*4009. 1812. ПЕРВАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ

[Антон Евсеев]

http://www.pravda.ru/society/fashion...836-liahovo-0/
25 дек 2012 в 17:00

Общество » Наследие » Россия

Среди многочисленных сражений, которые пришлось выдержать русской армии в 1812 году, было немало интересных, вот только найти среди них такое, которое можно было бы назвать самым удачным, достаточно сложно. Однако все-таки можно. Завершая наш цикл статей о неизвестных событиях грозного года, мы хотим рассказать вам о малоизвестной битве под Ляхово.

Когда внимательно рассматриваешь каждую битву, выясняется, что-либо она все-таки закончилась для наших войск неудачей (как сражения при Бородино или Березине), либо русские выиграли, но понесли большие потери (бой под Клястицами). Так что найти такую битву, которую можно было бы считать идеально проведенной и поставить в пример будущим полководцам в этой кампании весьма непросто.

Но по крайней мере одно такое сражение все-таки было. И произошло оно недалеко от города Ельня у села Ляхово в конце октября. Тогда силам четырех объединенных партизанских (или, если правильнее сказать, рейдерских) отрядов удалось разгромить бригаду регулярной французской армии, причем не потеряв при этом не то что ни одного человека, но даже ни одной лошади. А произошло это вот как.

Отряд ополченцев из Калужской губернии, которым командовал князь Яшвиль (тот самый, что в свое время принимал участие в убийстве Павла I и после был сослан именно в эту губернию) занял город Ельню и остался там, ожидая подхода регулярной армии. Однако об этом узнал Наполеон и поручил дивизии генерала Бараге де Иллье из корпуса Виктора занять город. Следует заметить, что солдаты этой дивизии долгое время числились в резерве и на театр военных действий прибыли совсем недавно. То есть они были хорошо снаряженными, сытыми и вполне боеспособными (чем после битв под Малоярославцем и Вязьмой могли похвастаться далеко не все французские соединения).

Генерал Луи Бараге де Иллье, узнав, что ему противостоит лишь отряд ополченцев, многие из которых и ружье-то впервые в руках держали, решил что для этой операции будет достаточно бригады генерала Ожеро (имеется в виду не маршал Пьер-Франсуа-Шарль Ожеро, который в это время находился с резервными войсками в Пруссии, а его брат, дивизионный генерал Жан-Пьер Ожеро). Тот, имея под рукой 1600 человек при четырех орудиях, спокойно направился к Ельне, не ожидая со стороны русских никакого подвоха.

Яшвиль, получив весть о приближении французов, понял, что надо уходить — малочисленные и плохо обученные ополченцы противостоять регулярной пехоте, конечно же, не могли. Ожеро начал преследование и даже настиг Яшвиля, однако об этом узнал командир действовавшей неподалеку рейдерской группы генерал Василий Орлов-Денисов, который атаковал французов и заставил их отступить к деревне Ляхово. Он и не подозревал, что тем самым загнал их в капкан.

В. В. Орлов-Денисов

Дело в том, что как раз в этом районе в тот момент находились отряды трех самых прославленных партизанских командиров — Дениса Давыдова, Александра Сеславина и Александра Фигнера. Отряды этих выдающихся военачальников соединились 24 октября в селе Дубасицы (ныне носит название Дубосище). Когда разведка, высланная Давыдовым, доложила, что рядом находится бригада Ожеро, Фигнер предложил атаковать ее.

Однако, обсудив положение, партизанские командиры поняли, что им это не под силу: соединенная группа насчитывала 1300 человек, да к тому же у рейдеров было всего два орудия. Поэтому им пришлось обратиться за помощью к Орлову-Денисову, под началом которого тогда было шесть казачьих полков и Нежинский драгунский полк — всего около двух тысяч человек при четырех орудиях. Таким образом рейдеры получали численный перевес.

После того как 27 октября от Орлова-Денисова был получен положительный ответ, рейдеры подготовились к сражению и на следующий день скрытно выдвинулись к Ляхову. Перехватив несколько десятков вражеских фуражиров, они полностью разведали обстановку — оказалось, что Ожеро был настолько беспечен, что даже не выставил боевого охранения. Это было на руку нападавшим.

Вскоре прибыли полки Орлова-Денисова, который с общего согласия был избран главным командующим операцией (как старший по званию), и битва началась. Сначала, для того, чтобы отрезать противника от других французских войск наступающие заняли ельненскую дорогу. Далее войска Давыдова начали атаку на Ляхово, а отряд Сеславина занял дорогу на Язвино, где также располагались французы, однако атаковать их не стал — он просто выдвинул орудия и открыл огонь по селению. Орлов-Денисов решил, что ему нужно устроить заслон на дороге в Долгомостье, где стояли основные силы дивизии Бараге де Иллье в составе двух пехотных бригад и кавалерии. Таким образом он мог в случае необходимости отразить атаку французов, если бы они решили оказать помощь окруженным (что на самом деле чуть позже и произошло). Отряд Фигнера остался в резерве недалеко от ельнинской дороги.

Жан-Пьер Ожеро

Ожеро, который не потрудился выслать разведку и потому не знал численности неприятеля, решил, что дело совсем плохо и нужно пробиваться к своим. Поэтому он оставил в Ляхово заслон, а сам предпринял атаку на войска Орлова-Денисова. Однако из этого ничего не вышло — драгуны и казаки легко отбросили французов назад. Тем временем отряд Давыдова подобрался к деревне и поджег ее, в результате чего около сотни французских егерей, находившиеся в заслоне, просто сгорели заживо в пылающих домах и сараях, где они держали оборону. А рейдеры, воспользовавшись сумятицей, захватили артиллерию противника.

Сеславин тоже не терял времени зря — он в это время опрокинул французскую конницу, очистил лес от неприятельских егерей и подвинул орудия ближе к деревне. В результате вернувшиеся после неудачного прорыва солдаты Ожеро попали под еще более мощный обстрел. Это окончательно деморализовало противника — все силы противника сконцентрировались в Ляхово, даже не пытаясь контратаковать партизан. Однако присланное Давыдовым предложение о сдаче Ожеро, тем не менее, отверг.

Бараге де Иллье, услышав звуки боя, понял, что его бригада попала в западню и решил помочь ей. Он выделил из своей кавалерии две тысячи кирасир и приказал им атаковать отряд Орлова-Денисова. Тот не растерялся, и, узнав о выступление противника из Долгомостья, выставил заслон под началом полковника Быхалова с двумя казачьими полками. Но казаки не смогли выдержать атаку численно превосходящих сил регулярной конницы и начали отступать. Тогда Орлов-Денисов повел против кирасир весь свой отряд. Кроме того, атаку поддержали шесть орудий.

В итоге французы, потеряв семь сотен убитыми и раненными, обратились в бегство. Любопытно, что среди бойцов Орлова-Денисова было всего лишь несколько раненых, да и то легко. Поручив Быхалову преследование противника, генерал вернулся под Ляхово, где с помощью подошедшего резервного отряда Фигнера рейдеры уже взяли бригаду в окружение.

Ожеро, увидев, что ситуация становится безвыходной, принял второе предложение о капитуляции. В плен к партизанам попали один генерал, 60 офицеров и около полуторы тысяч солдат. Если добавить сюда еще несколько десятков кирасир, которых захватил Быхалов во время преследования, то количество пленных приблизилось к цифре в 1600 человек. А у рейдеров не был убит ни один солдат и лишь пара десятков бойцов получили легкие раны.

Многие историки отмечают, что если бы Ожеро попытался в тот момент, когда полки Орлова-Денисова сражались против кирасир, пойти второй раз на прорыв, то ему сопутствовала бы удача. По сути дела ему нужно было только опрокинуть отряд Давыдова — Фигнер и Сеславин вряд ли успели бы подойти на помощь. Но он почему-то не сделал этого — возможно, из-за того, что посчитал силы неприятеля превосходящими. А они на самом деле весьма уступали по численности французам.

На первый взгляд может показаться, что значение небольшой битвы под Ляхово было весьма невысоко. Однако французы оценивали это событие иначе. Вот что писал в своих мемуарах адъютант Наполеона генерал Арман де Коленкур:

"Император рассчитывал на корпус Бараге д'Иллье, недавно прибывший из Франции; он дал ему приказ занять позиции на дороге в Ельню; но авангард Бараге д'Иллье занял невыгодную позицию в Ляхове; им командовал генерал Ожеро, который плохо произвел разведку и еще хуже расположил свои войска… Неприятель, следивший за Ожеро и, кроме того, осведомленный крестьянами, увидел, что он не принимает мер охраны и воспользовался этим.

Генерал Ожеро со своими войсками численностью свыше двух тысяч человек, сдался русскому авангарду, более половины которого он сам взял бы в плен, если бы только вспомнил, какое имя он носит. Эта неудача была для нас несчастьем во многих отношениях. Она не только лишила нас необходимого подкрепления свежими войсками и устроенных в этом месте складов, но и ободрила неприятеля, который, несмотря на бедствия и лишения, испытываемые нашими ослабевшими солдатами, еще не привык к таким успехам".

Как видите, поражение под Ляхово было весьма чувствительным для французов. После него их боевой дух упал еще ниже, а страх перед рейдерами и партизанами, наоборот увеличился. И это обстоятельство дает нам еще один повод объявить битву под Ляхово самым лучшим сражением русских войск в Отечественной войне 1812 года…

[Антон Евсеев]

http://www.pravda.ru/society/fashion...5-klyastici-0/
25 сен 2012 в 17:25

Общество » Наследие » Россия

Произошедшее в самом начале августа года сражение под Клястицами между корпусами Удино и Витгенштейна является замечательным событием Отечественной войны 1812 года. Это была первая битва, когда русские войска атаковали превосходивший по численности контингент французов и нанесли ему поражение. Именно там развеялся миф о непобедимости Наполеона.

Во время боя солдаты и офицеры проявили чудеса героизма, а командующий продемонстрировал весьма умелое руководство и тонкое понимание обстановки. Тем не менее, эта славная страница нашей истории почему-то оказалась забытой. Когда говорят о войне 1812 года, то в основном вспоминают Бородинскую битву, которая, несмотря на героизм русских солдат, не была успешной для нашей армии — в основном из-за бездарного руководства командования. Однако именно это неудачное сражение давно стало, что называется, культовым, в то время как замечательная битва под Клястицами известна только специалистам.

Именно поэтому мы считаем, что следует исправить несправедливость и рассказать о подвиге, который совершили русские солдаты и офицеры в течении нескольких дней июля и августа того грозного года. А началось все с того, что французский маршал Никола Шарль Удино, без боя заняв Полоцк, не представлял, что ему делать дальше. И когда от Наполеона пришло предписание двигаться на соединение с Макдональдом, который уже был под Ригой, для того, чтобы потом разгромить корпус Витгенштейна и направляться на Санкт-Петербург, то командующий корпусом весьма обрадовался. Не откладывая дела в долгий ящик, Удино собрал войска и 27 июля выступил в направлении на Себеж.

Витгенштейн, зорко следивший за передвижениями врага, поначалу не понял его целей — Петру Христиановичу показалось, что Удино производит демонстрацию, целью которой было отвлечь силы 1-й Западной армии и приостановить их движение к Смоленску. Однако позже ему донесли, что Макдональнд изменил направление движения и подходит к Динабургу (современный Даугавпилс). Стало ясно, что оба маршала хотят объединиться и нанести удар по первому корпусу русской армии, которым Витгенштей, собственно говоря, и командовал.

Опытный генерал понял, что больше выжидать нельзя — силы объединенного контингента могут превысить его собственные в три раза, и если они атакуют, то просто раздавят. Поэтому Витгенштейн решил перехватить Удино по дороге (его войска были ближе) и разгромить. Итак, 29 июля войска первого корпуса в составе 17 тысяч человек при 84 орудиях выступил к Клястицам. Кроме того, Петр Христианович приказал командующему Динабургского отряда А.Ю. Гамену отвлекать внимание Макдональда ложными движениями, не допуская движения противника по дороге на Люцин. Интересно, что один из самых одаренных полководцев Франции попался на эту уловку — захватив оставленный русскими Динабург, Макдональд остановился и стал ждать подхода Удино.

Обезопасив себя с фланга, Витгенштейн выслал вперед авангард под командованием генерал-майора Я.П. Кульнева на разведку. Он также дал ему задание захватить деревню Клястицы. С этой задачей командир, который считался лучшим мастером авангардных и арьергардных боев в русской армии, справился просто блестяще — 28 июля три конных полка французов (12 эскадронов) были неожиданно атакованы четырьмя эскадронами Гродненского гусарского полка и присоединившимися к атаке 500 казаками. Несмотря на численное превосходство, французы были опрокинуты.

После этого Кульнев захватил деревню, однако вынужден был оставить ее, узнав, что ему навстречу идет сам Удино с корпусом в составе 28 тысяч человек при 144 орудиях. Он вернулся и доложил обстановку Витгенштейну, который, тем не менее, решился атаковать противника. Прежде всего Кульневу было поручено атаковать французов на позициях около деревни Якубово. Храбрый генерал 30 июля обрушил войска на пехотную дивизию Клода Жюста Леграна, оттеснил их к самому селу, но захватить его не смог — силы были неравными. Тогда мудрый Витгенштейн изменил тактику — он обошел позиции противника севернее и на рассвете 31 июля русские атаковали Леграна со стороны села Ольхово.

Первую атаку французы отразили, но последующие удары русских войск вынудили противника организованно отойти за реку Нищу. Витгенштейн, поразмыслив, не захотел атаковать противника в лоб — это было чревато большими потерями (все-таки действия Витгенштейна разительно отличались от решений русских генералов на Бородинском поле, которые уложили в лобовых атаках чуть ли не треть армии!). Поэтому он приказал коннице отойти выше по реке, переправиться через нее и ударить по правому флангу французского корпуса.

Рассчеты Витгенштейна полностью оправдались — французы, узнав, что им грозит фланговая атака, сами оставили позиции и стали отходить через Клястицы. Причем они были настолько напуганы, что, отступая, подожгли мосты через Нищу. И вот тут-то русские солдаты продемонстрировали чудеса героизма — под прикрытием огня артиллерии 2-й батальон Павловского гренадерского полка атаковал врага прямо через горящий мост, нанес ему поражение и захватил Клястицы. Одновременно реку форсировал вброд авангард Кульнева и начал преследовать уже бежавшего со всех ног противника.

Впрочем, Удино был хоть и потрепан, но не разбит — ему удалось отвести войска к реке Дриссе, где он начал спешно приводить их в порядок. Однако Витгенштейн не мог ему этого позволить и приказал славному авангарду генерала Кульнева снова атаковать французов. К несчастью, 1 августа после переправы через реку Дриссу отряд Кульнева попал в засаду возле села Боярщино — его заманили в низину и обстреляли из пушек, находившихся на господствующих высотах. Русские стали отходить к Клястицам. Прикрывая отход своего отряда, смертью храбрых погиб сам командир, генерал Яков Петрович Кульнев — пушечным ядром ему оторвало ноги выше колен.

После этого ободренные победой французы перешли Дриссу и двинулись вслед за отступающим авангардом. Но Витгенштейн, узнав о поражении Кульнева, занял выгодную позицию между рекой Нища и селением Головчица. А после он применил тот же самый тактический прием — генерал Лев Михайлович Яшвиль, принявший команду над авангардом, спокойно пропустил наступающих французов прямо к реке, и когда дивизия Жан Антуана Вердье приблизилась к позиции, то по ней был открыт жесточайший перекрестный артиллерийский огонь. После чего пехота атаковала растерявшихся французов в лоб, а кавалерия — с флангов. В итоге дивизия была наголову разгромлена, и ее остатки бежали к селу Сивошину. В общем, Витгенштену удалось с лихвой отплатить французам за гибель своего самого любимого командира.

После потери еще одной дивизии Удино понял, что дальше ему продвинуться не удастся. И он, решив не искушать судьбу, отвел войска под защиту укреплений Полоцка. После смотра выяснилось, что французы в ходе трехдневного сражения потеряли 10 тысяч убитыми и ранеными и 3 тысячи пленными, то есть почти половину своего корпуса. Наступать они больше не могли. А Витгенштейн, потерявший всего 4 тысячи человек, по-прежнему был способен к активным действиям.

Сражение при Клястицах, ставшее первой победой над войсками Наполеона (Тормасов на юге, правда, разгромил войска Ренье раньше, 27 июля, однако это была победа не над французами, а над союзническим саксонским корпусом), полностью сорвало планы Наполеона относительно захвата Петербурга. Теперь столице России ничто не угрожало. Кроме того, именно оно развеяло миф о непобедимости армии Наполеона. Военный историк Карл фон Клаузевиц, который узнал об этой победе, будучи с 1-ой армией под Смоленском, вспоминал, что после этих известий солдаты и офицеры воспрянули духом и поверили, что враг обязательно будет разбит.

[Антон Евсеев]

http://www.pravda.ru/society/fashion...18-vitgen_1-0/
18 сен 2012 в 17:00

Общество » Наследие » Россия

Когда вспоминают Отечественную войну 1812 года, то касаются лишь боевых действий, что велись на центральном направлении. Но в это время севере и юге России тоже шли бои, о которых нельзя забывать. Сегодня мы расскажем вам о том, как русские сорвали наступление французов на столицу и за что генерал Витгенштейн был прозван "спасителем Петербурга".

Свое пренебрежение к северной и южной кампаниям некоторые историки обычно объясняют тем, что они, по сути дела являлись фланговыми операциями от которых исход войны совершенно не зависел. Однако это вовсе не так. Именно на флангах были первые победы российского оружия, которые совершались в то время, когда основная масса русских войск пассивно пятилась по направлению к Москве.

И именно эти победы, во-первых, сорвали изначальные планы Наполеона, во-вторых, оставили его армию без резервов, и в-третьих — убедили Государя Императора Александра I и его окружение в том, что дело обстоит не так уж и плохо, после чего идея о заключении мира стала абсолютно неприемлема для русского правительства.

Обо всех этих героических страницах истории в современной России почему-то забыли. Однако нам это кажется не совсем справедливым — ведь героизму солдат фланговых армий и полководческому таланту их командиров мы обязаны победой над Наполеоном не меньше, чем войскам центрального направления. Исправить эту несправедливость можно только одним способом — рассказать о этом в цикле статей, посвященных малоизвестным событиям и именам грозного 1812 года. И начнем мы, пожалуй, с боев, которые шли на северном направлении.

Начнем с того, что когда летом 1812 года война с Наполеоном все-таки началась, сразу выяснилось множество недочетов с российской стороны. В частности, оказалось, что самый главный город России, Санкт-Петербург, вообще беззащитен. Вблизи него не оказалось ни одной сильной армейской группировки, а его гарнизон состоял из немногочисленных запасных батальонов гвардейских полков, офицеры которых успешнее покоряли сердца дам, нежели вражеские крепости и редуты.

Однако не следует винить Его Императорское Величество и штабных генералов в недальновидности — ведь, согласно плану генерала Пфуля, который был принят нашим командованием, разгром армии Наполеона должен был произойти почти у самой границы в районе города Дрисса. То есть, по господствующим тогда представлениям, противник вообще не был способен подойти к граду Петра. Но когда стало ясно, что план Пфуля, мягко говоря, идеализирует обстановку, от него отказались. Всем стало ясно, что этот самый противник до Петербурга дойти еще как сможет. И, что самое главное, дойдет, если его не остановить.

Начиная кампанию против России, император Наполеон выделил на северный фланг два корпуса. Одним командовал талантливый полководец, маршал Этьен Жак Жозеф Александр Макдональд. Этот командир в свое время прославился тем, что, будучи разгромленным при реке Треббия в 1799 году самим Суворовым, тем не менее, смог благополучно увести остатки армии (что весьма показательно — многим противникам Александра Васильевича не удавалось и этого). Под его командованием находилось 32 тысячи солдат, из которых 20 тысяч были уроженцами Пруссии (ими командовал генерал Граверт). Такое соотношение французов и пруссаков было одним из слабых мест корпуса Макдональда. Другим слабым местом было преобладание пехоты и недостаток кавалерии (были только легкие части прусских гусар) и артиллерии.

Корпусу Макдональда была поставлена задача захвата крепостей побережья Балтийского моря и, в зависимости от обстоятельств, — движение на Петербург. В помощь ему Наполеон выделил другой корпус, которым командовал прославленный ветеран европейских войн маршал Никола Шарль Удино, которого считали одним из лучших стратегов Франции. Под его началом было 28 тысяч солдат (три пехотные дивизии и две кавалерийские бригады), в задачи корпуса входило прикрытие правого фланга Макдональда от возможных атак со стороны армии Барклая де Толли. Кроме того, корпус Удино рассматривался как один из возможных резервов.

Осознав, что столице России угрожает смертельная опасность, Барклай де Толли, который тогда уже исполнял обязанности главнокомандующего, выделил из своей армии 1-пехотный корпус под командованием генерала Петра Христиановича Витгенштейна, в котором было 36 батальонов пехоты, 27 эскадронов конницы, один казачий полк, 9 артиллерийских рот и одна пионерная рота (всего 25 тысяч штыков и сабель при 108 орудиях) и велел его командиру прикрыть все возможные дороги на Петербург. Честно говоря, если бы Михаил Богданович поставил бы перед ним задачу "пойти туда, не знаю куда, и принести то, не знаю что", Витгенштейн счел бы ее куда более легкой. Как мог корпус, который был слабее, чем каждая из двух армейских группировок, ему противостоящих, контролировать столь огромную территорию?

Впрочем, Витгенштейн был как раз из тех командиров, которым удается выполнить задачу, считавшуюся невыполнимой. Храбрый офицер (он, как и князь Багаратион всегда лично водил солдат в атаки), участник многих европейских кампаний, превосходный стратег и заботливый начальник (его солдаты всегда были сыты, обуты и одеты) — он был человеком действия, а не рассуждения. Поэтому, получив приказ, Витгенштейн остался у Дриссы, когда остальная армия ее уже покинула. Он был спокоен и пока что просто наблюдал за противником.

А у того уже начались первые проблемы. Макдональд двинулся на Ригу, однако шел весьма медленно. Удино же решил подойти к столице кратчайшим путем — взяв крепость Динабург (современный Даугавпилс) на Западной Двине. 1 июля его корпус подошел к этому укреплению, которое охранял гарнизон в 2,5 тысячи человек при 80 пушках. Трое суток французы штурмовал Динабург и ничего не могли с ним поделать — убийственный огонь русских артиллеристов и егерей не давал им даже подойти к стенам. В конце концов 4 июля Удино начал отступление, а защитники крепости, увидев это, умудрись даже послать ему "прощальный привет" — вслед был выслан отряд добровольцев, который завязал бой с арьергардом французской колонны и захватил в плен около 80 человек. Так маленький гарнизон небольшой крепости, сам того не осознавая, в первый раз спас Северную столицу.

С горя Удино захватил никем не охраняемый Полоцк, однако Наполеон, решив, что положение его лучшего стратега становится опасным, повелел ему срочно выступить на Себеж, чтобы соединиться с Макдональдом. К несчастью, Великий Император забыл спросить о том, что думает по этому поводу Витгенштейн — иначе бы он узнал, что в его планы подобное совсем не входит. Петр Христианович понял, что против объединенных сил он никак не выстоит, поэтому, не задумываясь, атаковал корпус Удино на марше в районе деревни Клястицы.

В ходе сражения, которое длилось с 17 по 20 июля, солдаты Витгенштейна полностью разгромили противника, который потерял убитыми и ранеными 10 тысяч человек, а пленными — 3 тысячи (потери русских составили примерно 4 тысячи человек). Остатки корпуса Удино спешно откатились к Полоцку. Витгенштейн в этой битве получил ранение, однако остался в строю. К большому сожалению, в последний день сражения погиб генерал Яков Петрович Кульнев — лучший мастер авангардных и арьергардных боев в русской армии. Он стал первым российским генералом, сложившим голову в этой войне.

Вот тут уже Наполеон испугался не на шутку — теперь Витгенштейн мог полностью разгромить французские фланговые корпуса и выйти в тыл главным силам! Поэтому он срочно отправил на помощь Удино 6-й Баварский корпус, которым командовал генерал Жувийон Сен-Сир. Это соединение, насчитывающее 25 тысяч человек, должно было служить резервом на основном направлении. Но сейчас нужно было спасать Удино, и Великий Император решил им пожертвовать.

Правда, из-за того, что перед отправлением у корпуса отняли всю артиллерию и кавалерию, а также из-за недостатка провианта и участия в нескольких арьергардных боях, численность корпуса, прибывшего в Полоцк, не превышала 13 тысяч человек. В итоге у Удино оказалось 30 тысяч бойцов, однако он не успел воспользоваться преимуществом — Витгенштейн, начавший наступление на Полдоцк, 16 августа подошел к городу. При нем было всего лишь 17 тысяч солдат (пришлось оставить заслоны против Макдональда), однако храбрый генерал, не боясь превосходства противника, 17 августа атаковал французов.

В первый день сражения русским удалось отбросить французов с занимаемой позиции, однако Удино организовал контратаку и остановил наступление. Но при этом он был тяжело ранен, в результате чего командование принял Сен-Сир. На следующий день неприятель чуть было не добился победы — французы сначала атаковали левый фланг русских и отбросили его, а потом навалились на центр. Им удалось потеснить его и захватить семь орудий, но Витгенштейн, не растерявшись, приказал полковнику Ершову атаковать правый фланг противника.

В итоге русская кавалерия обратила противника в бегство, захватила два его орудия и едва не пленила самого Сен-Сира! Наступление французов захлебнулось, и они возвратились на исходные позиции. На следующий день Витгенштейн, потерявший в сражении 5 с половиной тысяч человек, отступил. Но и Сен-Сир, чьи потери составили 6 тысяч человек, совершенно не мог его преследовать. Впрочем, Витгенштейн считал, что потери французов были куда больше — в донесении в Петербург он писал о том, что: "Неприятель убитыми и ранеными потерял против нас конечно втрое; ибо кидаясь пешими колоннами на наши батареи, оставлял всегда большую половину своих людей убитыми на месте".

Многие специалисты считают, что первое сражении при Полоцке было очень похоже на Бородинскую битву — по крайней мере, французы действовали так же. Однако Витгенштен вышел из опасного положения куда лучше, нежели позже фельдмаршал Кутузов — ведь Сен-Сир так и не смог начать преследование русских. Более того, он вообще отказался от активных действий и так и сидел в Полоцке, опасаясь повторения атаки Витгенштейна (через два месяца его опасения сбылись — но это уже другая история).

Витгенштейн же отошел на прежние позиции и стал в ожидании подкрепления наблюдать за действиями противников. Ему не о чем было беспокоиться — Макдональд, который сначала пошел на соединение с Удино, успел лишь захватить оставленный гарнизоном Динабург, а потом, узнав о сражении под Клястицами, повернул назад к Риге. Там он начал штурм города, который был безуспешен — 18 тысяч русских солдан под командованием генерала Эссена стойко отбивали все атаки неприятеля, у которого к тому же совсем не было осадной артиллерии.

Как видите, теперь за судьбу Петербурга можно было не опасаться — Макдональду было не до него, а Сен-Сир не мог наступать из-за недостатка солдат. Так столица Российской Империи была спасена героическими русскими солдатами, которыми командовал талантливый и храбрый генерал Петр Христианович Витгенштейн.

Кстати, его самоотверженность была вознаграждена — за сражение под Клястицами Император Александр I пожаловал герою орден Святого Георгия 2-й степени, а также приказал величать его "Спасителем Петербурга". Петр Христианович стал первым генералом, который получил награду в Отечественной войне 1812 года — причем вполне заслуженно.

[Игорь Буккер]

http://www.pravda.ru/society/fashion...-rostopchin-0/
11 сен 2012 в 17:00

Общество » Наследие » Россия

События, последовавшие за вступлением армии Наполеона в Москву осенью 1812 года, настолько потрясли россиян, что как только столица была оставлена неприятелем, сразу же начались поиски "виноватых". И хотя, откровенно говоря, имя таковым было — легион, но в итоге все взвалили на одного человека, графа Федора Ростопчина. Однако справедливо ли это?

На столичном Пятницком кладбище покоится прах графа Ростопчина, чье имя по-прежнему связывают с поджогом Москвы в 1812 году. Христиане без малого 2 тысячи лет вспоминают пожар Рима при императоре Нероне, а тут едва-едва 200 лет набежало. Вот и Федор Васильевич сумел возбудить вокруг своего имени страсти нешуточные. Не только после своей отставки, но и после того, как его положили в гроб, бывший московский градоначальник продолжал возбуждать вокруг своего имени кипение и бурление.

Граф Семен Воронцов, бывший с Ростопчиным на дружеской ноге, сравнивал его с князем (уже титульное повышение!) Пожарским и при этом отдавал предпочтение первому, поскольку его дело было "трудно исполнимо", чем за 200 лет до этого. Русский историк и писатель Сергей Николаевич Глинка восторженно писал в 1845 году: "Справедливо можно сказать, что глас Божий слышан был и в голосе народном, когда в 1812 году граф Ростопчин был назначен главнокомандующим в Москву, а на Москву смотрела Россия".

Мнения отдельных прозорливцев не в счет — общественное мнение настолько сильно наэлектризовано против Ростопчина, что после своей отставки тот не смог более оставаться в Первопрестольной. "Немалую роль в этой злобе играли мотивы личной корысти", — заключает русский историк Александр Александрович Кизеветтер. Ученик В. О. Ключевского верно подмечал: "Вернувшись после ухода французов на старые пепелища, москвичи принялись подсчитывать только что понесенные материальные потери.

Итоги этого подсчета, естественно, вызывали в них горькие сетования на судьбу, а человек так уж устроен, что ему всегда служит некоторым утешением возможность выражать свои сетования на судьбу в форме личных обвинений против определенного виновника своих несчастий. Этой особенности человеческой психологии Ростопчин, несомненно, был обязан многими нападками на него со стороны перенесших французский погром москвичей в таких случаях, в которых всего справедливее было бы винить общий ход событий". И, добавим, власть у нас всегда любили и ругать, и поругивать.

Безусловно, неординарные личности вызывают разноречивые отклики о себе. Кизеветтер, в частности, упоминает Кутузова также в свое время вызывавшего у публики и неумеренные восторги, и проклятья. Но прошло время, и о нем стали судить намного спокойнее — а вот главнокомандующий Москвы продолжал вызывать споры, переходящие в ругань среди дискутирующих. И если одни восхваляли Ростопчина неумеренно (граф де Сегюр (de Ségur) изображал своего тестя как рыцаря без страха и упрека), то другие им в пику делали из него чудовище, сплошь состоящее из одних пороков и преступлений (например, французский актер Домерг (Domergue), лично пострадавший от действий Ростопчина в 1812 году). Между двумя противоположными точками зрения лежит не истина, а, как верно подметил Гете, проблема.

Невозможно не согласиться с умницей Кизеветтером: "На наш взгляд, уже a priori (на основании ранее известного — Ред.) нельзя предположить, чтобы заурядный и посредственный человек мог привлечь к своей личности такое обостренное внимание и такие оживленные споры даже своими ошибками, как это случилось с Ростопчиным". Не избежал отрицательного обаяния этой личности и великий Лев Толстой, нарисовавший в "Войне и мире" Ростопчина самыми мрачными красками. Теперь даже интересующиеся историей школьники знают, что роковую роль в негативной репутации Ростопчина сыграла военная хитрость главнокомандующего Кутузова, которого писатель противопоставлял московскому градоначальнику. Хитрый лис Михаил Илларионович, как настоящий военачальник, скрывал свои думушки даже от собственной подушки и к чему ему было раскрываться перед Федором Васильевичем. Пусть себе готовит Белокаменную к еще одному сражению у стен Кремля, а мы в Филях с Барклаем уже решили ее так оставить. Бородина хватило и французам, и нашим. А что знают двое, говорил Мюллер-Броневой, то знает и свинья.

С августа 1812 года в мелочных лавках Москвы продавались лубочные портретики Наполеона по копейке за штуку. В народе поговаривали, что их выпустили по распоряжению Ростопчина, чтобы русские мужики знали как выглядит французский император и могли бы его, опознав, поймать. Современник писал: "Чего не выдумывают на бедного Ростопчина, — сказал Ростопчин с видом самодовольства и тотчас, с живостью, взяв карандаш, подписал под портретиком: "Ну право, дешево и мило. Покупайте и харью этой ж…у подтирайте". Вообще-то Ростопчину не была свойственна грубость, но соленое словцо всякий раз срывалось с его уст, когда речь заходила про Бонапарта. Или как он сам про себя говорил: "Как скоро начинаю прославлять этого мошенника, так нехотя навоняю". Лев Толстой вполне мог бы это оценить.

Подобные дурацкие шутки в тогдашней среде московского барства воспринимались на ура — других и не понимали, и не ценили. Но Ростопчин был не просто гаер, охочий до низкопробных штучек. Главнокомандующий столицы был мизантропом. "Человечество было для него скопищем дураков и подлецов, — заключает Кизеветтер. — Изъяны его духовной личности проистекали не из бедности натуры, а из черствости души. Личность Ростопчина — один из ярких образцов того, в какой сильной степени умственные дарования могут иногда обесцениваться дефектами сердца".

Возможно, этими изъянами и объясняются некоторые мелодраматические театральные эффекты, к которым прибегал граф Ростопчин. Особенно когда он публично сжег свою усадьбу в Вороново с тем, чтобы она не досталась врагам. Позже он неоднократно по случаю и без восклицал: "Я сжег Вороново!".

Что касается сожжения Москвы, то давным-давно историки пришли к заключению, что поджигатели действовали на свой страх и риск. Ростопчин мог косвенно способствовать появлению в Москве пожаров, но не призывал к этому напрямую. Если такие приказы кто-то и отдавал, то в архивах не сохранилось документальных свидетельств, что этим человеком был тогдашний столичный градоначальник.

Наоборот, до нас дошло письмо графа к жене в Ярославль от 11 сентября 1812 года, в котором он пишет: "Моя мысль поджечь город была бы полезной до вступления злодея, но Кутузов меня обманул, и когда он занял позицию в шести верстах накануне отступления от Москвы, было уже поздно". И далее Ростопчин сожалеет, что не он сжег Москву. Такое признание, сделанное не на публику, а "другу сердечному", дорогого стоит. Во всяком случае, большая часть историков объективно оценила излишне демонизированого господина Ростопчина.

Однако, увы, это случилось уже спустя годы. А вскоре после окончательной победы над Наполеоном граф Федор Васильевич Ростопчин, немало сделавший для того, что бы эта победа состоялась, был вынужден покинуть Россию, которая видела в нем лишь виновника московского пожара. Неблагодарные московские обыватели забыли все: и эффективную деятельность руководимой непосредственно Ростопчиным столичной полиции по поимке французских шпионов, и формирование ополчения, чем Ростопчин тоже занимался лично, и титанические усилия графа по спасению культурных ценностей столицы, и, наконец, оперативную расчистку завалов, уборку трупов (что предотвратило эпидемию среди выживших), и возведение временных строений в оставленной французами Москве…

Все это было сделано при непосредственном участии Ростопчина, благодаря его самоотверженному труду, Москва была восстановлена в рекордные по тем временам сроки. Однако сколько бы ни трудился на благо Отечества Федор Васильевич, все равно от злых языков неблагодарных обывателей не смогли защитить его ни благорасположение Государя, ни государственные награды. В итоге измученный и больной Ростопчин в 1814 году уехал в Париж, где и жил до 1823 года. Только тогда он вернулся на Родину, но, как оказалось, лишь для того, что бы прожить три года в отстроенном после пожара Воронове в полном забвении и одиночестве.

Что же, как видно, действительно нет пророка в своем отечестве - однако все-таки самый беспристрастный судья, имя которому время, расставил все на свои места. И настоящий русский патриот, талантливый государственный деятель граф Федор Васильевич Ростопчин по праву занял свое место среди настоящих героев 1812 года…

[Игорь Буккер]

http://www.pravda.ru/science/useful/...kutuzov_eye-0/
07 сен 2012 в 15:00

Наука и техника » Полезно знать

Ни одно крупное историческое событие или выдающаяся личность не может обойтись без мифов. Впрочем, если за событием тянется шлейф легенд, то значит, мы имеем дело с чем-то незаурядным. Герои Отечественной войны 1812 года и она сама окружены мифами: кто более плотным кольцом, как у планеты Сатурн, а кто совсем тонким, как озоновый слой Земли.

Начнем с самого незамысловатого мифа об одноглазом Кутузове. Эта расхожая легенда даже попала в культовую советскую кинокомедию: "Детям мороженое, бабе — цветы. И смотри не перепутай, Кутузов!". Так Лелик напутствовал своего напарника Козодоева, у которого была повязка на глазу. На самом деле Кутузов, получивший ранение во время осады турецкой крепости Очаков в августе 1788 года, долгое время видел обоими глазами, и только спустя 17 лет (во время кампании 1805 года) "приметил, что правый глаз начал закрываться".

Кстати, разновидностью этого мифа является утверждение, будто бы Михаил Илларионович ослеп на один глаз еще раньше — после своего первого ранения, полученного при отражении турецкого десанта под Алуштой в 1744 году. Действительно, тогда премьер-майор Кутузов, командовавший гренадерским батальоном Московского легиона, был тяжело ранен пулей, пробившей левый висок и вышедшей у правого глаза, который "искосило". Тем не менее, зрение будущий герой Отечественной войны сохранил.

Однако крымские экскурсоводы до сих пор пересказывают доверчивым туристом легенды о выбитом глазе Кутузова в Шумском сражении, и более того, всегда показывают место, где это случилось. Все бы ладно, только оно каждый раз почему-то разное — так, один мой знакомый, постоянно отдыхающий в Крыму, насчитал девять подобных мест, разброс между крайними из которых составляет полкилометра. Это сколько же глаз было у Михаила Илларионовича и в скольких местах одновременно он находился во время сражения? Прямо не человек, а гамма-квант какой-то!

Однако вернемся из мифов в реальность. Отсутствие прижизненных портретов полководца без пресловутой повязки может быть объяснено как тем, что Михаил Илларионович продолжал видеть искалеченным глазом и не позировал в ней, поскольку в быту ею не пользовался — то есть художественным реализмом, так и желанием соответствовать устоявшимся канонам живописи — на парадных портретах сия деталь казалась неприемлемой.

Об обстоятельствах ранения скажем ниже, а сейчас приведем свидетельства самого Кутузова о том, что он видел обоими глазами. 4 апреля 1799 года в письме своей супруге Екатерине Ильиничне он пишет: "Я, слава Богу, здоров, только от многого письма болят глаза". 5 марта 1800 года: "Я, слава Богу, здоров, только глазам так много работы, что не знаю, что будет с ними". И в письме дочери от 10 ноября 1812 года: "Глаза мои очень утомлены; не думай, что они у меня болят, нет, они только очень устали от чтения и письма".

Кстати, о ранении: оно было настолько серьезным, что медики всерьез опасались за жизнь своего пациента. Некоторые отечественные историки утверждали, что пуля прошла "из виска в висок позади обоих глаз". Однако в записке хирурга Массо, приложенной к письму Потемкина Екатерине Второй, написано: "Его превосходительство господин генерал-майор Кутузов был ранен мушкетной пулей — от левой щеки до задней части шеи. Часть внутреннего угла челюсти снесена. Соседство существенно важных для жизни с пораженными частями делало состояние сего генерала весьма сомнительным. Оно стало считаться вне опасности лишь на 7-й день и продолжает улучшаться".

В современной биографии полководца Лидия Ивченко пишет: "Спустя много лет специалисты Военно-медицинской академии и Военно-медицинского музея, сравнив сведения о ранениях прославленного полководца, поставили окончательный диагноз: "двукратное касательное открытое непроникающее черепно-мозговое ранение без нарушения целостности твердой мозговой оболочки, коммоционно-контузионный синдром; повышенное внутричерепное давление". В те времена не только Кутузов, но и лечившие его по мере своих сил медики подобных слов не знали. Сведений о том, что они оперировали Кутузова, не сохранилось.

Судя по всему, его лечили способом, описанным хирургом Е.О. Мухиным: "Ко всей окружности раны прикладывается "смольный пластырь". Ежедневное обмывание раны дочиста обыкновенной прохладной водой. Присыпание раневой поверхности тертой канифолью, и поверх повязки беспрерывное лежание снега или льда. Специалисты утверждают: если бы пуля отклонилась хотя бы на миллиметр, то Кутузов был бы либо мертв, либо слабоумен, либо слеп. Но ничего подобного не произошло".

Еще один более серьезный миф касается значения Бородинского сражения. Только заведомый подлец или круглый дурак отрицает огромное значение этой битвы, которая во французской историографии более известна как La bataille de la Moskova (битва при Москве-реке), нежели как bataille de Borodino. Для русских Бородинская битва — это прежде всего великая нравственная победа, о чем писал в своей эпопее "Война и мир" Лев Толстой. В этом смысле Бородино имеет символическое значение, к которому сведены все баталии 1812 года: и тогда, когда русская армия, огрызаясь, отступала, и когда она била врага. Именно в этом, а не в военном смысле Бородино занимает такое значение в великой русской литературе (Лермонтов, Толстой и др.).

Когда враги хотят сломить наш дух, они начинают "развенчивать" Бородинское сражение. Доводы этой братии также сводятся не столько к анализу военного противостояния Наполеона и Кутузова, сколько к уничижению морального значения победы русского оружия. Наполеон признал, что из 50-ти данных им сражений под Бородино его войска проявили наибольшую доблесть и добились наименьшего успеха. Русские, как сказал Бонапарт, стяжали право быть непобедимыми.

Спор настоящих историков, а не идеологических прохвостов и их прихвостней сосредоточился в основном на том, кто одержал победу в Бородинском сражении. Сложность тут заключается скорее не в том, за кем осталось поле сражения, а в том, что генеральное сражение Отечественной войны 1812 года, или Русского похода Наполеона, не решило окончательно их судьбы. И французский император и Голенищев-Кутузов доложили, что одержали победу. Однако Бонапарт не сумел разгромить русскую армию, к чему он стремился с самого начала войны (по оценке Клаузевица: "Русские потеряли около 30 тысяч человек, а французы около 20 тысяч") и заставить царя Александра I подписать мир, а Михаил Илларионович не смог защитить Москву, которая была целью его противника.

Однако в стратегическом смысле расчет Кутузова на то, что Первопрестольная станет могилой для французов, полностью оправдался. Великая армия именно после Бородино потеряла свое преимущество, которым она обладала над обеими русскими армиями с самого начала похода. Как свидетельствует Карл фон Клаузевиц: "Когда главная французская армия вошла в Москву, она насчитывала всего лишь 90 тысяч человек; Наполеон оказался не в состоянии развивать дальше свои операции".

[Маргарита Троицына]

http://www.pravda.ru/society/fashion...moscow_fire-0/
05 сен 2012 в 07:00

Общество » Наследие » Россия

В преддверии 200-летия Бородинской битвы мы все чаще возвращаемся памятью к тем дням. Считается, что Московский пожар 1812 года стал переломом в войне против армии Наполеона и именно он предрешил дальнейшую победу русских войск. Однако так ли это? Не ошибся ли Кутузов, сдав французам пустую Москву? Ведь в итоге пострадали сотни простых горожан…

В Бородинском сражении российская армия понесла тяжелые потери, и 8 сентября (27 августа по старому стилю) 1812 года фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов дал приказ отступать по направлению на Можайск. 13 сентября в подмосковной деревне Фили состоялся военный совет. Кутузов велел продолжать отступление, оставив Первопрестольную врагу. Этим, как он полагал, удастся сохранить армию, ослабленную при Бородино, в которой уже начались упаднические настроения. Таким образом, 14 сентября русская армия, пройдя через Москву, повернула на Рязанскую дорогу.

В тот же день приблизительно в четыре часа пополудни в Москву через Дорогомиловскую заставу вошли наполеоновские войска. Французский император ожидал, что навстречу ему будет выслана делегация с ключами от города, но этого не случилось.

В момент входа французской армии в город в разных концах его начались пожары. Поднявшийся сильный ветер раздувал пламя, и на следующий день, 15 сентября (4-го по старому стилю) практически вся Белокаменная (а большинство домов в ней в ту эпоху были деревянными) уже полыхала. В ночь с 16 на 17-е пламя охватило Замоскворечье, Солянку и стало подбираться к Кремлю.

Военно-полевой суд оккупантов постановил расстрелять около 400 горожан из низших сословий по подозрению в поджогах. Однако было уже поздно. Пожар настолько усилился, что рано утром 16 сентября Бонапарт вынужден был перебраться из Кремля в Петровский дворец. Он предполагал остаться в Москве на "зимних квартирах". Но и этим планам не суждено было сбыться. Российские власти на контакт не шли, а в армии французских оккупантов начались перебои с продовольствием… В конце концов, 18 октября Бонапарт принял решение оставить Москву. Этому способствовали и ранние заморозки. Климат в средней полосе России оказался слишком суров для теплолюбивых французов, в чем заключался еще один расчет хитроумного Кутузова.

Перед уходом император отдал приказ маршалу Мортье, назначенному "московским генерал-губернатором", поджечь все публичные здания в городе, за исключением Воспитательного Дома, магазины и военные казармы, а также заложить порох под кремлевские стены.

19 октября французская армия выступила из Москвы по Старо-Калужской дороге. В Белокаменной временно остался лишь корпус Мортье, которому предписывалось взорвать Кремль. Однако предписание это было выполнено маршалом частично, от взрывов пострадали лишь некоторые кремлевские башни. По-видимому, у французских солдат попросту не хватило времени, чтобы заложить больше пороховых зарядов. Итак, оккупанты покинули Москву — но ее больше не существовало…

В этой серии исторических событий, если разобраться, немало белых пятен. К примеру, имел ли смысл вообще сдавать Москву? Наверное, имел. Ослабленная русская армия в то время была не в силах сопротивляться вторжению. Но ведь существуют определенные законы военного времени. Если бы Наполеону доставили ключи от города, он считался бы сданным на милость победителя. Были бы наложены определенные контрибуции, защищаюшие Москву от разграбления и гарантирующие неприкосновенность гражданскому населению. Однако, так как ни на какие переговоры русские не пошли, французская армия принялась мародерствовать, грабить, убивать, насиловать и поджигать. Были уничтожены не только материальные, но и культурные ценности, в том числе старинные рукописи, хранившиеся в библиотеке Мусина-Пушкина — например, Троицкая летопись и подлинник Слова о полку Игореве. Сами же москвичи — те, кто по каким-то причинам не уехал из города — не могли быть спокойными ни за свое имущество, ни за свою жизнь, ни за жизнь своих близких… Так что считать, что Москва отделалась малой кровью — это заблуждение…

Но кто на самом деле оказался инициатором поджогов? Одна из версий — поджог Москвы русскими лазутчиками. Несколько поджигателей было арестовано французами по этому обвинению. Существует и версия, что пожар начался случайно из-за неосторожного обращения с огнем пьяных французских солдат. Мирные жители также могли поджигать свои (и чужие) дома, поддавшись всеобщей панике и патриотической пропаганде, предписывающей не оставлять город "на милость победителю", а насолить французам.

Бесспорно одно: сожжение Москвы стало величайшей трагедией для ее жителей. Но историю не повернуть вспять.

[Игорь Буккер]

http://www.pravda.ru/science/useful/...826-davidov-0/
26 окт 2012 в 15:00

В общественном сознании сложилось ложное впечатление об Отечественной войне 1812 года как о стихийном выступлении "простого народа" против французов. Мифы окружают и легендарного героя Дениса Васильевича Давыдова, к которому навечно пристал эпитет "поэт-партизан". В его таланте сомневаться не приходится, но правильно ли считать его партизаном?

Учитывая, насколько впоследствии изменилось русское общество, другого Давыдова у нас не будет. Наверняка родятся еще замечательные поэты, да и от того, чтобы (не приведи Господи, конечно) уйти к партизанам, зарекаться нельзя. Но "два в одном" — поэта-партизана — нам не стоит больше ждать. Это была неповторимая особенность той эпохи.

Нынче нас потешают изыски зарубежной политкорректности, но вот 30 лет назад подобным грешили и отечественные деятели. В 1980 году был снят приключенческий боевичок "Эскадрон гусар летучих", в котором не только показывалась партизанская "деятельность" Дениса Давыдова, но и звучали песни на его стихи. Однако знаменитые и лихие строки: "За тебя на черта рад, // Наша матушка Россия! // Пусть французишки гнилые // К нам пожалуют назад!" — переделали в нескладные по рифме и бредовые по смыслу: "За тебя на черта рад, // Наша матушка Россия, // Пусть французы удалые // К нам пожалуют в кабак". Не хотели чиновники Госкино СССР обидеть потомков Великой армии, которым в свое время русские партизаны накрутили хвоста и выдворили вон. Кроме тех, кто стал природным удобрением для бескрайних пашен и полей нашей Родины.

Нужно признать, что к созданию мифа о партизанском движении 1812 года приложили руку маститые советские историки. Академик Евгений Тарле писал: "В России ожесточение народа против вторгшегося неприятеля росло с каждым месяцем. Еще в начале войны среди крепостных крестьян кое-где бродили слухи о том, что Наполеон пришел освободить крестьян. Но когда месяц шел за месяцем и ни о какой отмене крепостных порядков даже и речи не поднималось, то для русского народа стало вполне ясно одно: в Россию пришел жестокий и хищный враг, опустошающий страну и грабящий жителей. Французским солдатам, когда они брали хлеб и сено, крестьяне оказывали яростное вооруженное сопротивление, а если французский отряд оказывался слишком для них силен, убегали в леса, а перед побегом сами сжигали хлеб и сено".

В этом отрывке чудесным образом правда сочетается с отсебятиной. Автор самой полной новейшей биографии Дениса Давыдова военный историк и писатель Александр Бондаренко, процитировав своего знаменитого коллегу, удивительно точно подмечает: "Предполагаемое освобождение от крепостного права — вопрос сложный и спорный. Ну, подписал бы Наполеон декрет, а в ответ русские священники провозгласили бы во всех церквах, что это происки Антихриста. Да и от кого крепостных освобождать, если большинство господ уехали до прихода французов? Вот и остаются в основе побуждающего мотива "чувство обиды" и "жажда мести", да еще то, что мужикам жалко было отдавать завоевателям свои 'хлеб и сено'".

Если встать на точку зрения Тарле, то получается не русский мужичок с его психологией православного человека, а герой французской беллетристики — наглядный пример мести в стиле графа Монте-Кристо. Расхожий и не только французский, хотя прежде всего ей свойственный, сюжет мировой литературы. Это взгляд европейца, пусть и "косящего" под советского историка. Современники тех событий только подтверждают сей факт! Полковник лейб-гвардии Преображенского полка, поэт Сергей Марин, исполнявший обязанности дежурного генерала 2-й Западной армии, писал своим приятелям: "Крестьяне, оживляемые любовью к Родине, забыв мирную жизнь, все вообще вооружаются против общего врага, всякий день приходят они в главную квартиру и просят ружей и пороха; то и другое выдают им без малейшего задержания, и французы боятся сих воинов более, чем регулярных, ибо озлобленные разорениями, делаемыми неприятелем, истребляют его без всякой пощады".

Итак, православные восстали не только за "святую Русь", не только за краденый "хлеб и сено", даже не царя-батюшку. Приведем свидетельство очевидца, прапорщика свиты его величества по квартирмейской части Николая Муравьева: "Женщины не могли избежать насилия и поругания. Рассказывали, что Фигнер (полковник, командир партизанского отряда — Ред.) застал однажды в церкви французов, загнавших в нее из окрестных селений баб и девок. Одну двенадцатилетнюю девочку лишали они невинности, пронзая ей детородную часть тесаком; товарищи злодея около стояли и смеялись крику девочки. Все эти французы погибли на месте преступления, ибо Фигнер не велел ни одного из них миловать.

В другой раз Фигнер настиг карету, в которой ехал польский офицер; с ним сидели две девицы, родные сестры, обе красавицы, дочери помещика, которого дом разграбили, а самого убили; дочерей же увезли и бесчестили. Фигнер остановил карету, вытащил изверга, который был еще заражен любострастною болезнью. Спутницы его были почти нагие; они плакали и благодарили своего избавителя. Фигнер снабдил их одеждою и возвратил в прежнее их жилище. Поляка же привез к крестьянам, приговорить его миром к жесточайшему роду смерти. Мужики назначили три дня сряду давать ему по несколько тысяч плетей и, наконец, зарыть живого в землю, что было исполнено. Уверяют, что происшествие сие истинное. Многим также известно, как французы ругались над нашим духовенством. Им давали приемы рвотного, после чего сосмаливали им попарно бороды вместе…".

Любой нормальный мужчина хотел бы оказаться на месте тех мужиков, которые отнюдь не были варварами-садистами. Садистами оказывались земляки (и не только — вроде того поляка) де Сада, незваными гостями пришедшие на русскую землю. Наши историки чаще вспоминают зверства татаро-монголов, будучи при этом потомками тех самых ордынцев. Зато искренне восхищаются европейцами. Еще одни наши западные соседи придумали губить людей газом в машинах и сжигать в печах концентрационных лагерей. Они тоже были не азиатами. Так и будем в эйфории зацеловывать Европу?!

"Свобода, равенство и братство", кодекс Наполеона и Общественный договор — тоже достижения демократического Запада. Но почему во время похода русской армии, когда казаки стояли в Париже, в памяти и языках осталось слово "бистро" — исковерканное "быстро, быстро", как торопили французских гарсонов наши солдатики, — а не расстрелянные и сожженные иконы и поруганные храмы? Приобщение к ценностям западной демократии и либерализма для русского мужика начиналось с разграбления православных церквей и умертвления монахов.

Потом все это повторят большевики, выучившиеся на марксовых талмудах. А нам говорят, забирали "хлеб и сено"! Можно подумать, что свой барин миндальничал, когда забирал девок в гарем или заставлял отрабатывать барщину. Говоря на языке современной терминологии, русский мужик, как хорошая ракета, отчетливо различал позывной "свой-чужой". Барин русский хоть и говорил на непонятном языке, был все же своим родным, православным.

Унтер-офицер Киевского драгунского полка Ермолай Васильев, раненый в бою при Мире, когда очнулся и побрел к своим, наткнулся на мужиков, бежавших из захваченных неприятелем деревень. Его жизнь спас не русский язык (крестьяне сказали ему: "Мы думали, что француз говорит по-русски, как мы"), а показанный народу крест на груди. Потом Васильев собрал этих мужиков в конный отряд для нападения на вражеские обозы и отставших солдат. Васильев партизанил с 15 августа по 20 октября 1812 года и мог бы по праву считаться первым партизаном Отечественной войны - но он командовал не армейским, а крестьянским отрядом.

А Денис Васильевич сформировал именно что первый "летучий", как его тогда называли, партизанский отряд. В рапорте — через голову своего непосредственного начальника Васильчикова 2-го — на имя главнокомандующего 2-й Западной армией князя Багратиона его бывший адъютант Денис Давыдов испрашивал Его Сиятельство накануне Бородинской битвы разрешение на создание на создание "партизанской службы". Во время встречи Багратион подарил своему сослуживцу собственную карту Смоленской губернии, собственноручно написал инструкцию. А еще - два письма: одно адресованное шефу Ахтырского гусарского полка генералу Васильчикову, другое — казачьему генералу Акиму Карпову с указанием выделить в отряд Давыдова лучших людей. Больше они не увидятся: через три дня Багратион будет смертельно ранен на Бородинском поле.

22 августа к подполковнику Давыдову приехал его кузен, поручик лейб-гвардии Гусарского полка Василий Давыдов. От имени князя Петра Ивановича адъютант Багратиона сказал: "Светлейший согласился послать для пробы одну партию в тыл французской армии, но, полагая успех предприятия сомнительным, назначает только 50 гусар и 150 казаков". Правда, казак Аким Акимович отдал только 80 человек. Как вспоминал Денис Давыдов: "Я надел мужицкий кафтан, стал отпускать бороду, вместо ордена Святой Анны повесил образ Святителя Николая и заговорил с ними языком народным".

Видимо, именно из-за этого, а также из-за того, что отряд Дениса Васильевича фактически не получал армейского довольства, давыдовцев всем скопом записали в партизаны. Однако это не совсем так — все солдаты его отряда продолжали числиться в списках тех полков, в которых они служили. Правильнее было бы назвать соединение Давыдова (а также Сеславина, Фигнера, Винцингероде, Чернышова и прочих) рейдерскими группами, действовавшими на свой страх и риск в тылу врага.

Дело в том, что слово "партизан" в классическом смысле обозначает участника нерегулярного соединения, которое борется с оружием в руках против неприятеля. Но ведь группа Давыдова продолжала оставаться регулярным армейским соединением! Более того, каждый примкнувший к ней доброволец записывался в тот полк, где числились участники доблестного отряда. И это отличает ее от вышеупомянутого отряда Васильева — тот был типичным партизанским соединением, поскольку его бойцы не в каких армейских списках не значились.

Следует заметить, что рейдерские группы использовались и до кампании 1812 года — например, в Северной и Семилетней войнах. Кстати, великий полководец Александр Васильевич Суворов начинал свою боевую карьеру именно в таком соединении — в летучем рейдерском отряде полковника Берга, который успешно действовал против прусских войск. Тем не менее, тогда подобные отряды вовсе не называли партизанскими - просто потому, что они, несмотря на специфическую деятельность, все равно продолжали оставаться частями регулярной армии.

Так что термин "партизан" вряд ли подходит как к самому Денису Васильевичу, так и к его доблестным бойцам. Даже проводя операции в тылу врага, они продолжали оставаться армейским соединением. Скорее, отряд Давыдова следовало бы назвать "десантной диверсионной группой".

[Антон Евсеев]

http://www.pravda.ru/society/fashion...1-chichagow-0/
05 дек 2012 в 17:00

Общество » Наследие » Россия

Коренной перелом в боевых действиях на юге в войне 1812 года наступил восемнадцатого сентября, когда к Луцку, где была ставка генерала Тормасова, подошла долгожданная Дунайская армия, которой, как это ни странно, командовал вовсе не генерал, а, пожалуй, первый в военной истории России "сухопутный" адмирал. И звали его Павел Васильевич Чичагов.

В итоге объединенные силы русских достигли численности в 65 тысяч человек (по некоторым источникам — в 83 тысячи). Прежний командующий 3-ей армией генерал от кавалерии Александр Петрович Тормасов уступил ему командование, поскольку Чичагов был старше его в чине (полный адмирал примерно соответствовал званию фельдмаршала), и, кроме того, именно этого хотел император Александр I, который возлагал особые надежды на военный талан Павла Васильевича. Ну, а Александр Петрович был переведен в штаб Кутузова, с которым у него были самые дружеские отношения. Позже генерал Тормасов еще проявит себя как храбрый и талантливый командир во время сражения под Красным.

И, следует заметить, ожидания государя полностью оправдались: дав армии небольшой отдых, Чичагов сразу же перешел к активным действиям. 23 сентября все силы 3-ей армии были приведены в боевую готовность, а на следующий день адмирал приказал выступать против австрийцев Шварценберга и саксонцев Ренье, которые расположились возле Брест-Литовска.

8 октября конный авангард, которым командовал генерал Ламберт, разбил передовые посты неприятеля у Шербина и уже собирался двигаться дальше, однако получил приказ дожидаться подхода основных сил. Графа Ламберта можно было понять: в произошедшем 17 августа арьергардном бою под Пружанами австрийцам и саксонцам был окружен его отряд, и хотя он прорвал блокаду без особенных потерь для себя, одно русское орудие неприятель все-таки захватил. Когда Ламберт узнал об этом, он сказал "за эту пушку они мне дорого заплатят". Поэтому-то горячий генерал так и рвался отомстить неприятелю.

генерал Ламберт

Чичагов, однако не разделял его стремлений — он понимал, что на 40-тысячное войско следует наступать силами всей армии. И поскольку генерал Ламберт расположил свои войска на расстоянии пушечного выстрела от позиции неприятеля, Чичагов очень торопился на выручку своего авангарда — противник мог контратаковать каждую минуту. И вот 11 октября, когда армия наконец-то приблизилась к Щербину, колонна правого крыла русских войск под командованием генерала графа Ламберта и князя Щербатова двинулись вперед на неприятельские позиции. Но Шварценберг и Ренье опасаясь, что русские стремительной атакой загонят их в болото рядом с рекой Буг, оставили занимаемые позиции и начали отходить за его приток — реку Лесну.

Итак, противник не принял решительного сражения, как на то рассчитывал Павел Васильевич, ограничившись вместо этого артиллерийской канонадой с левого берега Лесны. Преследование противника вновь поручили отряду графа Ламберта, который переправился вслед за ним через реку у Вистича и нанес отступающим несколько чувствительных ударов, взяв при этом в плен около пятидесяти солдат и офицеров. Чичагов же не смог присоединиться к нему, поскольку вся армия из-за разрушенных неприятелем мостов не смогла переправится. Адмирал отложил форсирование Лесны на следующий день, дав тем самым возможность противнику беспрепятственно отойти аж за границу в Варшавское герцогство, что после ставили ему в вину. На самом деле Павел Васильевич поступил правильно: переправа через броды все равно заняла бы много времени и противник так и так успел бы уйти, а его солдаты были бы утомлены после подобного мероприятия.

Переправившись наконец через Лесну, Чичагов выделили из своей армии корпус в 25 тысяч человек под командованием генерала Остен-Сакена, который должен был защищать фланги от возможных контратак со стороны Ренье и Шварценберга, а сам, захватив Брест-Литовский со всеми его провиантскими магазинами и складами боеприпасов, 27 сентября двинулся на Минск. Узнав об этом, противник попытался атаковать его войска с тыла обойдя заслоны Остен-Сакена. Однако опытный генерал, чья карьера начиналась еще в Щвейцарском походе Суворова, разгадал замысел Шварценберга. Он атаковал войска Ренье и заставил его отступить.

Шварценберг поспешил на выручку "коллеге" и совместными усилиями им удалось оттеснить отряд Остен-Сакена от Брест-Литовска, однако было уже поздно — 16 ноября Чичагов захватил Минск, а вместе с ним и все запасы продовольствия и более 2 тысяч французских раненых в госпиталях. Кроме того, войскам адмирала удалось сделать то, чего не получилось осуществить корпусу Витгенштейна — они вышли в тыл Великой Армии и перерезали ее коммуникации.

Наполеон, весьма встревоженный этим обстоятельством, приказал Шварценбергу идти к Слониму для того, чтобы позже атаковать Чичагова. Однако австрийский генерал почему-то не выполнил эту задачу. Он так и остался стоять возле Бреста, вяло отражая контратаки войск Остен-Сакена. Возможно Шварценберг понял, что компания уже проиграна французами и не хотел подвергать своих солдат напрасному риску. Но также вероятно и то, что осторожный генерал не хотел начинать наступление, имея у себя на флангах весьма боеспособный отряд противника, который лишь немногим уступал в численности его войскам.

Тем временем Чичагов получил приказ занять Борисов, поскольку Кутузов предполагал, что через реку Березину отступающие войска Наполеона будут переправляться именно там. И вот 21 ноября солдаты 3-ей армии атаковали польскую дивизию генерала Домбровского, которая отдыхала там после поражений, понесенных при осаде Бобруйска. Удар был внезапным, поляки, не проводившие никакой разведки не сумели к нему подготовится и в результате были полностью разгромлены. В бою было убито более трехсот неприятельских солдат и офицеров и около трех тысяч сдались в плен. Таким образом дивизия перестала существовать — ее немногочисленные остатки вместе с Домбровским спешно отступили на территорию Варшавского герцогства, оставив Чичагову всю артиллерию вместе с боеприпасами.

О том, как вели себя войска адмирала во время неудачного для русских сражения при Березине 23-29 ноября мы расскажем в другом месте. Сейчас же следует отметить, что и здесь адмирал действовал весьма грамотно, а обвинение в том, что якобы он из-за своей бездарности упустил отступающие войска Наполеона, выдвинутые против него Кутузовым, совершенно безосновательны. В этом был виноват в основном сам главнокомандующий, чья медлительность привела к провалу в общем-то достаточно продуманного плана окружения французов. Есть также мнение, что Кутузов, который, увы, был весьма завистлив и злопамятен, не мог простить Чичагову того, что именно он был назначен его приемником для командования Дунайской армией, поэтому при Березине сознательно "подставил" своего недруга.

После переправы французов через Березину именно Чичагов начал их преследование и, внезапно обрушившись со своими войсками на Вильно, где отдыхали отступавшие войска Наполеона, 11 декабря русские с налета взяли город, захватив около 15 тысяч пленных, а также последние склады с продовольствием, что оставались у французов на территории Российской империи. Ошеломленным, голодным и почти безоружным французам пришлось спешно отступать в Варшавское герцогство. 18 декабря туда переместилась и армия Чичагова, ставшая таким образом первым русским войсковым соединением, перешедшим в этой войне границу России.

Что касается Шварценберга, то он вместе с Ренье покинул пределы нашей страны еще раньше. Узнав о сражении при Березине австрийский генерал спешно отступил к Варшаве, а Ренье последовал за ним. 14 декабря оба корпуса перешли границу, однако после их пути были различны — если Ренье отправился на соединение с остатками Великой Армии, то Шварценберг ушел в Австрию, которая вскоре заявила о разрыве с Наполеоном. Таким образом, недавний противник русских сделался нашим союзником.

Подводя итоги "странной" войны на юге России, следует отметить, что действия 3-ей армии, оттянувшей на себя сильные резервы Наполеона и в итоге перерезавший коммуникации французов, были весьма успешны. Русские войска выполнили все поставленные перед ними задачи, и, главное, не понесли при этом ни одного поражения. Таким образом, следует признать, что их вклад в победу над Наполеоном был весьма и весьма значителен.