государство-ответчик указало на то, что Заявитель сама подала свой иск в Мосгорсуд, таким образом, признавая его юрисдикцию. К тому же, в своих обращениях о передаче дела, она не упоминала о ненадлежащей подсудности Мосгорсуда, но лишь о его предполагаемой пристрастности.

(b) Законная цель

69. Государство-ответчик заявило, что оспоренная мера была необходима для «обеспечения авторитета и беспристрастности правосудия» и «защиты репутации или прав других». Высказывания Заявителя были разрушительны для судебной системы в целом и способствовали распространению «правового нигилизма» среди общественности. К тому же, она распространила порочащие высказывания в отношении руководства Мосгорсуда и не смогла доказать заявленные факты. Интересы правосудия и вовлечённых лиц, занимающих судебные должности, требовали вмешательства Государства и применения санкций к Заявителю.

(c) «Необходимо в демократическом обществе»

70. С точки зрения Правительства, прекращение судебных полномочий Заявителя было соразмерно преследуемой законной цели и, что оно отвечало «острой социальной необходимости». Его представители сослались на практику Европейского Суда, который ранее констатировал, что «в ситуациях, когда на повестке дня стоит право на свободное выражение мнения государственных служащих, «обязанности и ответственность», упоминаемые в пункте 2 статьи10, приобретают особую значимость, которая оправдывает предоставление национальным органам власти определённых рамок усмотрения при определении соразмерности оспоренного вмешательства вышеупомянутой цели» (Правительство сослалось на дело «Фогт пр. Германии» (Vogt v. Germany), 26 сентября 1995 г., § 53, Серия A № 323). С его точки зрения, ограничения на свободу выражения мнения судей имели даже большую важность, чем в случаях с другими госслужащими. Таким образом, Государство должно иметь даже более широкие рамки усмотрения при использовании ограничений на свободу слова судей.

71. Государство-ответчик усматривало два отдельных аспекта в дисциплинарном правонарушении, совершённом Заявителем, каждый из которых был настолько серьёзен, что сам по себе оправдывал наложенную на неё дисциплинарную санкцию.

72. Во-первых, высказывания, касающиеся судей и судебной системы и свидетельствующие о незаконном поведении г-жи Егоровой и других служащих. Однако в своей жалобе на трёх человек в Высшую квалификационную коллегию судей она не представила достаточных доказательств этих фактов. Таким образом, эти обвинения нельзя было рассматривать как добросовестный отзыв или обоснованную критику.

73. Государство-ответчик заявляло, что даже если эти высказывания расценивать как оценочные суждения, они по-прежнему нуждались в каком-либо фактологическом основании и, в любом случае, должны были оставаться в рамках совместимых с высокими моральными стандартами, предъявляемыми к судьям. В настоящем деле, Заявитель зашла дальше, чем было допустимо для госслужащего, а особенно, судьи. Притом, что свобода выражения мнения гарантирована каждому, правила судебной этики накладывают определённые ограничения на занимающих судебные должности. Последние выступают в качестве гарантов принципа верховенства закона, и поэтому было необходимо установить строгие ограничения их поведения, чтобы обеспечить авторитет и беспристрастность правосудия. К тому же, мнение, выраженное судьёй, представляло большую опасность ввести в заблуждение общественность, потому что имеет больший вес, нежели высказывания сторонних людей. Общественность более склонна доверять людям, обладающим профессиональными знаниями о судебной системе, и их взгляды считаются более авторитетными и взвешенными.

74. Второй аспект дисциплинарного проступка Заявителя состоял в том, что она высказалась об уголовном деле в отношении Зайцева, которое во время происходивших событий находилось на рассмотрении в вышестоящей инстанции. Для судьи недопустимо комментировать дело, рассмотрение которого судом ещё не закончилось, поскольку это является посягательством на компетенцию суда, его независимость и беспристрастность.

75. Отвечая Заявителю на то, что заинтересованные лица должны были сами подать иски о защите чести и достоинства, государство-ответчик заявило, что эти люди не испытывали личной неприязни к Заявителю и не были намерены обращаться в суд для защиты каких-либо частных интересов.

76. Далее государство-ответчик утверждало, что Заявитель злоупотребила своим положением судьи для достижения личных целей, а именно для получения новых голосов избирателей за счёт репутации своих коллег и судебных органов. Именно поэтому она высказала свои обвинения только через несколько месяцев после известных событий, во время своей предвыборной кампании.

77. Наконец, государство-ответчик заявило, что выбор дисциплинарной санкции был оправдан, учитывая особые обстоятельства дела. Заявитель продемонстрировала неспособность соответствовать требованиям обязательным для сохранения судебных полномочий, и посему применение меры, допускавшей продолжения её работы в качестве судьи, например, предупреждения, было бы недостаточно. К тому же, никаких дальнейших мер в отношении Заявителя принято не было. В частности Заявителю не было запрещено далее участвовать в общественной дискуссии на эту тему.

78. Учитывая сказанное выше, государство-ответчик сочло, что вмешательство в осуществление Заявителем свободы выражения мнения было «необходимо в демократическом обществе».

B. Оценка Суда

79. В отношении пределов рассмотрения по данному делу, Суд указывает, что обе стороны согласны, что решение о прекращение судейских полномочий Заявителя было следствием её высказываний в СМИ. Ни пригодность Заявителя к государственной службе, ни её профессиональная способность осуществлять судебные полномочия не оспаривались перед национальными органами власти. Таким образом, обжалованная мера, по сути, относилась к свободе выражения мнения, а не к праву занимать государственные должности в судебной системе, право на которое не гарантировано Конвенцией (см. «Харабин пр. Словакии» (Harabin v. Slovakia) (реш.), № 62584/00, 29 июня 2004 г.). Отсюда следует, что статья 10 применима в настоящем деле.

80. Суд считает, что дисциплинарное наказание, наложенное на Заявителя, явилось вмешательством в осуществление права, гарантированного в статье 10 Конвенции. К тому же, наличие вмешательства не было предметом спора между сторонами. Поэтому Суд рассмотрит вопрос о том, было ли оно обосновано с точки зрения пункта 2 статьи 10 Конвенции.

1. «Предписано законом» и законная цель

81. Суд отмечает, что Заявитель оспаривает то, что дисциплинарное наказание было «предписано законом», и что оно преследовало законную цель. Насколько можно понять, она оспаривала качество закона, применённого в её деле, тем не менее, Суд не находит достаточных оснований для того, чтобы прийти к выводу, что правовые акты, которые были применены национальными органами власти, не были опубликованы или, что последствия их применения были непредсказуемы. Что касается её позиции относительно пристрастности дисциплинарного разбирательства и предвзятости Мосгорсуда, Суд полагает, что она, главным образом, касается соразмерности оспариваемой меры, и рассматривать ее следует именно с этой точки зрения. Это же относится и к аргументам, приведённым о законности цели, на которую ссылалось государство-ответчик. Поэтому Суд исходит из того, что применение данной меры отвечало первым двум условиям и рассмотрит вопрос о том, было ли вмешательство «необходимо в демократическом обществе».

2. «Необходимо в демократическом обществе»

82. При оценке того, было ли решение прекратить судебные полномочия Заявителя, принятое в ответ на её публичные высказывания, «необходимо в демократическом обществе», Суд рассмотрит обстоятельства дела в целом и сделает это в свете принципов, установленных в его практике, обобщённых следующим образом (см., среди других источников, «Йерсилд пр. Дании» (Jersild v. Denmark), от 23 сентября 1994 г., § 31, Серия A №298; «Хертель пр. Швейцарии) (Hertel v. Switzerland), 25 августа 1998 г., § 46, Отчёты о постановлениях и решениях,1998-VI; и «Стил и Моррис» (Steel and Morris v. the United Kingdom), № 68416/01, § 87, ЕСПЧ 2005-II):

«(i) Свобода выражения мнения является одним из оснований демократического общества и одним из базовых условий его развития и самореализации каждого человека. В соответствии с пунктом 2, она применима не только к «информации» или «идеям», выраженным в дружелюбной форме или воспринимаемым как неагрессивные или бесстрастные, но также и тем, которые оскорбляют, шокируют или будоражат. Таковы требования плюрализма, терпимости и либерального мышления, без которых нет «демократического общества». Как указано в статье 10, допускаются и исключения, которые, однако, должны…быть определены очень точно, а необходимость в любых ограничениях должна быть убедительно доказана ...

(ii) Слово «необходимо», в терминах пункта 2 статьи 10, означает, что должна существовать «острая общественная необходимость». Договаривающиеся государства имеют определённые рамки усмотрения, использование которых, однако, предполагает контроль со стороны Европейского Суда как над законодательством, так и над решениями, воплощающими его, даже если они приняты независимым судом. Таким образом, Суд имеет власть выносить окончательные постановления относительно правомерности применения «ограничения» с точки зрения статьи 10.

(iii) Задача Суда при осуществлении его надзорной функции состоит не в том, чтобы заменять собой национальные органы власти, а в рассмотрении принятых ими решений в соответствии со своими рамками усмотрения с точки зрения статьи 10. Это не означает, что надзор ограничивается лишь определением того, что государство-ответчик воспользовалось своей свободой разумно, тщательно и добросовестно; Суд должен рассмотреть обжалованное вмешательство в свете всего дела целиком и определить, было ли оно «соразмерно» преследовавшейся законной цели, и были ли причины, приведённые национальными властями в обоснование своего решения «существенными и достаточными». Выполняя это, Суд должен убедиться в том, что национальные органы власти применили стандарты в соответствии с принципами, изложенными в статье 10 и, кроме этого, что они основывались в своей оценке на существенных фактах…»

83. Помимо этого, Суд напоминает, что справедливость разбирательств, предусмотренные процессуальные гарантии (см., mutatis mutandis,дело Стила и Морриса,упомянутое выше, § 95) и характер и суровость избранных мер (см. «Сейлан пр. Турции» (Ceylan v. Turkey) [БП], № 23556/94, § 37, ЕСПЧ 1999-IV; «Таммер пр. Эстонии» (Tammer v. Estonia), № 41205/98, § 69, ЕСПЧ 2001-I; «Скалка пр. Польши» (Skałka v. Poland),№ 43425/98, §§ 41-42, 27 May 2003; и Lešník v. Slovakia,№ 35640/97, §§ 63-64, ЕСПЧ 2003-IV) являются факторами, которые следует принимать во внимание при оценке соразмерности вмешательства в осуществление свободы выражения мнения, гарантированной в статье 10.

84. При оценке того, была ли «острая социальная необходимость», наличие которой могло бы оправдать вмешательство в осуществление свободы выражения мнения, необходимо тщательно разграничивать между фактами и оценочными суждениями. Наличие фактов можно продемонстрировать, в то время как оценочные суждения доказыванию не подлежат (см. «Де Хаес и Гийселс пр. Бельгии» (De Haes and Gijsels v. Belgium), 24 февраля 1997 г., § 42, Отчёты 1997-I, и «Харланова пр. Латвии» (Harlanova v. Latvia) (реш.), № 57313/00, 3 апреля 2003 г.). Однако даже когда высказывание содержит оценочное суждение, соразмерность вмешательства может зависеть от наличия или отсутствия достаточного фактографического основания у данного высказывания, поскольку даже оценочное суждение без подкрепляющих его фактов может быть чрезмерным (см. «Де Хаес и Гийселс», упомянутое выше, § 47, и «Джерусалем пр. Австрии» (Jerusalem v. Austria), №26958/95, § 43, ЕСПЧ 2001-II).

85. Далее Суд напоминает, что статья 10 также применима к служебным ситуациям, и, что государственные служащие, такие как Заявитель, имеют право на свободное выражение мнения (см. Фогт, упомянутое выше, § 53; «Вилле пр. Лихтенштейн» (Wille v. Liechtenstein) [БП], № 28396/95, § 41, ЕСПЧ 1999-VII; «Ахмед и другие пр. Великобритании» (Ahmed and Others v. the United Kingdom), 2 сентября 1998 г., § 56, Отчёты 1998-VI; «Фуетес Бобо пр. Испании» (Fuentes Bobo v. Spain), № 39293/98, § 38, 29 февраля 2000; и «Гужа пр. Молдовы» (Guja v. Moldova) [БП], № 14277/04, § 52, 12 февраля 2008). В то же самое время, Суд осознаёт, что служащие имеют перед своим работодателем долг лояльности, сдержанности и осмотрительности. Это особенно справедливо в случае с госслужащими, поскольку сам характер государственной службы предполагает, что госслужащий связан долгом лояльности и осмотрительности (см. «Фогт», упомянутое выше, § 53; «Ахмед и другие», упомянутое выше, § 55; и «Де Диего Нафрия пр. Испании» (De Diego Nafría v. Spain), № 46833/99, § 37, 14 марта 2002 г.). По этой причине раскрытие госслужащими информации, полученной в ходе работы, даже по социально значимым вопросам, следует рассматривать с поправкой на существование их долга сохранять лояльность и осмотрительность (см. «Гужа», упомянутое выше, §§ 72-78).

86. Суд напоминает, что вопросы, касающиеся функционирования системы правосудия, являются вопросами, вызывающими интерес общественности, обсуждение которых требует защиты со стороны статьи 10. Однако Суд неоднократно подчёркивал особую роль судебной системы в обществе, которая, будучи гарантом справедливости и основополагающей ценностью в государстве, управляемом законом, должна пользоваться доверием общества для успешного выполнения своих функций. Поэтому может возникать необходимость защитить это доверие от разрушительных и, в сущности, необоснованных нападок, особенно в виду того обстоятельства, что судьи, ставшие объектом критики, связаны долгом осмотрительности, который заставляет их воздерживаться от ответа (см. «Прагер и Обершлик пр. Австрии» (Prager and Oberschlick v. Austria), 26 апреля 1995 г., § 34, Серия A № 313). Фраза «авторитет правосудия» предполагает, в частности, что суды являются и воспринимаются широкой общественностью как надлежащее место для разрешения правовых споров и определения виновности или невиновности человека, которому предъявлено уголовное обвинение (см. «Вёрм пр. Австрии» (Worm v. Austria), 29 августа 1997 г., § 40, отчёты 1997-V). Главное, что необходимо сохранить для обеспечения авторитета правосудия - это доверие, которое суды в демократическом обществе должны внушать обвиняемым при рассмотрении уголовных дел, равно как и всей широкой общественности (см., mutatis mutandis, среди многих других источников, «Фей пр. Австрии» (Fey v. Austria), 24 февраля 1993 г., Серия A № 255-A). По этой причине Суд считает обязательным для госслужащих, работающих в судебной сфере, чтобы они демонстрировали сдержанность при осуществлении своей свободы выражения мнения во всех делах, где авторитет и беспристрастность правосудия могут быть поставлены под вопрос (см. «Вилле» (Wille), упомянутое выше, § 64).

87. С другой стороны, в контексте предвыборных дебатов, Суд придаёт особую значимость возможности для кандидатов беспрепятственно осуществлять свободу слова. Ранее он постановлял, что право выступать в качестве кандидата на выборах, гарантированное в статье 3 Протокола № 1, является неотъемлемой частью концепции истинно демократического устройства (см. «Мельниченко пр. Украины» (Melnychenko v. Ukraine), № 17707/02, § 59, ЕСПЧ 2004-X). Оно включает в себя фундаментальный принцип эффективной политической демократии, и, таким образом, обладает чрезвычайной важностью в системе Конвенции и совершенно необходимо для создания и сохранения основ эффективной и содержательной демократии, при которой главенствует закон (см. «Малисьевич-Гасьёр пр. Польши» (Malisiewicz-Gąsior v. Poland), № 43797/98, § 67, 6 апреля 2006 г.; «Матьё-Мохэн и Клерфаи пр. Бельгии» (Mathieu-Mohin and Clerfayt v. Belgium), 2 марта 1987 г., § 47, Серия A № 113; и «Хёрст пр. Великобритании» (Hirst v. the United Kingdom) (№ 2) [БП], № 74025/01, § 58, ЕСПЧ 2005-IX).

88. Обращаясь к настоящему делу, Суд отмечает, что квалификационная коллегия судей г. Москвы обвинила Заявителя в дисциплинарном проступке, который состоял в ряде высказываний, сделанных в ходе трёх ее интервью. В своём решении от 19 мая 2004 г. (см. пункт 34 выше) коллегия упомянула следующие высказывания:

«–годы работы в Мосгорсуде вселили в меня серьезные сомнения в существовании независимости суда в Москве;

– судья, именуемый в законе независимым носителем судебной власти, зачастую оказывается в положении обычного чиновника, подчиненного председателю суда;

– суд превращается в инструмент сведения политических, коммерческих или просто личных счетов;

– если все судьи будут молчать об этом, в стране уже в самое ближайшее время может просто наступить судебный беспредел;

– когда смотришь на то, что происходит вокруг, просто поражаешься беззаконию. По отношению к обычному человеку закон соблюдается весьма строго, но совсем не так по отношению к людям, занимающим высокие должности. А ведь они тоже нарушают закон, но их не привлекают к ответственности;

–руководство суда выясняет степень управляемости каждого судьи и в нужный момент знает, кому можно поручить щекотливое дело, а с кем лучше не связываться;

– в Сибири суды намного чище, чем в Москве. Там и представить себе нельзя таких грубо заказных дел или таких разговоров о коррупции;

– я сомневаюсь, чтобы в каком-нибудь из провинциальных судов творились такие же запредельные безобразия, как в Мосгорсуде, но это вопрос степени, а проблемы-то общие;

–судья, именуемый в законе независимым носителем судебной власти, зачастую оказывается в положении обычного чиновника, подчиненного председателю суда. Механизм давления основан на том, что прокурор или другие влиятельные и заинтересованные лица звонят не судье (если только нет каких-то личных связей), а председателю суда. Председатель вызывает судью и начинает сначала мягко, в форме рекомендаций или консультаций, а затем и более жестко убеждать судью принять «правильное», то есть угодное кому-то решение;

– реально суд до сих пор чаще всего выступает на стороне обвинения. Суд превращается в инструмент сведения политических, коммерческих или просто личных счетов. Никто не может быть уверен, что его дело — будь то гражданское, административное или уголовное — будет разрешено по закону, а не в угоду кому-то».

89. Далее квалификационная коллегия судей г. Москвы отметила, что, высказав это, Заявитель «распространила в гражданском обществе ложные и сфабрикованные факты» и, что эти высказывания были «явно основаны на домыслах, заведомо ложных и искажённых фактах».

90. Помимо вышеупомянутых высказываний, квалификационная коллегия судей г. Москвы упрекнула Заявителя в «раскрытии конкретной фактической информации, касающейся уголовных разбирательств в отношении Зайцева до того, как постановление по этому делу вошло в законную силу».

91. Что касается комментариев Заявителя о рассматриваемом уголовном деле, национальные инстанции не ссылались на какие-либо конкретные высказывания. Суд, со своей стороны, не видит ничего в трёх оспоренных интервью, что послужило бы основанием для утверждений о «раскрытии». В действительности, в подтверждение своей критики роли председателей судов, Заявитель описала свой опыт судьи в уголовном процессе в отношении Зайцева, утверждая, что суд находился под давлением различных официальных лиц, в первую очередь - председателя Мосгорсуда. Это, однако, отличалось от разглашения секретной информации, которая становится известной в ходе работы (см. «Гужа», упомянутое выше). Поэтому изложение Заявителем своего опыта в вышеупомянутых разбирательствах следует рассматривать как утверждения о фактах, которые, в данном контексте, были неотделимы от её мнения, выраженного в тех же интервью, выдержки из которых приведены выше. Поэтому Суду придётся оценить фактологические основания высказываний Заявителя перед тем, как принять решение об допустимость оценочных суждений, высказанных в интервью.

92. Суд отмечает, что изложение Заявителем эпизода, когда она во время разбирательства была вызвана г-жой Егоровой, которая задавала ей вопросы, оспаривается государством-ответчиком. Оно опиралось на служебную проверку, проведенную Высшей квалификационной коллегией судей, проведённую по жалобе Заявителя на г-жу Егорову. Коллегия установила недостаточность фактов, чтобы утверждать, что г-жа Егорова пыталась оказать давление на Заявителя или же, что она не делала таких попыток (см. внутренний отчёт судьи С., пункт 29не представила надёжного фактологического основания для своих выводов, и это упущение не было исправлено ни одной из последующих инстанций. Таким образом, утверждения Заявителя об оказании давления не были убедительно опровергнуты в ходе национальных разбирательств. выше). Несмотря на то, что Суд может признать трудность установления содержания частных разговоров Заявителя и г-жи Егоровой, он отмечает, что достоверность изложения Заявителя подкрепляется заявлениями народных заседателей и секретаря суда. К тому же, Суд не может не обратить внимания на то, что коллегия проигнорировала вопросы неурегулированности процедуры передачи дела другому судье. Суд отмечает, что в соответствии со Статьёй 242 Уголовно-процессуального кодекса, это дело должно рассматриваться одним и тем же составом суда, за исключением случаев, когда один из судей больше не в состоянии участвовать в слушании. Однако из отчёта судьи С. следует, что г-жа Егорова решила передать дело от Заявителя, в связи со своим недовольством поведением последней в ходе разбирательства и «наличием оперативной информации соответствующих органов» о рассмотрении Заявителем дела Зайцева. По мнению Суда, одного лишь намёка на то, что такие основания могли стать причиной передачи дела, находившегося на рассмотрении, от одного судьи другому, достаточно для подтверждения обвинений, высказанных Заявителем. Не уделив должного внимания этому обстоятельству, квалификационная коллегия

93. Придя к заключению о существовании фактологического обоснования для критики Заявителя, Суд напоминает о том, что долг лояльности и осмотрительности госслужащих, и особенно судейских работников, требует, чтобы распространение, пусть даже верной информации, осуществлялось с соблюдением умеренности и уместности (см. «Гужа» и «Вилле», упомянутое выше, §§ 64 и 67). Поэтому он продолжит рассмотрением вопроса о том, было ли мнение, выраженное Заявителем на основании этой информации, всё же чрезмерным, учитывая её статус судьи.

94. Суд отмечает, что Заявитель публично высказала критику по весьма деликатному вопросу, а именно поведению различных официальных лиц в связи с широкомасштабным делом о коррупции, в слушании которого она участвовала в качестве судьи. Действительно в своих интервью она ссылалась приводящие в замешательство факты о состоянии дел, и утверждала, что примеры давления на судей встречались повсеместно и, что эта проблема требует серьёзного внимания для обеспечения независимости судебной системы и сохранения общественного доверия к ней. Нет сомнений в том, что, действуя таким образом, она подняла значимую тему, имеющую общественный интерес. В демократическом обществе всегда должна сохраняться возможность открытого обсуждения подобных тем. Её решение сделать эту информацию публичной было основано на её личном опыте, и было принято только после того, как она была лишена возможности участвовать в судебном разбирательстве в своём официальном качестве.

95. Что касается мотивации Заявителя сделать вышеназванные высказывания, Суд напоминает, что действие, мотивированное личным недовольством или неприязнью, или же ожиданием личной выгоды, включая материальную, не заслуживает особой степени защиты (см. «Гужа», упомянутое выше, § 77). Высказывания на политические темы, напротив, заслуживают особой защиты по статье 10 (см. практику Суда в пункте 87 выше). Ранее Суд устанавливал, что даже если обсуждаемая тема имеет политический оттенок, этого самого по себе недостаточно для того, чтобы воспрепятствовать судье высказываться (см., «Вилле», упомянутое выше, § 67). Суд отмечает, и это не вызывает споров между сторонами в настоящем деле, что интервью были опубликованы в контексте предвыборной кампания Заявителя. Однако даже если Заявитель позволила себе некоторые преувеличения и обобщения характерные для предвыборной агитации, её высказывания не были полностью лишены фактологического основания (см. пункт 92 выше), и посему не должны были рассматриваться как ничем необоснованный личный выпад, а скорее как добросовестное толкование вопроса, имеющего огромную общественную значимость.

96. В отношении того, как было наложено дисциплинарное наказание, Заявитель указывала, что судам, которых касались её критика, не следовало разбирать её дело. Суд отмечает, что вопрос о прекращении судебных полномочий находился в компетенции соответствующей судебной квалификационной коллегии, чьё решение могло быть пересмотрено Мосгорсудом и Верховным Судом. Суд далее отмечает, что перед началом слушаний в первой инстанции Заявитель обращалась и в Мосгорсуд и в Верховный Суд с просьбой о передаче дела из Мосгорсуда в другой суд первой инстанции на основании того, что первый упоминался в интервью, что вызывало противоречие и, что в дисциплинарных разбирательствах членам этого суда будет недоставать беспристрастности. Однако Мосгорсуд полагал, что у него не было правоспособности на такую передачу, в то время как Верховный Суд пренебрег просьбой Заявителя и позднее, действуя в качестве апелляционной инстанции, постановил, что Заявитель не подняла этот вопрос тогда, когда это было уместно.

97. Суд считает, что опасения Заявителя относительно отсутствия беспристрастности Мосгорсуда были оправданы вследствие её обвинений в адрес председателя суда. Однако эти аргументы не были приняты во внимание, что явилось серьёзным процессуальным упущением. Таким образом, Суд полагает, что процедура, в рамках которой была наложено дисциплинарное взыскание на Заявителя, не предполагала обеспечение важных процессуальных гарантий.

98. Наконец, Суд оценивает меру наказания, наложенного на Заявителя. Он отмечает, что дисциплинарное разбирательство привело к утрате её судейского статуса в Мосгорсуде, а также возможности выполнять работу судьи. Это, несомненно, было суровым наказанием, и Заявителю было тяжело лишиться доступа к профессии, которую она осуществляла 18 лет. Это было наиболее суровым из возможных видов наказания, которое может быть вынесено в ходе дисциплинарных разбирательств, и, в свете вышеописанных выводов Суда, несоответствующим серьёзности правонарушения. К тому же, это, конечно, могло в повлиять на желание других судей критически высказываться о государственных учреждениях или их деятельности из страха потерять судейские полномочия.

99. Суд напоминает об «охлаждающем эффекте», который страх наказания имеет на осуществление свободы выражения мнения (см., mutatis mutandis, «Вилле»,упомянутое выше, § 50; «Никула пр. Финляндии» (Nikula v. Finland), № 31611/96, § 54, ЕСПЧ 2002-II; «Кумпана и Мазаре пр. Румынии» (Cumpǎnǎ and Mazǎre v. Romania) [БП], № 33348/96, § 114, ЕСПЧ 2004-XI; и «Элчи и другие пр. Турции» (Elci and Others v. Turkey), № 23145/93 и 25091/94, § 714, 13 ноября 2003). Этот эффект, который пагубно сказывается на обществе в целом, одновременно является фактором, который касается соразмерности, и, следовательно, обоснованием для, санкций, применённых к Заявителю, которая, как Суд заключил выше, была бесспорно вправе привлечь внимание общества к данной теме.