*305. Вторая мировая война-3

[Геродиан]

https://scepsis.net/authors/id_123.html
Габриэль Городецкий — профессор истории, директор Каммингсовского Центра по изучению России и Восточной Европы Тель-Авивского университета. В настоящее время приглашенный сотрудник Сент-Антони-Колледжа Оксфордского университета. В 1979-80 гг. работал в Оксфордском университете, а в 1986-87 гг. — в Центре Вильсона в Вашингтоне. В 1986-93 гг. Городецкий был научным советником Штабного колледжа Сил Обороны Израиля. Автор книг: «Хрупкий мир: англо-советские отношения в 1924-27 гг.», «Миссия Криппса в Москве. 1940-1942» (Кембридж Юниверсити Пресс), «Советская внешняя политика с 1917 по 1991 гг. Ретроспектива», «Криппс и Черчилль: Дневник и документы британского посла в Москве» (Фрэнк Кэсс), «Миф “Ледокола”», «Роковой самообман: Сталин и нападение Германии на Советский Союз», а также многочисленных статей о советской внешней политике и по истории второй мировой войны. В настоящее время работает над трехтомным трудом «Великий Союз во второй мировой войне: пересмотренная история».

[Габриэль Городецкий]

https://scepsis.net/library/id_441.html
Все нации вскормлены мифами, но политические системы, порожденные революциями, буквально упиваются ими. Символы французской и американской революций до сих пор освящают политические системы этих стран. В России, в рамках официально созданного культа Великой Отечественной войны, была сформулирована и развита конформистская версия ее истории. В течение полувека созданная официозом память о войне была одной из серьезнейших сил, объединяющих и цементирующих российское общество. Она не была направлена ни на фиксирование событий прошлого для потомков, ни на увековечение памяти павших. Первоначально были забыты грехи Сталина - воспевался лишь его вклад в Победу. Позже это было использовано Коммунистической партией в попытке создать представление о национальном единстве, сложившемся под воздействием героического опыта войны.

Коллективную память, травмированную войной, поставили на службу идеологии - и не важно, что это не всегда делалось с умыслом. История войны в результате превратилась в некую причудливую смесь, где были и правда, и ложь, а зияющие пустоты скрывали истину от целых поколений. Особенно пострадало от руки историков освещение событий, которые привели к катастрофическому для Советского Союза началу войны.

История Великой Отечественной войны, ставшей неприкосновенной святыней, оказалась последней из того, что было подвергнуто пересмотру после распада Советского Союза. Было бы, разумеется, более правильным с точки зрения нравственности, если бы мертвых оставили в покое, и какое-то время не тревожили бы память о Великой Отечественной войне. К сожалению, однако, бурный переходный период породил поколение иконоборцев-ниспровергателей мифов. Результатом их действий становится столь же искаженная и политизированная версия истории Великой Отечественной войны. Бывшие 'белые пятна' ныне заполняются набором лжи, тенденциозными подборками фактов, которые общественность склонна принимать за истину.

Возможно, тем не менее, что разрушение культа Великой Отечественной войны приведет к положительному побочному результату. Расчищается путь к появлению настоящей памяти, познанию неподдельной правды. Я приехал в Оксфорд с целью заняться во время академического отпуска завершением своей крупной работы - переработкой истории Великого союза времен второй мировой войны. Однако мое внимание привлек шумный прием, который был оказан в России 'Ледоколу'. С В. Резуном ('Суворовым') я скрещивал мечи постоянно с 1985 г., когда он впервые обнародовал в Париже свои нелепые писания. В обстановке, когда российские военные историки и историки дипломатии не давали Резуну сколько-нибудь серьезных ответов, я счел своей жизненно важной задачей дать подробное и объективное описание критических событий 1939-1941 гг. Надеюсь, что результат моих трудов, венец пятнадцатилетних исследований этого периода, даст читателю возможность сориентироваться во всем разнообразии фактов прошлого, увидеть их именно такими, какими они были, прежде чем составить собственное мнение об истории.

Друзья и коллеги помогали в моей напряженной работе над рукописью. Генерал Дмитрий Волкогонов оказывал неограниченную поддержку в ходе моих бесконечных поисков новой информации и материалов. Доктор Лев Безыменский из 'Нового времени' был бесценным источником информации, критических замечаний и помощи. Я хочу выразить особую благодарность доктору Игорю Лебедеву, директору Историко-Документального Управления Министерства иностранных дел Российской Федерации, позволившему мне изучить соответствующие материалы, без чего было бы невозможно разобраться в чрезвычайно сложной дипломатической обстановке кануна войны. Генерал-майор В.А. Золотарев, начальник Института военной истории, и капитан I ранга В.Н. Вартанов любезно разрешили мне ознакомиться с их еще не опубликованными трудами, касающимися этого периода. Постоянную помощь мне оказывал мой старый друг профессор Джон Эриксон, являющийся общепризнанным специалистом по советским военным проблемам кануна войны. Он внимательно прочитал текст, и мне принесли большую пользу несколько весьма поучительных бесед с ним. Подполковник Дэвид М. Гланц из Форта Ливенворт (Канзас), чьи высокопрофессиональные труды по этому периоду послужили для меня источником вдохновения, любезно разрешил мне воспроизвести ряд карт, составленных им для своих работ по советской военной истории. Генерал Шимон Наве, эксперт по советским военным доктринам, помог мне сориентироваться в наиболее сложных нововведениях в этой области, исходивших в 30-е годы от В.К. Триандафиллова и М.Н. Тухачевского; он помог мне и в некоторых вопросах, где требовались очень специальные экспертные познания.

Особую благодарность я приношу сотрудникам Сент-Антони-Колледжа в Оксфорде Аверэху Макдональду, бывшему политическому редактору 'Таймс', и моим друзьям, профессорам Тимоти Гартону Эшу и Гарри Шукману, за их замечания и поддержку. Я признателен также лорду Ральфу Дарендорфу, ректору колледжа, и членам совета колледжа за интерес, проявленный ими к моей работе, и за благожелательную атмосферу, которая оказалась чрезвычайно благотворной. Доктор Зара Стайнер из Кембриджского университета прочитала рукопись, и ее предложения послужили существенному улучшению книги. Сэр Морис Шок, ректор Линкольн-Колледжа Оксфордского университета, был столь любезен, что разрешил мне работать с личными документами и дневником сэра Стаффорда Криппса, британского посла в Москве накануне войны, которые хранятся у него; его познания в области британской политики этого периода оказались для меня очень ценными. Я выражаю далее личную благодарность доктору Петре Маркан-Бигмен, которая, не жалея сил, помогала мне в исследовании немецкого аспекта событий. Большое содействие в работе мне оказали доктор Бьянка Пьетров-Энкер из Тюбингенского университета, профессора Шуламит и Александр Волков из Тель-Авивского университета. Особо теплую личную благодарность хотелось бы выразить доктору Борису Морозову, моему коллеге по Центру Каммингса в Тель-Авивском университете, который приложил значительные усилия, чтобы помочь мне в трудоемких поисках соответствующих материалов и их оценке. Мне хотелось бы также выразить свою признательность доктору Вере Каплан за помощь в подготовке русской редакции текста к опубликованию.

И, наконец, хотелось бы сказать о том, как вдохновляли меня частые поездки в Россию в ходе моей работы над рукописью. Муза истории всегда здесь была со мной, где бы я не был - шел ли к Кремлю с его возвышающимися над горизонтом башнями, окутанным драгоценным сиянием, - стоял ли на берегу реки Москвы в парке имени Горького, прогуливался ли по Тверскому бульвару; наслаждался ли видом величественных дворцов вдоль каналов Санкт-Петербурга или бродил в березовых рощах Царского Села, шумящих у ворот Екатерининского дворца.

Габриэль Городецкий,
Колледж Сент-Антони
Оксфордский университет,
лето 1994 г.

[Габриэль Городецкий]

https://scepsis.net/library/id_442.html
Полемика
Немногие события оказали такое влияние на ход второй мировой войны и ее последствия, как план «Барбаросса». Истории его возникновения посвящено немало исследований, однако изменения политического климата вызывают трансформации взглядов и оценок ученых. Согласно традиционному взгляду, Германия стремилась под влиянием экономических, расовых и территориальных интересов установить гегемонию в Центральной Европе. Противоположная интерпретация видит причину войны в претворении замыслов, изложенных Гитлером в книге «Майн Кампф». Третья точка зрения объясняет действия немцев «демонической» природой Гитлера. Идеологизированные интерпретации либо рассматривают план «Барбаросса» с марксистских позиций, объясняя его экономическими причинами, либо считают его логическим итогом непримиримых противоречий между фашизмом и коммунизмом. Кроме того, ряд историков объясняет кампанию на Востоке внутренней борьбой между армией, традиционным истеблишментом и нацистской партией.

Дискуссии приняли неожиданное направление весной 1985 года, когда мало известный до той поры «Виктор Суворов» поместил в издаваемой в Париже газете русских эмигрантов «Русская мысль» сенсационную статью. Суворов избрал интеллектуальный орган белоэмигрантов, чтобы начать крестовый поход против святая святых русской истории — Великой Отечественной войны. Автор изобразил Советский Союз не жертвой, а виновником войны, утверждая, что в июле 1941 года Сталин был готов к неожиданному нападению на нацистскую Германию, а Гитлер лишь опередил его.

Опубликованная затем в английском журнале статья не вызвала здесь большого интереса и была забыта[1]. Вряд ли выступление Суворова было бы серьезно воспринято в академических кругах, если бы оно не совпало по времени со «спором историков» — бурными дебатами о характере и ходе развития немецкой истории и природе германского национализма. Признание в Германии его взглядов — в основном по политическим соображениям — вдохновило автора на изложение их в виде книги[2].

Книга с незначительными поправками и изменениями была в конце концов издана на русском языке, будучи перед этим опубликованной в Польше, где ее провозгласили историческим шедевром. Как же поляки могли не приветствовать русского офицера военной разведки, ублажившего своей книгой их националистические чувства? Заключенный между Польшей и Германией пакт о ненападении был забыт, так же как и упорный отказ поляков от реальных мер по обеспечению безопасности во время роковых переговоров летом 1939 года. Высказанное Суворовым упоение своим успехом в Польше лучше всего свидетельствует о том, как его книга воздействует на национальные чувства в различных странах. Его слова производят неприятное ощущение: «Я чувствую себя великолепно. Я попал в совершенно необычную атмосферу. Меня узнают на улице, дарят цветы. Вчера полиция сдерживала напор читателей, которые хотели получить автограф на книге. Попасть в такую ситуацию приятно каждому»[3].

Последним достижением Суворова является следующая книга под названием «День-M», в которой на Советский Союз возлагается ответственность не только за вторжение немцев в Россию, но и за развязывание второй мировой войны. Война, по его мнению, была вызвана советскими мероприятиями по мобилизации, систематически проводившимися с лета 1939 года. «Сталин это понимал, — утверждает Суворов, — и сознательно отдал приказ о тайной мобилизации 19 августа 1939 года. С этого дня при любом развитии событий войну уже остановить было нельзя. ТОЧНЫЙ ДЕНЬ, КОГДА СТАЛИН НАЧАЛ ВТОРУЮ МИРОВУЮ ВОЙНУ — ЭТО 19 АВГУСТА 1939 ГОДА»[4].

Однако еще до того, как Суворов вторгся в «спор историков», русский мотив стал основным в проходящих дебатах. Профессор Нольте отказался считать нацизм необычным и не имеющим оправданий явлением, ссылаясь на существование «азиатских» прецедентов, например, резня армян в 1915 г., и особенно «классовые убийства», совершенные большевиками, и искоренение Сталиным целых групп населения. Нольте утверждал далее, что жестокость Гитлера была вызвана естественным страхом перед Советским Союзом и осведомленностью о демонических методах Сталина. Кроме того, рассуждал теперь Нольте, если Гитлер искренне верил в угрозу, исходящую от евреев, не было ли вполне логичным для него двинуться на Восток, где существовала большая концентрация еврейского населения, и ликвидировать эту грядущую опасность?[5] Следует отметить, что дебаты по этому важнейшему вопросу проводятся как в Германии, так и в России любителями, а не серьезными историками: Нольте — философ, а Суворов — разведчик.

В этих условиях идеи Суворова, полностью отвергнутые в Англии, были подхвачены в Германии и вызвали бурные споры, которые привлекли внимание известных немецких ученых[6]. Грубо говоря, аргументы Суворова привлечены для поддержки утверждений Нольте о рациональности и обоснованности политического курса нацистской Германии. Если Сталин действительно намеревался «освободить» Центральную Европу, то решение Гитлера воевать с Россией не может более рассматриваться как выполнение идеологических замыслов, содержавшихся в книге «Майн Кампф», и считаться стратегическим безрассудством или откровенно агрессивным актом. Наоборот, война Гитлера в Европе превращается в «превентивную войну», оправданную с точки зрения традиционных германских геополитических интересов и угрозы, которую представлял для Германии и цивилизованного западного мира отвратительный сталинский режим. Таким образом, парадокс заключался в том, что книги Суворова, цель которых прежде всего заключалась в том, чтобы поднять на Западе тревогу относительно коммунистической России и подорвать процесс разрядки, были использованы для оправдания нацизма.

Горя желанием опрокинуть все «советское», Суворов проявляет неразборчивость в средствах, то потакая польскому национализму, то реабилитируя нацизм. Фактически вся теоретическая база Суворова непосредственно почерпнута из тех необоснованных посылок, которые изложил Гитлер перед своими генералами 22 июня 1941 года накануне войны:

«...теперь наступил момент, когда выжидательная политика является не только грехом, но и преступлением, нарушающим интересы германского народа, а следовательно, и всей Европы. Сейчас приблизительно 160 русских дивизий находятся на нашей границе. В течение ряда недель происходили непрерывные нарушения этой границы, причем не только на нашей территории, но и на крайнем севере Европы и Румынии. Советские летчики развлекались тем, что не признавали границ, очевидно, чтобы нам доказать таким образом, что они считают себя уже хозяевами этих территорий. Ночью 18 июня русские патрули снова проникли на германскую территорию и были оттеснены лишь после продолжительной перестрелки[7].

Документы германской разведки, цитируемые далее в этой книге, определенно свидетельствуют о том, что развертывание советских войск носило оборонительный характер и не представляло никакой опасности для вермахта[8].

Далее Суворов делает безапелляционное заявление о том, что судьба нейтральных стран полностью зависела от прихоти Сталина, в то время как Гитлер играл роль пассивного наблюдателя. Нет смысла говорить, что если бы аргументы Суворова подтверждались объективными фактами, история развивалась бы совершенно иным путем. Утверждение о том, что нацистская Германия «имеет больше оснований считаться нейтральной в 1939—1940 годах», является абсурдным[9]. Также безосновательно заявление, что глава советской военной разведки генерал Голиков не был наказан Сталиным за приниженные данные о наращивании германских вооруженных сил 21 июня, так как он «докладывал Сталину правду. Гитлер действительно к войне против Советского Союза не готовился»[10].

Влияние идей Суворова не стоит недооценивать. Метаморфозы, которые претерпела в последние годы немецкая историография войны на Востоке, поразительны. Покойный профессор Хильгрубер, один из ведущих немецких историков, неожиданно заговорил об угрозе, которую Советский Союз представлял для Германии в 1941 году, хотя в 1965 году, пользуясь теми же самыми источниками, он рисовал образ индифферентного Сталина, стремящегося умиротворить Гитлера, до самого начала войны перевыполняя советские обязательства перед Германией[11]. В книге под названием «Война Сталина» австрийский профессор Эрнст Топич утверждает, что, концентрируя внимание на агрессивных действиях Гитлера, — особенно нападении на Советский Союз, — мы просмотрели истинного преступника — Сталина. Вторая мировая война, утверждает Топич, «была по сути дела нападением Советского Союза на западные демократии, а Германии... отводилась роль лишь военного заместителя»[12].

Еще более настораживает тот факт, что Суворов фактически подтверждает мысли, выраженные недавно Иоахимом Хофманом в официальной германской военной истории второй мировой войны. Немецкие историки во Фрейбурге, показав исключительно высокий уровень профессионализма в изучении немецких материалов, не смогли преодолеть разногласия относительно политического аспекта войны на Востоке. Это заставило их прибегнуть к необычной практике и произвести на свет две диаметрально противоположных версии происхождения плана «Барбаросса». Профессор Мессершмидт придерживался традиционных взглядов, Хофман же фактически солидаризировался с Суворовым, говоря об исходящей от Советского Союза стратегической угрозе, которая не могла не убедить Гитлера, что июнь 1941 года — последняя возможная дата начала превентивной войны[13].

Общим для Хофмана и Топича, как и для данных дебатов вообще, является неспособность представить новые доказательства для обоснования приводимых ими голословных утверждений. Пока что дебаты вызвали серьезные возражения в основном по поводу военного аспекта теории. Однако они также не были последовательными, и позиции Суворова не были поколеблены. Дискуссии совершенно не касались политических и дипломатических структур, в рамках которых принимались военные решения. Изучение военных аспектов проблемы, в основном ограниченное теоретическим рассмотрением советской внешней политики накануне войны, свидетельствует о сильной идеологической предвзятости участников[14].

Серьезным пробелом большинства историков, изучающих военные и дипломатические вопросы, является неспособность рассматривать различные аспекты под единым углом зрения. Это особенно ярко бросается в глаза, когда речь заходит о руководстве Сталина. Почти никто не отрицает, что работа Генштаба, Коминтерна, Центрального Комитета и Наркоминдела сводилась воедино в Кремле. Хотя наверху допускалась относительная свобода мнений, учитывались различные альтернативные предложения, окончательной, последней инстанцией всегда был Сталин. С середины мая 1941 года Сталин даже формально стал первым человеком страны, заняв пост председателя Совета народных комиссаров; в этой должности он осуществлял всестороннее руководство как в военных, так и в дипломатических вопросах. Не следует доводить дело «до абсурда» и полагать, что по утрам Сталин рассматривал военную доктрину, после обеда обсуждал вопросы дипломатии, а вечерами погружался во внутриполитические проблемы. Все эти вопросы были тесно взаимосвязаны.

Приведем в качестве примера предложение Жукова от 15 мая 1941 года о контрнаступлении с целью предотвращения концентрации германских войск на границе с Советским Союзом. Сталин должен был рассматривать этот вопрос, увязывая его с разговорами о грядущей советско-германской войне и таинственном полете Рудольфа Гесса в Англию несколькими днями ранее, с учетом поражений английской армии на Балканах и в Северной Африке, а также подписанного незадолго до этого Пакта о нейтралитете с Японией. Все эти факторы увязывались воедино, и на основании их Кремль принимал решения. Поэтому очень важно постараться понять настроение людей того периода и не судить о них с позиций сегодняшнего дня. Нельзя упускать из виду драматизм событий, полных неопределенности, когда недоверие, предвзятые мнения и слухи оказывались сильнее десятков дивизий, развертываемых на фронтах.

Другим фактором, ограничивающим объективное суждение, является тенденция рассматривать тот или иной эпизод лишь с точки зрения советско-германских отношений, не учитывая отношений Советского Союза с Англией, что важно для правильной оценки событий. Акцент на теоретических основах и идеологических корнях конфликта увел дебаты далеко в сторону от действительных событий, приведших к войне на Востоке.

Невозвращенцы становятся историками
Ни ошеломляющие гипотезы Суворова, ни свидетельства в их поддержку сами по себе не являются откровением[15]. Именно принадлежность Суворова к ГРУ (советской военной разведке) придала его аргументам вес и достоверность. Поэтому прежде чем обсуждать проблему, необходимо сказать несколько слов о феномене «Суворова». Теперь известно, что Виктор Суворов — псевдоним Владимира Богдановича Резуна, капитана ГРУ, попросившего политическое убежище в Англии в июне 1978 года. Романтический и таинственный ореол, окружавший Суворова, усилен его издателями, которые акцентировали внимание западного читателя на том факте, что Москва вынесла ему смертный приговор и поэтому его настоящее имя и местонахождение являются большим секретом. Самому Суворову льстит этот романтический ореол: «Это на самом деле совершенно потрясающее чувство освобождения. Я знаю, что я мертв, поэтому у меня нет никаких проблем. Каждое новое утро я встречаю благодарностью Богу и судьбе за то, что мне подарено еще одно утро. Господи, как это прекрасно. Я должен был 14 лет назад уже быть в ящике, а я все еще живу»[16].

Никто из ученых, увлеченных теориями Суворова, не счел за должное осведомиться о его мотивах или усомниться в достоверности полученной от перебежчика информации. Ведущие специалисты по вопросам разведки утверждают, что перебежчикам, как правило, трудно расстаться с секретами, и поэтому они находятся под сильным эмоциональным давлением. Им мало доверяют, и они знают, что когда от них получат всю необходимую информацию, они станут не нужны. Единственное, что им остается, это «отдалять тот ужасный день, когда с ними будет покончено, когда они будут выжаты, как лимон, дело их жизни закончится, а они станут чужими в свободной, но непонятной им стране». Предусмотрительный перебежчик преувеличивает свою роль в советской разведке, намекая на доступ к досье и архивам, которых он никогда не видел, или утверждая, что знает о чем-то из первых рук и имеет нужных знакомых. Такие личности, как правило, выступают с весьма спекулятивными и потому сенсационными заявлениями, привлекающими внимание читателя, хотя на самом деле они чаще всего были всего-навсего мелкими функционерами, не посвященными в процесс принятия Кремлем решений. Их информация зачастую черпается из сплетен, распространяемых их коллегами по работе[17].

Суворов пошел по стопам тех перебежчиков, которые даже во время войны пытались добиться признания и внимания с помощью дезинформации. Леон Гельфанд, оставшийся в Риме в 1940 году, проинформировал англичан, что «Сталин с 1933 года добивался заключения соглашения с Гитлером»[18]. Таким образом, Суворов не является исключением. После своего бегства он опубликовал несколько книг о советской военной разведке и своей собственной работе[19]. Однако можно с уверенностью сказать, что он имел весьма ограниченный доступ к секретной информации во время своей непродолжительной службы в военной разведке в качестве младшего офицера, а затем краткого пребывания в Генштабе.

Стало знамением времени, что такие люди, как Резун, ранее пользовавшиеся привилегиями, полагающимися «номенклатуре», стремятся в заново родившейся России быть приравненными к истинным диссидентам и критикам режима, как например, Андрей Сахаров — людям, дорого заплатившим за свои убеждения. Суворов предал систему, и его действия, естественно, заставляют поставить вопрос о моральной чистоплотности личности. Чтобы опровергнуть какие-либо обвинения в предательстве, Суворов рассказывает о себе в приукрашенных тонах: «Я уже полностью отдавал тогда себе отчет, что у этого режима нет никакого будущего. Я понимал, что он рухнет. С другой стороны, я был фанатически влюблен в армию, в оружие, в сильные, мощные организации, такие, например, как ГРУ. И я гордился тем, что я офицер. Это шло параллельно. Я ненавижу режим и страшно люблю армию»[20]. Как мы вскоре увидим, вольное обращение с источниками стало его товарным знаком. Отягощать себя доказательствами — занятие для него совершенно чуждое. Перебежчики, чтобы удержать интерес к себе, часто используют свои знания для пропаганды политических идей своих новых работодателей. Подобно Кривицкому и другим перебежчикам 30-х годов, работы Суворова сильно окрашены политическими и идеологическими предрассудками, имеющими цель разжечь «военный психоз» и предостеречь общественное мнение Запада от возобновления разрядки[21]. Книга Суворова написана в процветающем жанре заговорщицкой психологии. Она внушает читателю, что значимые события нельзя объяснить обычными категориями; теория заговора, или заговорщический менталитет превосходит ординарные свидетельства. Заговорщицкая психология, или «история, рассказанная в виде народного мифа»[22], исключительно действенна во время перехода от тоталитаризма к демократии. Теория заговора в том или ином обличии легко завоевывает умы и не воспринимает опровержения, с особой силой она проявляется при объяснении ключевых моментов истории, насыщенных информацией и фактами, и тем самым подверженных постоянным ревизиям.

Период между началом второй мировой войны и немецким вторжением в Россию представляет собой особо благодатную почву для теории заговора, поскольку он включает в себя основополагающие мифы, такие, как договор между Риббентропом и Молотовым, полет Рудольфа Гесса в Англию и предупреждение, направленное Черчиллем Сталину. Суворов правильно понимает, что самые старые, заскорузлые теории заговора живут дольше других. Они воскрешаются, едва успев стереться из памяти, имитируя истину, а на деле скрывая ее новыми нагромождениями лжи. Теория заговора, будучи исключительно привлекательной для обывателей, пропагандирует мифы, преднамеренно и настойчиво скрывает истину, упрощая сложные ситуации. Это особенно применимо к России, где период 1939—1941 гг. оставался еще несколько лет назад «белым пятном» в советской историографии. Суворов не удосужился изучить появившиеся в изобилии новые материалы, так как правильно рассчитал, что идеи, внушенные с помощью теории заговора, сильнее фактов.

Кто на кого собирался нападать в июне 1941 года?
Почти полное отсутствие данных о намерениях и стратегии Сталина накануне войны заставляет нас или приписывать ему заговор сомнительного свойства, или согласиться с Черчиллем, объявив Сталина и его генералов «полностью обведенными вокруг пальца неудачниками второй мировой войны в вопросах стратегии, политики, предвидения и компетенции»[23]. Вскоре после смерти Сталина появились немногочисленные свидетельства, в основном советских армейских кругов. Маршалы, воспользовавшись своим влиятельным положением после прихода к власти Хрущева, отмежевались от ответственности за катастрофические события 22 июня и взвалили всю вину на Сталина. Но даже тогда в многочисленных военных мемуарах, появившихся в виде книг и статей, развертывание советских войск рассматривалось в качестве оборонительной меры[24].

Отсутствие фактов завело в тупик большинство западных историков, включая ведущих экспертов по советской военной политике, например, Джона Эриксона, которые стремились найти рациональное объяснение политике Сталина в последние месяцы перед немецким вторжением. В своем замечательном исследовании «Путь к Сталинграду» Эриксону пришлось ограничиться следующим личным предположением:

«Вплоть до апреля 1941 года политика Сталина все же была в определенной степени осмысленной ... Слабость Советского Союза — хотя Сталин никогда бы это не признал — требовала проведения политики частичного умиротворения и до самого последнего времени она давала отличные плоды. Однако кризис, связанный с событиями на Балканах, знаменует собой поворотный пункт в советско-германских отношениях, который вынудил Сталина целиком перейти к политике умиротворения, и такое поведение трудно объяснить»[25].

Другая широко распространенная версия, — также весьма гипотетическая, — опирается на хорошо известный теперь факт, что в распоряжении Сталина находились точные разведывательные данные о развертывании и намерениях немецких войск, полученные из различных источников[26]. Полагают, что военная оценка разведданных принизила их значение, полностью поддержав концепцию Сталина о том, что Англия пытается вызвать кризис в советско-германских отношениях, распространяя слухи о наращивании войск на границе[27]. И тем не менее мы по-прежнему плутаем во тьме, пытаясь понять, как Сталин истолковал и использовал эти разведданные.

Где-то посередине находится версия, до сих пор весьма скупо подкрепленная данными, которая объясняет катастрофу начальных этапов войны политическим параличом, который разбил Сталина, когда он понял, что война с Германией действительно неизбежна. Принимаемые им беспорядочные полумеры, которые Суворов ошибочно расценил как тайную подготовку вооруженных сил к наступлению, отражали тревогу и неуверенность, демонстрируя признание опасности, а также понимание, что у него нет возможности ликвидировать ее. Но даже такая внешне объективная интерпретация зачастую объясняет плохое понимание Сталиным ситуации «коммунистической логикой», явное противоречие, выхолащивающее в его действиях здравый смысл[28].

Отсутствие бесспорных данных, а также расхождения в различных мемуарах, вышедших в свет в России, создали вакуум, который удачно заполнили теории Суворова. Единственное преимущество, которым он, по его словам, обладает перед другими западными историками: непосредственное знание советских сил безопасности и опыт работы в них. Удивляет высокомерие, с которым Суворов отметает архивный материал и полагается только на мемуарную литературу. Он с готовностью признает, что «немного поработал в архивах Министерства Обороны СССР», но «совершенно сознательно архивные материалы почти не использую»[29]. В ответ на мои возражения по этому вопросу Суворов утверждал, что сверил свою информацию «с секретными советскими источниками». Отказ от использования архивов объясняется тем, что в них, очевидно, не содержалось такого материала. Нет оснований не доверять Дмитрию Волкогонову, который, будучи членом комиссии, работающей с секретными документами Политбюро, удостоверяет, что ему попадались документы по соглашению Риббентропа-Молотова и Катынской бойне, но не было документов, свидетельствовавших о воинственных намерениях Сталина в отношении Германии[30]. Было бы наивно полагать, что такую гигантскую операцию можно было провести без соответствующего планирования и подготовительной работы и без каких-либо документальных свидетельств.

С наступлением «гласности» появилось огромное количество новых материалов, проливающих свет на события, приведшие к войне. А ведь еще в 1990 году отрицалось даже само существование секретных протоколов к пакту Риббентропа-Молотова[31]. Уверенный в своей правоте, Суворов не удосужился сверить свои работы с имеющимся новым обширным материалом или как-то отреагировать на него. Он отмечает факты, не согласующиеся с его концепцией, приписывая их вызывающим всеобщую ненависть «коммунистическим историкам».

Не следует забывать, что аргументы Суворова были придуманы, когда советский режим еще прочно держался. Переход от подавления к свободе, сопровождаемый полным осуждением прошлого, заставил советских историков мучительно бросаться из одной крайности в другую. Достижение национального уважения и восстановление международного признания зависят прежде всего от способности объективно оценивать прошлое и отвергнуть теории заговоров, которые возрождаются в «смутное время». В настоящее время Россия живет и дышит историей. Однако опасность заключается в отказе по идеологическим убеждениям от советского периода и в поисках неясных, а то и архаичных корней в имперском прошлом России. Ведь даже большевикам пришлось вскоре после войны разбираться с царским наследием. Несмотря на попытки порвать все связи с прошлым и достичь утопии, Ленину и Сталину все более приходилось считаться с национальными интересами страны. На место чисто идеологических догм пришла ответственность перед государством, и историки должны внимательно изучать взаимозависимость между ними.

«Ледокол» стал первой попыткой Суворова обуздать историю и использовать ее в своих политических и идеологических интересах. Рассчитывая на западных читателей, Суворов построил свою аргументацию на грубых идеологических постулатах. Он стремился показать, что внешняя политика Советского Союза целиком определялась идеологией и следовала марксистским догмам, которые всегда имели целью мировую революцию. Суворов не принимал в расчет национальные интересы, которым следовало советское руководство накануне войны. На протяжении всей книги он размахивает жупелом коммунизма, как красной тряпкой перед быком; этим методом пользовались еще историки периода «холодной войны», пугая Запад тем, что «красные у нас под кроватью». В «Ледоколе» Суворов прибегает к такой же тактике, играя на понятном отвращении русского народа к режиму, принесшему ему так много страданий.

Россия как агрессор во второй мировой войне
Развернувшиеся дебаты имеют огромное значение, вращаясь вокруг вопроса об особом характере советского внешнеполитического курса. Суворов использует на все 100% дезинформацию и пропаганду времен «холодной войны», когда писали о наличии грандиозного плана Советов, основанного на революционном предвидении Лениным неизбежности «империалистической войны», в которой Советский Союз не примет участия. Эта война истощит капиталистический мир и явится катализатором мировой революционной ситуации. Эта пропагандистская кампания утверждала, что целенаправленная и последовательная политика Советского Союза на создание мирных условий для завершения экономического, промышленного и военного возрождения после революции 1917 года, была ему необходима, чтобы осуществить территориальную экспансию в Восточной Европе в конце второй мировой войны. Такой подход позволяет сторонникам этой точки зрения сделать вывод, что предпринятые Англией в 1939 году попытки создать действенный антигерманский союз были обречены на провал. Суворов утверждает, не приводя серьезных аргументов, что еще в 1927 году Сталин пытался разжечь империалистическую войну, поощряя забастовочное движение в капиталистических странах и поддерживая международную нестабильность.

Таким образом, Суворов пытается представить агрессивным ключевое направление советской внешней политики, которое единодушно рассматривается, как оборонительное. Читателя пытаются убедить в том, что Сталин еще в 20-х годах замысливал «освободительные войны» (термин, используемый автором для характеристики советской политики в Чехословакии в 1968 году и спроецированный им на 30—40-е годы)[32].

Концепция Суворова целиком построена на определении стратегических намерений Сталина и основана на выборочных и неубедительных свидетельствах. Она выводится из изучения характера мобилизации и развертывания советских войск весной 1941 года, когда, по его утверждению, велась систематическая подготовка к нападению на Германию. Настоящей сенсацией является утверждение Суворова о том, что на 6 июля планировалась операция «Гроза» — нападение на Германию[33]. К такому выводу Суворов пришел на основе весьма произвольного толкования двух, очевидно, тесно связанных между собой событий. Первое — стремительное, неожиданное и скрытое выдвижение Красной Армии к границам, которое он рассматривает, как развертывание для наступления, и второе—публикация Сталиным, казалось бы, «невразумительного» заявления ТАСС от 13 июня, в котором опровергались слухи о предстоящем столкновении между Советским Союзом и Германией. Суворов настойчиво подводит к ложному выводу о том, что приказ о наступлении был окончательно дан «12—15 июня», и тесно связывает его с опубликованием заявления ТАСС. Итак, 13 июня становится одной «из самых важных дат советской истории. По своему значению она, конечно, гораздо важнее, чем 22 июня 1941 года»[34].

Это утверждение Суворова зиждется на еще более шатком основании, подкрепленном в книге «День-М» неуклюжими доводами. Он отмечает, что за 19 дней до начала агрессии Сталин принял принципиальное решение мобилизовать в ряды армии высший эшелон «номенклатуры». М + 19(19 дней после мобилизации) было не случайным сроком, утверждает Суворов, а принципиальным положением. За девятнадцать дней до вторжения в Польшу Сталин призвал в армию 4000 работников высшего партийного эшелона. Затем Суворов делает «очевидный» вывод: «Сценарий повторяется. Если от даты нового постановления отсчитать 19 дней, то как раз попадем в 6 июля 1941 года. Эту дату я называл раньше. В этот день Красная Армия должна была нанести удар по Германии и Румынии»[35].

В книге «День-M» Суворов утверждает, что Сталин не только несет ответственность за нападение Гитлера на Россию, но и является инициатором второй мировой войны. Еще в «Ледоколе» Суворов заявлял, что, не уверенный в том, что Англия и Франция будут воевать за Польшу, Сталин готовился к войне, созвав в середине августа Политбюро, на котором был решен вопрос о призыве в армию резервистов. Мобилизация насторожила Гитлера и вынудила его выступить против Польши. Суворов признает, что не видел протоколов Политбюро, но события нескольких последующих дней, по его мнению, подтверждают то, что сказал Сталин[36]. К июню 1941 года, по мере того, как мы приближались к «дню М», были уже мобилизованы 5 300 000 человек. По мнению Суворова, Сталин завершил подготовку к наступательной войне. Итак, перед читателем нарисована полная картина происходящего: «Тайная мобилизация началась 19 августа 1939 года. Поэтому День «М» — это не начало мобилизации, а только момент, когда тайная мобилизация вдруг громогласно объявляется и становится явной. День «М» — не начало мобилизации, а начало ее финального открытого этапа»[37].

Несомненно, вдохновленный успехом и пренебрегая резкой критикой ученых в его адрес, Суворов в своей новой книге теряет контроль над фактами. В то время как написанная ранее книга сохраняла определенные композиционные и научные претензии, теперь для доказательства своей правоты он приводит несущественные и едва ли связанные между собой события и теории. Так, например, он бездоказательно утверждает, что знаменитый плакат «Родина-мать зовет» и не менее знаменитая песня «Священная война» были заказаны Сталиным в конце 1940 года в преддверии агрессивной войны[38]. Такие абсурдные утверждения часто сопровождаются эффектными сравнениями событий, имеющих между собой очень мало общего.

Разительным примером этого являются воспоминания Суворова о том, как, будучи молодым офицером, он получил новые сапоги накануне вторжения в Чехословакию в 1968 году. Он приводит слова одного старика, рассказавшего, что когда его дивизия развертывалась на границе в Карпатах в 1941 году, им также выдали по новой паре сапог. Правомерна ли такая аналогия? Конечно, нет. В 1941 году солдатам выдавали новые сапоги в ожидании немецкой агрессии, а в 1968 году снабдили новыми сапогами в совершенно иных обстоятельствах для вторжения в Чехословакию[39].

Бремя доказательства
Навязывая свои аргументы, Суворов очень бесцеремонно обращается с важнейшими фактами, хотя, ничтоже сумняшеся, называет некоторых замечательных русских военных историков, как, например, Анфилова, «коммунистическими фальсификаторами»[40].

Аксиомой для Суворова, на которой зиждется вся его концепция, является уверенность в том, что Сталин готовил войну. Теория Суворова избегает сложных построений; он игнорирует запутанную международную обстановку кануна войны. Девиз Суворова, иллюстрирующий его концепцию, неотразим своей простотой: «Германский фашизм для Сталина — это инструмент. Германский фашизм — это Ледокол Революции. Германский фашизм может начать войну, а война приведет к революции. Пусть же Ледокол ломает Европу! Гитлер для Сталина — это очистительная гроза Европы. Гитлер может сделать то, что Сталину самому делать неудобно». Это положение основывается на выступлении Сталина, в котором он якобы раскрыл свои планы покончить с нацистской Германией за пять лет до прихода Гитлера к власти. В нем он поклялся разгромить фашизм, свергнуть капитализм, установить Советскую власть и освободить от рабства колонии. Суворов утверждает, что уже в 1927 году Сталин предвидел приход нацистов к власти и считал это положительным явлением: «Именно тот факт, что капиталистические правительства фашизируются, именно этот факт ведет к обострению внутреннего положения в капиталистических странах и к революционным выступлениям рабочих»[41]. Суворова не смущает то, что в своем выступлении Сталин вообще не упомянул Германию.

Концепция Суворова держится на бесконечных коротких цитатах, выхваченных из Сочинений Сталина. Большая часть приводимых Суворовым отрывков взяты из выступлений Сталина в 1927—28 гг., в последние, решающие годы его борьбы за власть. В 1927—28 гг. мощная коалиция бывших товарищей Сталина — Зиновьев, Каменев и Троцкий — обвинила его в забвении революционных принципов Ленина ради прагматизма, проявившегося в его теории «построения социализма в одной стране». Поэтому Сталину пришлось потратить много усилий, чтобы утвердиться в качестве наследника Ленина. И в это время Сталин столкнулся с внешнеполитическим кризисом, который грозил подорвать строительство «социализма в одной стране». Летом 1927 года отношения с Англией обострились до крайности, произошел разрыв отношений. Из Парижа был выдворен советский посол, а посол в Варшаве был убит. Германия вступила в Лигу Наций и подтвердила свои обязательства соблюдать Локарнские договоренности. В Москве создалось впечатление, что против Советского Союза замышляется новая интервенция. Поэтому в выступлениях Сталин балансировал между революционной позицией и умеренным подходом. В целом их содержание характеризовалось не стремлением к войне, а откровенно осторожным подходом и тревогой[42].

Если бы Суворов продолжил цитату, то читатель смог бы сам убедиться, спускал ли Сталин в 1928 году на воду «ледокол» или был озабочен угрозой для России извне:

«Отсюда задачи коммунистических партий: Во-первых, неустанная борьба с социал-демократизмом по всем линиям, и по линии экономической, и по линии политической, включая сюда разоблачение буржуазного пацифизма с задачей завоевания большинства рабочего класса на сторону коммунизма.

Во-вторых, создание единого фронта рабочих передовых стран и трудовых масс колоний для того, чтобы предотвратить опасность войны, или, когда война наступит, превратить империалистическую войну в войну гражданскую, разгромить фашизм, свергнуть капитализм, установить Советскую власть, освободить колонии от рабства, организовать всемерную защиту первой в мире Советской республики»[43].

Для обоснования своей позиции Суворов выборочно приводит цитаты из политического отчета Сталина Центральному Комитету в декабре 1927 года. По словам Суворова, Сталин рассматривал возникновение ситуации, когда Германию можно было направить против Англии и ослабить, прежде чем Советский Союз выступит против нее: «Очень многое в деле нашего строительства зависит от того, удастся ли нам оттянуть войну с капиталистическим миром, которая неизбежна... до того момента, пока капиталисты не передерутся между собой»[44]. Начальная часть отрывка, который Суворов не приводит, рисует совершенно иную картину: «Отсюда задача — учесть противоречия в лагере империалистов, оттянуть войну, «откупившись» от капиталистов, и принять все меры к сохранению мирных отношений». Ситуация полностью отличается от той, которую стремится изобразить Суворов.

Наиболее вопиющим искажением текста является стремление Суворова доказать, что Сталин еще в 1927 году предвкушал выгоды, которые можно будет извлечь из войны между капиталистическими странами. Дело представляется так, что Сталин предвидел заключение «пакта Риббентропа — Молотова»: «Решительное сражение можно считать вполне назревшим, если все враждебные нам классовые силы достаточно обессилили себя борьбой, которая им не по силам». Здесь Сталин цитирует работу Ленина, в которой тот призывал массы в 1917 году сбросить Временное правительство:

«Решительное сражение, говорит Ленин, можно считать вполне назревшим, если «1) все враждебные нам классовые силы достаточно запутались, достаточно передрались друг с другом, достаточно обессилили себя борьбой, которая им не по силам»; если «2) все колеблющиеся, шаткие, неустойчивые, промежуточные элементы, т.е. мелкая буржуазия, мелкобуржуазная демократия в отличие от буржуазии, достаточно разоблачили себя перед народом, достаточно опозорились своим практическим банкротством»[45].

Суворов прибегает к такой же уловке, когда выбирает эпиграф для главы, в которой говорится о тайном выдвижении советских войск к линии фронта весной 1941 года. Замысел Сталина, представлялся следующим: «Надо застать противника врасплох, уловить момент, когда его войска разбросаны». В этом случае Сталин также цитировал Ленина, излагавшего тактику захвата власти в 1917 году[46]. Сам Сталин не упоминал о Германии, а лишь оценивал революционные перспективы Англии после общей забастовки, проходившей в 1926 году[47]. В своей речи он неоднократно подчеркивал угрозу, которую война несет Советскому Союзу, а отнюдь не приветствовал революционный потенциал войны. Упор делался не на наступательных аспектах, а на защите «социализма в одной стране», т.е. защите «отечества» в будущей войне. Домыслы Суворова строятся на анахроническом подходе к сталинским текстам; это равносильно утверждению, что знаменитая пушкинская строка «Ура! Октябрь уж наступил» возвещает о русской революции[48].

То, как Суворов представляет свою концепцию, можно проиллюстрировать множеством других цитат, которые, если их вырвать из контекста, представляют советскую внешнюю политику коварной и агрессивной. Примером зловещей угрозы Сталина могла бы стать следующая цитата, взятая из одного его выступления: «Мы делаем Дело, которое в случае успеха перевернет весь мир и освободит весь рабочий класс»[49]. Но эти слова сказаны в 1931 году в речи о задачах хозяйственников на первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности. Ее целью было добиться увеличения промышленного производства и выполнить пятилетний план. Под словом «дело» понималось создание в СССР социалистической экономики, которая явилась бы образцом для международного рабочего класса[50].

Основным источником, из которого Суворов черпает свои аргументы, являются объемистые мемуары советских генералов. Однако он превратно истолковывает и эти свидетельства. Маршал Василевский, утверждает он, откровенно оценивал ситуацию: «Опасения, что на Западе поднимается шум по поводу якобы агрессивных устремлений СССР, надо было отбросить. Мы подошли ...к рубикону войны, и нужно было сделать твердо шаг вперед»[51]. Опущенные им в середине слова «волей обстоятельств не зависящих от нас» полностью изменяют смысл предложения, подразумевая, что война была навязана развертыванием немецких войск. В статье Василевского содержится в общем-то обычная критика Сталина за его неспособность подготовиться к нападению немцев и принять твердые меры, продиктованные развертыванием немецких войск на границе с СССР.

Так же относится Суворов и к трудам ученых. В одной из редких ситуаций, когда он привлекает сравнительно новый материал 1986 года, он пишет: «Генерал-майор А.И. Михалев прямо признает, что Южный и Юго-Западный фронты советское командование не планировало использовать для оборонительных или контрнаступательных действий. Стратегические цели предполагалось достичь переходом войск фронтов в решительное наступление»[52]. Однако статья фактически посвящена организации обороны в Южном секторе. Если привести цитату целиком, то смысл ее будет прямо противоположным тому, что приписывает ей Суворов: «Как известно, советское командование для отражения вторжения агрессора не предусматривало проводить здесь стратегическую оборонительную операцию. Прикрытие государственной границы планировалось осуществить силами стрелковых корпусов первого эшелона. Вторые эшелоны армий, прежде всего механизированные корпуса, предназначались для нанесения контрударов и развития наступления. Стратегические цели предполагалось достичь переходом войск фронтов в решительное наступление».

Очень жаль, что историки игнорировали работы Суворова из-за поверхностного характера и несерьезности его аргументов. Поступая таким образом, они, по иронии судьбы, предоставили ему исключительную возможность ознакомить русских читателей с важнейшим этапом советской истории, который замалчивался в прошлом. Объективная дискуссия осложняется тем, что рассматриваемый период чреват мифами, многие из которых тогда преднамеренно распространялись. Позднее их некритически восприняли историки из-за отсутствия достоверной информации и политической поляризации времен «холодной войны», способствовавшей такому подходу. Приведенная ниже интерпретация событий накануне войны с помощью недавно раскрытых архивных материалов по-новому представляет бесплодные попытки предотвратить немецкое вторжение. Автор изучил множество русских документов Министерства обороны и Министерства иностранных дел, а также широкий круг опубликованных документальных материалов. В книге кроме того широко используются английские и немецкие архивные материалы. Достоин сожаления тот факт, что из-за террора окружение Сталина не оставило ни дневников, ни других заслуживающих внимания письменных свидетельств. Даже те, кто чувствовал себя в относительной безопасности за границей, — понимали свою уязвимость. К примеру, для Майского, несомненно, было унизительно передавать свой дневник по собственной инициативе на суд Сталина в конце 1941 года со следующим сопроводительным письмом:

Лондон, 6.12.41
т. Сталину.

«Дорогой Иосиф Виссарионович,
завтра вместе с Иденом я отправляюсь в СССР. Так как морские путешествия в наши дни — дело довольно рискованное, то на всякий случай обращаюсь к Вам с этим письмом.
В настоящем портфеле находится дневник, который я, правда, не очень аккуратно вел в течение последних 7 лет. С точки зрения литературной этот дневник, конечно, требует еще значительной обработки, ибо писался он в разных условиях и почти всегда наспех. Однако с исторической точки зрения этот дневник, несомненно, представляет известный интерес. Как ни как, за указанные 7 лет я все время находился на крупнейшем обсервационном пункте мировой политики и имел возможность входить в сношения с крупнейшими политическими деятелями Англии и др. стран. Направляю мой дневник Вам. Делайте с ним, что найдете нужным.
...С товарищеским приветом
И. Майский»[53].

Человеческий фактор, столь важный в советской политической культуре, представлен на страницах дневника мало, в отличие от очень личностной и выразительной для читателей оценки политической жизни Лондона.

Некоторые факты были почерпнуты мною из дневников Майского и Димитрова и других документов личного характера: например, о встрече Жукова и Тимошенко со Сталиным на заседании Политбюро в середине июня и др. Можно надеяться, что в будущем появятся новые интересные материалы.

Отнюдь не собираясь в последующих главах скрещивать с Суворовым шпаги, я хочу лишь дать альтернативную интерпретацию событий накануне операции «Барбаросса», которая бросает серьезный вызов теории «превентивной войны» и позволит читателям составить об этом собственное мнение.


1. "Еще раз о сообщении ТАСС", Русская мысль 16 и 23 мая 1985; "Who was planning to attack whom in June 1941, Hitler or Stalin?", Journal of the Royal United Services Institute for Defence Studies 1302, 1985.

2. Viktor Suvorov. Der Eibresher: Hitler in Stalins Kalkiil, Stuttgart, 1989. Книжный вариант добавляет мало существенного к предшествующим статьям. Возможно, использовано больше фактов из мемуаров высших советских командиров, но не архивных и точных свидетельств, как об этом говорит даже такой благожелательно настроенный критик, как Guenter Gillessen. "Der Krieg zweier Aggressoren", Frankfurter Allgemeine Zeitung 27.04.89. Суворов также не удосужился познакомиться со все более обширной и полезной вышедшей на Западе литературой об этом периоде, из которой он мог бы почерпнуть необходимую информацию о поставленных им проблемах.

3. "Связь времен: Виктор Суворов о себе и о своей жизни", Русская мысль, 3 июля 1992. Wiktor Suworow. Lodolamacz, Warsaw, 1992.

4. Суворов В. День-M, М., 1994, с. 249.

5. Nolte. "Vergangenheit, die nicht vergehen will". Нольте выступает с теми же идеями в "Between Myth and Revisionism? The Third Reich in the Perspective of the 1980s", в кн. H.W. Koch (ed.). Aspects of the Third Reich. London, 1985, pp. 35-36. Eberhard Jackel, "Die elende Praxis der Untersteller: Das Einmalige der nationalsozialistischen Verbrechen lasst sich nicht leugnen", Die Zeit, 12 Sept. 1986, оспаривает существование у Гитлера связи между "окончательным решением" и идеологическими догмами теории "жизненного пространства". Нольте получил косвенную поддержку в последних трудах известных советологов, ставящих знак равенства между уничтожением Сталиным кулаков и "окончательным решением" Гитлера. Характерным примером является R. Conquest, The Harvest of Sorrow. New York, 1986. Подробное обсуждение связи между различного рода геноцидами см. Charles S. Maier, The Unmasterable Past: History, Holocaust, and German national Identity. Cambridge Mass., 1988, ch. 3. Полемическая оценка с левых позиций взаимосвязи между русским вопросом и дебатами дана в кн. Hans-Ulrich Wehler, Entsorgung der deutschen Vergangenheit? Ein polemischer Essay zum "Historikerstreit". Miinchen, 1988, p. 152-93. Большие материалы, относящиеся к дебатам, собраны в "Historikerstreit": Die Documentation der Kontroverse um die Einzigartigkeit der nationalsozialistischen Judenvernichtung. Miinchen, 1987.

6. Guenter Gillessen, "Der Krieg der Diktatoren: ein erstes Resuemee der Debatte ueber Hitlers Angriff im Osten", Frankfurter Allgemeine Zeitung, 25 Feb. 1987. To, что именно эта газета создала условия для новой драмы, не удивительно с учетом того, что один из ее редакторов Иоахим Фест развивал подобные теории в книге: Hitler, eine Biographie. Frankfurt, 1973, p. 878. Подобная интерпретация ранее оставалась почти незамеченной, см. Н. Seraphim, Die deutsch-russischen Beziehungen, 1939-1941. Hamburg, 1949, p. 38; P. Fabry, Der Hitler-Stalin Pakt, 1939-1941. Darmstadt, 1962, pp. 427-30, H. Koch, "Hitler's Programme and the Genesis of Operation Barbarossa", Historical Journal 26 (4), 1983.

7. 50 лет Великой Отечественной войны, М.,1991, с. 32-3.

8. См. наст. изд. с. 115-119.

9. Суворов В. Ледокол. М., 1992, с. 48.

10. Там же, с. 312.

11. A. Hillgruber, Hitlers Strategic. Frankfurt, 1965, p. 105. Попытка возложить вину на русских откровенно проявляется в кн.: Deutschlands Rolle in der Vorgeschichte der beiden Weltkriege. Goettingen, 1967, p. 97. Объективности ради необходимо подчеркнуть, что Хильгрубер слишком умудрен, чтобы некритически воспринимать идеи Суворова. В его "Zweierlei Untergang" делается акцент на дурном обращении Советов с немецким населением в конце войны и создании с молчаливого согласия стран Запада советского "санитарного кордона" на "освобожденных" территориях, чтобы воспрепятствовать гегемонии Германии в центральной Европе. Знак равенства между страданиями, которые перенесли "восточные немцы" от русских и Холокостом является несомненно слабейшим местом его очерка. О близости его взглядов к Нольте убедительно говорит Г. Момсен, однако это мнение подвергается сомнению в ст. Martin Broszat, "Wo sich die Geister scheiden", "Historikerstreit", p. 190. См. также Richard J. Evans, "The New Nationalism and the Old History: Perspectives on the West German Historikerstreit", The Journal of Modern History, 59, Dec. 1987, pp. 707 f. Подробную критику работы Хильгрубера см. О. Bartov, "Historians on the Eastern Front. Andreas Hillgruber and Germany's Tragedy", Tel Aviver Jahrbuch fur deutsche Geschichte, XVI, 1987, pp. 325-45.

12. E. Topitsch, Stalins Krieg. Die sowjetische Langzeitstrategie gegen den Westen als rationale Machtpolitik, Muenchen, 1985, перевод на английский язык: Stalin's War: A Radical New Theory of the Origins of the Second World War, New York, 1987.

13. "Die Rote Armee bis Kriegsbeginn 1941", в кн. Dos Deutsche Reich und der Zweite Wcltkricg, herausgegeben vom Militaergeschichtlichen Forschungsamt. Bd. 4: Der Angriff auf die Sowjetunion, Stuttgart, 1983. Предрасположения и предубеждения Хофмана проявляются со всей откровенностью в его ранней книге: Die Geschichte der Wlassow-Armee. Frieburg, 1984, особенно на с. 307-308. Довольно критический разбор того, как центр проводил в жизнь план "Барбаросса", содержится у Berghahn, "Das Militaergeschichtliche Forschungsamt in Freiburg", Geschichte und Gesel-Ischaft, 14, 1988.

14. Лучший критический обзор современных интерпретаций содержится в ст.: Bianka Pietrow, "Deutschland im Juni 1941 -ein Opfer sowjetischer Aggression?", Geschichte und Gesellschaft 14, 1988. Пьетрова верно отмечает (с. 119), что Хофман приводит в качестве свидетельств главным образом допросы военнопленных, которые являются весьма сомнительным источником.

15. См. Pietrow, "Deutschland im Juni 1941", pp. 116-17.

16. "Суворов о себе и книге своей жизни". - Русская мысль, 3 июля 1992.

17. P. Knightley, "The Defection Game", The Second Oldest Profession. London, 1986.

18. О беседе между Гельфандом и Батлером 13 сентября 1940 г. см. Uldricks, "Soviet Security Policy in the 1930s" в кн.: G. Gorodetsky (ed.), Soviet Foreign Policy: 1917-1991 A Retrospective. London, 1994.

19. The Aquarium (о подготовке советских шпионов), Spetsnats'. The Story Behind the Soviet SAS, The Liberators (о его участии в советском вторжении в Чехословакию в 1968 году), Soviet Military Intelligence и Inside the Soviet Army.

20. "Суворов о себе и книге своей жизни".

21. К такому выводу можно прийти из обзоров его книг. См., к примеру, "Файнэшл таймс": "Это вызывает озабоченность Запада, особенно его мысль о том, что советские генералы не верят в решающую роль ядерного устрашения" или "Он занимает уникальное положение, детально вскрывая ужасные факты о наращивании русскими вооружений". О книге "Inside the Soviet Army": "Необходимо прочитать всем людям, обеспокоенным проблемами сохранения мира на земле", а также: "Эта важная книга разоблачает систему, с помощью которой организована ударная сила мировой революции ... мрачное предостережение Западу".

22. См. превосходное разоблачение Nicholas Fraser, "A Bit of a Long Shot", Sunday Times, 21 November 1993.

23. W. Churchill, The Second World War, Vol. 3, p. 316.

24. Лучшее собрание их взглядов у S. Bialer, Stalin and his Generals, Soviet Military Memoirs of World War II. New York, 1969.

25. J. Erickson, The Road to Stalingrad. London, 1975, p. 77.

26. B. Whaley, Codeword Barbarossa. Cambridge, Mass., 1973, F.H. Hinsley, British Intelligence in the Second World War. London, 1979, Vol. I, Ch. 14.

27. Некрич А.М. 1941 22 июня, М., 1965, с. 124-25; Жуков Г.К. Воспоминания и размышления, М., 1969, с. 229-30, 233, 248. Не имеющий аналогов русский материал приведен в статье "Накануне, или Трагедия Кассандры: повесть в документах"/ Неделя. NN 42- 44, 1988. Полный текст знаменитой речи Хрущева 1956 г. "О культе личности в истории"/(Неделя, N 16, 1989 г.) подтверждает эти высказывания.

28. A. Seaton, Russo-German War 1941-1945. London, 1971, p. 21.

29. Victor Suvorov, "Yes, Stalin was Planning to Attack Hitler in June 1941", Journal of the Royal United Services 131/2. 1986; Суворов. Ледокол, с. 13.

30. Волкогонов Д. "Эту версию уже опровергла история", Известия, 16 января 1993.

31. Л. Безыменский. В кн. G. Gorodetsky (ed.), Soviet Foreign Policy, 1917-1991; A Retrospective. London, 1994.

32. Суворов допускает ошибку (в основном из-за незнания той обширной литературы, которая в избытке имеется по этому вопросу на Западе). См., например, R. Tucker, "The Emergence of Stalin's Foreign Policy", Slavic Review 4, 1977. Его аргумент, в котором он опирался на выступление Сталина в 1927 году как на подготовку мировой революции, был опровергнут западными экспертами по советской внешней политике.

33. Суворов В. Ледокол, с. 317, 333; см. также Suvorov, "Who Was Planning to Attack Whom?", p. 54.

34. Suvorov, "Who Was Planning to Attack Whom?", p. 50. Суворов Ледокол, с. 196. Если бы Красная Армия действительно развертывалась для наступления, а коммюнике ТАСС было дезинформацией, то трудно было бы объяснить замешательство, которое оно вызвало среди высшего командного состава, о чем свидетельствуют в частности: Анфилов В. А. Бессмертный подвиг, с. 178-184, Баграмян И. Так началась война, М., 1971, с. 68-76, Азаров И. Осажденная Одесса, М., 1966, с. 8-10.

35. Суворов. Денъ-М. М., 1994, с. 81.

36. Суворов. Ледокол, с. 51-54.

37. Суворов. Денъ-М, с. 157-158.

38. Там же, вступление к рус. изданию.

39. Там же, с. 15-20.

40. Там же, с. 15-20.

41. Суворов. Ледокол, с. 24. Сталин И.В. Сочинения, М., 1954, т. 10, с. 49.

42. См. ниже, с. 36-39.

43. Сталин И.В. Соч., т. 11, с. 202.

44. Суворов. Ледокол, с. 44; Сталин. Соч., т. 10, с. 288-289.

45. Сталин И.В., Сочинения, т. 6, с. 158.

46. Суворов. Ледокол, с. 186; Сталин. Соч., т. 6, с. 158.

47. См. мой комментарий далее в главе.

48. Сталин. Соч., т. 10, с. 49. Я благодарен Б. Морозову за эту аналогию.

49. Суворов. Ледокол, с. 36.

50. Сталин. Соч., т. 13, с. 39-40.

51. Суворов. Ледокол, с. 260; цитата из "Военно-исторического журнала" № 2; 1978, с. 68.

52. Суворов. Ледокол, с. 331-332; цитата из "Военно-исторического журнала" № 5; 1986, с. 49.

53. АВП, РФ, Ф.017-а, оп. 1, д. 8, п. 2. - Дневник И. Майского, 1941.


OCR: Ольга Португалова

[Габриэль Городецкий]

https://scepsis.net/library/id_443.html
Красная дипломатия
Хотя в данном исследовании главный акцент делается на решающих 1939—1941 годах, необходимо кратко ознакомить читателя с основами советской внешней политики в период между двумя мировыми войнами. Первое десятилетие после революции характеризовалось активной переоценкой внешней политики. Большевики столкнулись с огромными трудностями, пытаясь примирить две противоположные задачи: экспорт революции за пределы границ России и прозаичную необходимость выживания в рамках существующих государственных границ. Первоначально в основу внешней политики была положена теория перманентной революции Льва Троцкого. Эта концепция основывалась на том, что революция в России, слабейшем звене в цепи капитализма, не будет надежно защищена, пока революция в промышленно развитых странах Запада не устранит опасность империалистической интервенции. Поэтому построение социализма в экономически отсталой России зависит от успеха революций в этих странах[1]. И тем не менее с самого начала советская внешняя политика характеризовалась постепенным, но последовательным переходом от откровенной враждебности по отношению к капиталистическим странам к мирному сосуществованию с ними, основанному на взаимной выгоде. Вначале это рассматривалось как тактический и потому временный шаг.

Однако временная и реалистическая новая экономическая политика (НЭП) оказалась первой в серии «передышек», которые были облачены в разные идеологические одеяния: «социализм в одной стране», «единый фронт», «народный фронт», «великое содружество», «оттепель», «разрядка» и совсем недавно — «гласность». Удлинение таких «переходных» периодов приводило к постоянной и последовательной эрозии идеологических постулатов советской внешней политики.

Пока сохранялась вера в неизбежную мировую революцию, большевики воздерживались от формулирования принципов внешней политики. Троцкий презрительно относился к своей должности комиссара по иностранным делам. Он не придавал значения установлению дипломатических отношений с капиталистическими государствами, судьба которых, по его мнению, была уже решена. «Победоносная революция, — утверждал он, — и не подумает добиваться признания со стороны представителей капиталистической дипломатии». В зажигательной речи перед изумленными работниками вновь созданного Комиссариата иностранных дел он объявил о своем намерении опубликовать секретные договоры с империалистическими правительствами, напечатать революционные памфлеты, а затем «закрыть лавочку» и всех уволить[2]. Но уже к 1926 году Министерство иностранных дел Англии отметило восхождение «сильного, сурового, молчаливого» Сталина в качестве бесспорного лидера партии. «Неудивительно, — говорилось в документе министерства, — что поражение фанатичной большевистской оппозиции свидетельствует о переходе к внешней политике с использованием «национальных инструментов»[3].

Расхождение между заявлениями Троцкого и мнением Министерства иностранных дел Англии отражает перемены, которые претерпела советская внешняя политика в первое десятилетие после революции и которые заслуживают рассмотрения. Основная посылка Суворова, на которой он строит свою концепцию, состоит в том, что существует прямая связь между воинствующей и идеологически заряженной программой Ленина, выработанной в Швейцарии во время первой мировой войны, и гипотетической революционной войной Сталина 1941 года, которая воплощала эту политику в жизнь. Невежество Суворова проявляется в том, что он представляет Брестский мир «началом жесточайшей гражданской войны»[4]. Истина же заключается в обратном. Первоначальное мнение, что внешняя политика и официальное признание капиталистическими странами не нужны в мире, сотрясаемом революцией, начало меняться с конца 1921 года, а с 1924 года утвердился трезвый взгляд о необходимости достижения «модус вивенди» в отношениях с другими странами. Как ни странно, уже во время внутрипартийных дебатов по Брест-Литовскому договору в 1918 году Сталин был единственным большевистским лидером, поддержавшим Ленина во мнении, что «революционного движения на Западе не существует, нет фактов, один только потенциал, но мы не можем рассчитывать на потенциал». Он также пессимистически относился к перспективам революционных событий в Германии в 1923 году[5].

Брест-Литовск означал начало медленного, но последовательного смягчения революционной фразеологии. В 1921 году последовало введение НЭПа, в 1922 году Россия участвовала в Генуэзской конференции, на которой была сделана попытка восстановить экономическую систему Европы. Слабое развитие торговли и нехватку внешних займов, необходимых для перестройки советской экономики, удалось преодолеть путем провозглашения правовых и политических реформ, которые подорвали идеологические ценности, но проложили путь иностранным концессиям. Провозглашение Лениным и Георгием Чичериным дипломатии, основанной на «мирном сосуществовании» и отказе от вооруженных конфликтов, серьезно ослабили революционные доктрины[6]. Главной задачей армии стала защита достижений революции в России, а не экспорт революции на штыках в другие страны[7]. Несмотря на свое революционное происхождение и организацию, большевистское руководство предложило Западу концессии и стремилось к заключению длительных экономических, торговых и политических соглашений, которые привели бы к реинтеграции России в европейское сообщество[8].

Совершенно очевидно, что Сталин следовал курсу, выработанному Лениным. Как мы видели, все ссылки Сталина на войну как на средство для распространения Революции проистекали от «страха перед войной» и имели исключительно оборонительное звучание. Вопреки утверждениям Суворова, Исполком Коминтерна смягчил свою идеологическую линию в соответствии с политикой коммунистической партии и советского правительства. Он открыто заявил, что коммунистическое движение в Европе может сыграть «важную роль в борьбе со всеми попытками интервенции против СССР»[9].

Стремление Сталина установить приоритет умеренной дипломатии вместо того, чтобы поощрять идеологическую непримиримость, проявилось в замене Чичерина на Литвинова, сторонника прозападной ориентации в Наркоминделе, что официально произошло в 1928 году. Несмотря на различия в складе ума, темпераменте и социальном происхождении, Литвинов и Сталин с самого начала выступали за осторожный, прагматический подход во внешнеполитической деятельности.

Вскоре после смерти Ленина Сталин высказал свою точку зрения на внешнюю политику, которая отразила его темперамент и сильную националистическую ориентацию:

«Несомненно, что универсальная теория одновременной победы революции в основных странах Европы, теория невозможности победы социализма в одной стране, — оказалась искусственной, нежизнеспособной теорией. Семилетняя история пролетарской революции в России говорит не за, а против этой теории. Теория эта неприемлема не только как схема развития мировой революции, ибо она противоречит очевидным фактам. Она еще более неприемлема как лозунг, ибо она связывает, а не развязывает инициативу отдельных стран...»[10]

Разумеется, было бы упрощением полагать, что коммунистическое руководство за ночь отказалось от веры в пролетарскую революцию. Мировая революция по-прежнему считалась неизбежной даже в период НЭПа и лишь постепенно стала рассматриваться, как утопия. Революционный запал достиг апогея во время открытой поддержки Советским Союзом восстания в Гамбурге в октябре 1923 года. Однако полный разгром восстания серьезно подорвал теорию о том, что безопасность Советского Союза целиком зависит от пролетарской революции в Европе[11].

Революция идет на компромисс
Разочарование по поводу несостоявшихся революций в Центральной и Восточной Европе и огромное удовлетворение от неожиданного признания в 1924 году Советского Союза «де-юре» Италией, Англией и Францией убедили наследников Ленина в необходимости продлить тактику передышки». Однако молчаливое признание даже частной и временной политической стабильности явилось противоречивым актом для режима, продолжавшего выдавать себя за динамичный и интернационалистический. В 1924—27 гг. большевики предприняли отчаянные попытки сохранить свои революционные принципы путем проведения двойственной внешнеполитической линии. Этот дуализм выразился в стремлении укрепить национальную безопасность путем развития дипломатических связей с Западом, одновременно прибегая при благоприятных обстоятельствах к подрывной и революционной деятельности.

Начиная с 1924 года широко практиковалась манипуляция марксистской теорией, чтобы оправдать отход от выработанных Лениным в 1915 году в Швейцарии идеологических тезисов, в которых война, развязанная капиталистами, рассматривалась в качестве катализатора мировой революции. Такая тактика была одобрена V конгрессом Коминтерна в начале 1924 года. Теперь Зиновьев нехотя признал наступление «эры стабилизации капитализма» и призвал к переориентации деятельности коммунистических партий и прогрессивных организаций на защиту России[12].

Однако опыт первого десятилетия, прошедшего после революции, доказал, что дуализм в политике не мог более сохраняться. Прямое вмешательство Советского Союза в общенациональную забастовку в Англии в 1926 году и поддержание революционного фасада подрывали внешнеполитические позиции Москвы. Было ясно, что русские и не рассчитывали, что забастовка перерастет в полномасштабную революцию. Но, столкнувшись с сильной оппозицией, обвинившей его в предательстве мировой революции, Сталин не мог, видимо, не оказать поддержки классовой борьбе такого масштаба, даже если и не ожидал от нее слишком многого[13].

После 1924 года правительства европейских стран пытались ослабить советское влияние в Восточной Европе и Азии. В этом им способствовала деструктивная политика Коминтерна[14]. Серия неудач на дипломатическом и идеологическом фронтах первого десятилетия существования советского государства продиктовала настоятельную необходимость пересмотра приоритетов. Иллюзия безусловной поддержки со стороны мирового пролетариата теперь была разрушена до основания. Ввиду этого Коминтерн перешел теперь на откровенно воинствующие позиции, объявив об окончании стабилизации капитализма и возрождении революционного потенциала на Западе. Тактика единого фронта была заменена воинственными лозунгами «класс против класса». Однако, основательно советизировав слабое коммунистическое движение в Европе, Коминтерн 30-х годов стал не похож на Коминтерн первых десяти послереволюционных лет. К 1941 году он потерял свое значение и практически перестал играть какую-либо роль, хотя официально был распущен только в 1943 году[15].

Перемена курса отразилась в лихорадочных дипломатических попытках улучшить отношения с Англией. Осенью 1926 года серьезно больной Леонид Красин, за которым закрепилась репутация дипломата по чрезвычайным поручениям, был срочно послан в Лондон, чтобы попытаться предотвратить кризис. Однако подобные чрезвычайные меры слишком запоздали и не могли предотвратить цепь дипломатических неудач 1927 года. Германия переориентировалась на Запад. В апреле того же года китайская полиция, действовавшая по инициативе Англии, произвела налет на советское представительство в Пекине, а возглавляемый Чан-Кайши Гоминьдан устроил побоище коммунистам. В мае английская полиция совершила налет на «Аркос» — советское торговое представительство в Лондоне. Заявив, что обнаружены компрометирующие документы, свидетельствовавшие о подрывной деятельности Советского Союза, Англия разорвала дипломатические отношения с СССР. Одновременно Британский конгресс тред-юнионов прекратил деятельность Англо-Русского комитета единства и отказался принимать помощь от ВЦСПС. В июне был убит советский посол в Польше, а спустя месяц левый гоминьдановский режим Ханькоу разорвал отношения с коммунистической партией Китая. В сентябре экономические переговоры между Францией и Советским Союзом зашли в тупик, и советский посол во Франции Христиан Раковский был объявлен «персоной нон грата»[16].

Этот мрачный год привнес в Москву атмосферу пессимизма и подозрительности, временами граничившую с паранойей, и породил страх перед неизбежностью новой интервенции против Советского Союза. Даже если согласиться с мнением некоторых ученых, что Сталин лишь использовал «военный психоз» для подавления внутренней оппозиции и подготовки населения к жертвам, которых потребует от них коллективизация и индустриализация, само обращение к нему фактически означало признание провала политики дуализма. Была провозглашена политика автаркии, изоляции и сделан акцент на внутренних проблемах[17].

Есть основания полагать, что взаимная подозрительность, положившая конец попыткам соединить оба направления в начале 20-х годов, явилась важным фактором в медленном, но верном скатывании к нестабильности 30-х годов и к событиям, приведшим к войне. Провал политики дуализма оказался также важнейшей причиной насильственной индустриализации и коллективизации, цель которых заключалась в достижении с помощью грубой силы экономических результатов, которых можно было бы добиться путем нормальных торговых отношений с Западом. То, что потом стали называть «третьей революцией», вызвало необходимость различных дипломатических маневров. С учетом реальности капиталистического окружения и страха перед новой интервенцией защита от внешней угрозы стала «обязательным условием» для победы «социализма в одной стране».

Вместо того чтобы спускать на воду «ледокол», Сталин извлек определенные уроки из провала «политики дуализма». Он стал теперь упорно стремиться к налаживанию отношений с ближайшими соседями и странами Запада, отодвигая революционную активность на второй план.

Поиск возможности заключения пактов о взаимопомощи с ближайшими соседями России таким образом предшествует приходу Гитлера к власти и, начиная с 1931 года, набирает обороты.

Усовершенствованная военная доктрина: продвигая мировую революцию?
Военные теоретики Красной Армии разработали новые положения военного искусства, которые революционизировали современную военную доктрину и на десятилетия опередили Запад. В какой-то степени новое мышление было продиктовано всеобщим признанием важности преодоления тупика, в котором оказалась военная стратегия в первую мировую войну. В конкретных условиях России оно основывалось на уроках, полученных в гражданской войне. Необходимость преодолевать большие расстояния и одновременно действовать на различных фронтах требовали быстрых и стремительных результативных ударов. Кроме того, численное превосходство войск сводило на нет стратегическую оборону как независимую концепцию. Оборона велась лишь на второстепенных направлениях и зачастую приводила к отступлению из стратегических соображений. Необходимость противостоять многочисленным угрозам в конечном итоге привела к созданию концепции «стратегического наступления», которой было суждено стать символом советской военной стратегии. Она предусматривала умение гибкого широкомасштабного рассредоточения и концентрации сил за счет высокой степени маневренности и мобильности. Целью этих действий была концентрация войск и техники на приоритетных направлениях[18].

Ко времени, когда различные теоретические разработки слились в единую концепцию, Русская революция переживала период термидора, и на смену идеи экспорта революции силой оружия пришло более здравое и ответственное стремление обеспечить выживание государства. Несмотря на то, что новаторская военная доктрина была взращена в «революционном парнике», ее основные положения исходили не из марксистско-ленинского учения о «войне». Армии предписывалось защищать революцию в границах государства, и успех зависел от умения вести военные действия на нескольких фронтах одновременно, переносить их на территорию противника. Такая тактика, основанная на маневренности моторизованных и механизированных соединений, придавала доктрине явно наступательный характер. Но она ни в коей мере не носила пассивного характера, так как была направлена лишь на отражение реальной угрозы.

Реформы, проведенные в вооруженных силах, соответствовали сталинскому плану построения «социализма в одной стране», а не теории «перманентной революции» Троцкого. Вместо того чтобы насаждать революции в других странах, необходимо было в первую очередь укреплять ее базу — СССР. Следует отметить, что даже Троцкий не был против традиционного военного мышления и привлекал царских специалистов к перестройке армии. Хотя Фрунзе и называл советскую армию «средством распространения революции в интересах мирового пролетариата», после его смерти такие заявления раздавались редко, основной акцент делался на маневренности и наступательных действиях[19]. Почти во всех армейских директивах конца двадцатых годов рассматривалась вероятность ожесточенной империалистической войны, в ходе которой Красная Армия будет вынуждена «отражать империалистическую агрессию», направленную против Советского Союза, а не занимать позицию стороннего наблюдателя, как вытекало из идеологических догм[20].

Военная угроза 1927 года, возникшая после провала попыток Советского Союза урегулировать отношения с европейскими странами, подтверждает это положение. Историческая память коротка. После неожиданного восхождения Советского Союза как сверхдержавы в результате второй мировой войны многие, видимо, забыли, что все годы до войны умами политиков и военных руководителей СССР владел страх перед новой капиталистической интервенцией. В 1928 году, когда разрабатывалась доктрина, Генштаб Красной Армии занимался анализом европейских стран по степени угрозы, которую они представляли. Опасность представляла не война между империалистическими государствами, а вооруженный поход против Русской революции. Вплоть до 1927 года, в основном из-за слабости Красной Армии и в надежде на достижение «модус вивенди» с Западом, полагали, что рабочий класс европейских стран сможет удержать свои правительства от развязывания войны. Но к 1927 году революционные ожидания отошли на задний план, и перед Красной Армией была поставлена задача сорвать угрозу интервенции. Революционная риторика по-прежнему преобладала, но революционные цели существенно изменились и об этом не следует забывать. Констатировалось, что «без серьезных усилий и побед Красной Армии разложение наших противников не может принять размеры, достаточные для того, чтобы война империалистов против СССР превратилась в гражданскую войну, в революцию». Разумеется, не составляет особого труда извратить подобные заявления и представить их в виде агрессивных замыслов. Однако они отражали разочарование перспективами мировой революции и страх перед новой интервенцией против Советского Союза. Они свидетельствовали о том, что взят курс на оборону страны, что поддержка рабочих Запада играла лишь второстепенную роль в борьбе Советов за выживание. И действительно, вслед за этим в 1928 году были проанализированы все случаи проявления враждебности по отношению к Советскому Союзу. Начальники штабов рассматривали возможные коалиции участников крестового похода против большевизма, и определяли пути борьбы с ними[21]. Полагали, что в конце 20-х годов главная опасность исходила от коалиции Англии с Францией, а Германии отводилась роль пешки — любимая метафора, используемая русскими после вступления Германии в Лигу Наций в 1925 году и признания ею Локарнских соглашений о безопасности.

1. Лучшей биографией Троцкого по-прежнему остается: Isaac Deutscher, The Prophet Armed: Trotsky: 1879-1921. Oxford, 1979, Chs. 8 and 9.

2. Л. Троцкий. Моя жизнь, т. 2, Берлин, 1930, с. 62-63.

3. Minutes, Public Record Office, Foreign Office (FO) 371/11779 and N560/53/38, 27 Jan. and 11 Feb. 1926.

4. Суворов, Ледокол, с. 15-18.

5. См.: The Bolsheviks and the October Revolution: Central Committee Minutes of the Russian Social Democratic Labour Party (Bolsheviks) August 1917-Feburary 1918. London, 1974, p. 177, также EH-Carr, The Interregnum 1923-1924. London, 1965, pp. 202-3.

6. Cм: Carole Fink, The Genoa Conference: European Diplomacy, 1921-1922. Chapel Hill, 1984; Stephen White, The Origins of Detente. Cambridge, 1985, и "В.И. Ленин и Генуя", История СССР, 1970, №2, с. 30-50.

7. Richard В. Day, Leon Trotsky and the Politics of Economic ion, Cambridge, 1973. См. дискуссию по военному вопросу ниже. С. 61-69.

8. Об изменении советской внешней политики в первые годы Советской власти см. Richard Ullman, The Anglo-Soviet Accord. Princeton, 1972.

9. Пути мировой революции: VII расширенный пленум Исполнительного Комитета Коммунистического Интернационала, т. II, М-Л, 1927, с. 182 и выступление Молотовa на XV конференции ВКП(б) (XV конференция ВКП(б), М-Л, 1927, с. 669.). Лучшим обзором советской внешней политики в 20-е годы является: Teddy J. Uldricks, "Russia and Europe: Diplomacy, Revolution, and Economic Development in the 1920s", The International History Review 1, 1 1979.

10. Сталин И.В. Сочинения, т. 6, с 395-396.

11. Е.Н. Carr, The Bolshevik Revolution, 1917-1923, Vol. 3, London, 1953; W.T. Angress, Stillborn Revolution: The Communist Bid for Power in Germany, 1921-1923 Princeton, 1963.

12. Пятый всемирный конгресс Коммунистического Интернационала. (Стенографический отчет) М. 1925, т. 2, с. 33 - 34, 66.

13. О различном отношении к забастовке см. Г. Зиновьев. "Великие события в Англии". "Правда", 5 мая 1926. См. также передовые статьи в "Экономической жизни" и "Правде" 5 мая 1926 и статьи Лозовского в "Труде" и "Известиях" 6 и 8 мая 1926 г.

14. Этот период хорошо исследован в кн. Teddy J. Uldricks, Diplomacy and Ideology. The Origins of Soviet Foreign Relations 1917-1930. London, 1979; Timothy Edward O'Connor, Diplomacy and Revolution, G.V. Chicherin and Soviet Foreign Affairs, 1918-1930. Iowa, 1988; Richard K. Debo, Survival and Consolidation: The Foreign Policy of Soviet Russia, 1918-1921. Montreal/Kingston, 1992; Чyбарьян А.О. Брестский мир, М., 1964; Чубарьян А.О. В.И. Ленин и формирование советской внешней политики. М. 1972. О критическом периоде в англо-советских отношениях см. Stephen White, Britain and the Bolshevik Revolution: A Study in the Politics of Diplomacy 1920-1924. New York, 1980 и G. Gorodetsky, The Precarious Truce: Anglo-Soviet Relations, 1924-1927. Cambridge, 1977.

15. См. ниже с. 183-184.

16. См. Uldricks, "Russia and Europe", pp. 72-75.

17. Sontag J.P., "The Soviet War Scare of 1926-27", The Russian Review 1, 1975.

18. D.M. Glantz, The Military Strategy of the USSR. London pp. 71-21.

19. Суворов использует это единственное заявление как отражающее позицию военных кругов.

20. Glantz. The Military Strategy of the USSR, pp. 34-36.

21. Савушкин Р.А. Развитие советских вооруженных сил военного искусства в межвоенный период 1921-1941гг. М. 1989 с. 9-10. (Я признателен полковнику Д. Гланцу за то, что он передал мне эту редкую публикацию).


OCR: Ольга Португалова

[Габриэль Городецкий]

https://scepsis.net/library/id_444.html
Россия в осаде
Поздно ночью 23 августа 1939 года в Кремле советский комиссар иностранных дел Вячеслав Молотов подписал с германским министром иностранных дел Иоахимом Риббентропом пакт о ненападении. Хотя это был лишь договор о нейтралитете, он, как правило, рассматривается историками как наиболее очевидная, непосредственная причина второй мировой войны. Это событие привело к военным действиям и потому заслуживает внимательного рассмотрения. До какой степени разделяет Советский Союз с нацистской Германией вину за возникновение войны? Некоторые историки идут в своих аргументах дальше. Они уделяют первостепенное внимание подписанным месяц спустя совершенно секретным протоколам, разделившим Восточную Европу на сферы влияния. Именно секретные протоколы, утверждают они, а не пакт о ненападении, отражают истинные цели советской внешней политики. Договор заложил основы прочного союза между Германией и Советским Союзом. Как мы видели в первой главе, Суворов в своих аргументах заходит еще дальше. Он считает, что Сталин стремился к такому соглашению с середины 20-х годов, рассчитывая, развязав войну, создать благоприятные условия для революции. После того как Германия и страны Запада истощат себя, Россия вступит в войну и расширит свою территорию за счет Европы.

Было бы явной ошибкой категорически отрицать этот аргумент и разделять противоположное мнение советских историков, которые постоянно утверждали, что в своей внешней политике в 30-е годы Сталин руководствовался высокими моральными соображениями[1]. Тенденция разделить эти два соглашения — пакт о ненападении и секретные протоколы — не выдерживает критики, так как они являлись составной частью единой политики и служили одной цели. Хотя окончательное решение подписать пакт, возможно, было принято лишь в августе 1939 года, ориентация на Германию произошла не в результате срыва переговоров с Западом. Переговоры с Германией были начаты весной 1939 года и велись одновременно с переговорами со странами Запада.

Чтобы яснее и объективнее оценить советскую внешнюю политику 30-х годов, необходимо определить основополагающие принципы этой политики. Проанализировав постепенную эволюцию советской внешнеполитической доктрины в первое десятилетие после революции, нельзя не прийти к выводу, что в своей внешней политике накануне войны Сталин вряд ли руководствовался антинацистскими настроениями, восхищением или враждой лично к Гитлеру или желанием совершить коммунистическую революцию в Европе. С учетом враждебного окружения, которое все больше смыкалось вокруг Советского Союза в 30-е годы, а также огромного ущерба, нанесенного индустриализацией и коллективизацией, советская политика ни в коей мере не определялась экспансионистскими соображениями. Сталин явно старался укрепить национальную безопасность. Изменения в советской политике были вызваны не столько отвращением к фашизму по моральным и идеологическим соображениям, сколько растущей немецкой угрозой, проведением Германией активной политики и отказом от духа Рапалло. Для определения нового курса потребовалось время, но уже к декабрю 1933 года Политбюро выработало политику коллективной безопасности. Она была расчетливой и осторожной, чтобы не оттолкнуть Германию и одновременно обеспечить безопасность России. Идеология осадного положения и акцент на экономическом подъеме страны, так ярко проявившиеся во время военной угрозы в 1927 году, были возрождены Сталиным на XVII съезде Коммунистической партии в начале 1934 года:

«У нас не было ориентации на Германию, так же, как у нас нет ориентации на Польшу и Францию. Мы ориентировались в прошлом и ориентируемся в настоящем на СССР и только на СССР»[2].

Ясная и последовательная, с небольшими тактическими отклонениями, политика строилась на осознании потенциальной опасности, исходящей от всего капиталистического мира, будь то фашистская Германия или западные демократии. Стремясь в отношениях с державами к балансу столь чуждому для марксистской теории, отвергающей идею поддержки одной капиталистической державы против другой, Сталин стремился защитить российскую революцию. Это было достигнуто в 20-е годы сотрудничеством с Германией в духе Рапалло, а после прихода Гитлера к власти — попытками воздвигнуть барьер против появившейся серьезной опасности со стороны Германии. Один из ведущих авторитетов Запада пришел к выводу, что Сталин «виновен, видимо, в целом ряде ошибок во время проведения курса на коллективную безопасность, но сам курс, несомненно, был искренним»[3].

Дилемма
Мотивы, которыми руководствовался Сталин, заключая пакт с Германией, нельзя рассматривать в отрыве от целей советской внешней политики после 1917 года. Нескончаемые, напряженные дебаты по этому вопросу зачастую носят язвительный характер. Согласно общему мнению, мотивы подписания Сталиным пакта могут быть верно определены, если установить точное время его переориентации на Германию. Сложились две противоположные точки зрения, резко отличающиеся друг от друга. Согласно одной, Советский Союз проводил ясную, четкую, даже благородную политику европейского щита коллективной безопасности против нацистской агрессии. Провал коллективной безопасности объяснялся не отсутствием искренних усилий со стороны Советского Союза, а политикой «умиротворения» — нежеланием западных демократий выступить против гитлеровской агрессии. Согласно этой точке зрения, русские стали всерьез рассматривать ориентацию на Германию лишь в августе 1939 года, когда поняли, что Запад цепляется за политику умиротворения, в то время как Гитлер намеревался оккупировать Польшу. Другая крайность — это утверждение Суворова, что коллективное обуздание агрессии никогда не было настоящей целью Кремля, а являлось лишь приманкой, которой Сталин в течение десятилетия стремился завлечь не желающего этого Гитлера в агрессивный союз. Эта точка зрения делает акцент на идеологических принципах советской внешней политики. Суворов заявляет, что еще в 1927 году Сталин пытался вбить клин между капиталистическими государствами и подтолкнуть их к межимпериалистической войне на взаимное уничтожение, в результате которой Советский Союз мог добиться территориальных приращений вдоль всех своих границ. Чтобы развязать такую войну, Сталин, по утверждению Суворова, помог приходу Гитлера к власти, намеренно направляя политику Коминтерна и германской коммунистической партии по гибельному пути. Согласно этой точке зрения, нацистско-советский пакт всегда присутствовал в планах Сталина, а курс на коллективную безопасность был всегда лишь ширмой, скрывающей его замыслы от Запада. Фактически Суворов старается приписать Сталину проведение агрессивной политики в сговоре с Германией начиная с Рапалльского договора 1922 года[4].

Однако советская внешняя политика в конце 20-х годов была намного более продуманной и осторожной. Аргументы Суворова свидетельствуют о непонимании им трансформации внешней политики СССР от революционной в 20-е годы в эволюционную в 30-е годы. Хотя целью рапалльской политики был раскол империалистического лагеря путем заигрывания с веймарской Германией, эта стратегия была оборонной, направленной на предотвращение новой интервенции против Советского Союза, а это могло произойти, если бы отношения между Германией и Западом нормализовались. Согласно одной из версий этой теории, Сталин рассматривал коллективную безопасность как вынужденную альтернативу, пока Гитлер продолжал отвергать его многочисленные попытки заключить соглашение. Переговоры, которые, как утверждается, вел в 1937—38 гг. глава торговой миссии в Берлине Давид Канделаки, являются основным доказательством советских намерений. О размахе зондажа и степени вовлечения в переговоры Сталина свидетельствовал Кривицкий. Однако Кривицкий, подобно Суворову, был мелкой сошкой в ГПУ, а до этого в ГРУ; он, к примеру, не мог иметь доступ к протоколам Политбюро, на которых он основывал свои аргументы. Однако его утверждение было с готовностью подхвачено теми политическими силами Запада, которые в условиях «холодной войны» были слишком заинтересованы в том, чтобы продемонстрировать общность целей между нацистской Германией и Советской Россией[5].

Из этих второстепенных контактов сделаны далеко идущие выводы[6]. Те, кто стремится представить советскую внешнюю политику преимущественно агрессивной, видят в них доказательство преемственности между Рапалльским договором и пактом Риббентропа — Молотова. Они просто не замечают, что по объему и интенсивности эти контакты были минимальными по сравнению с главным направлением советской дипломатии, которая, несомненно, была нацелена на достижение коллективной безопасности[7]. К тому же недавно было установлено, что эти тайные контакты были в значительной степени инициированы германским лобби, по-прежнему стремившимся возродить «остполитик», а с русской стороны представляли собой жалкую попытку противостоять антисоветским элементам в германском Министерстве иностранных дел[8].

Переговоры фактически зашли в тупик в середине апреля 1937 года. Русский посол в Берлине проинформировал Литвинова, что «все без исключения члены дипкорпуса упорно останавливаются на вопросе о возможности изменения советско-германских отношений. Слухи о возможности сближения с Германией лишены каких бы то ни было оснований. Мы не вели и не ведем на эти темы никаких переговоров с немцами, что должно быть ясно хотя бы из одновременного отозвания нами полпреда и торгпреда. Очевидно, слухи лансированы немцами и поляками для целей, нам не совсем понятных»[9]. Основы советской политики были отражены более точно в большой статье Тухачевского, опубликованной с полного согласия Сталина в «Правде» 31 марта 1935 года под Названием «Военные планы нынешней Германии». Тухачевский утверждал, что Германия постоянно готовит против Советского Союза войну, причины которой проистекают в основном не из заповедей «Майн кампф», а из экономических и других, более земных соображений[10]. За отсутствием нужных данных Суворов и другие используют ложный исторический метод, который приводит к сомнительным предположениям. Полагая (и это соответствовало действительности), что Сталин был дьяволом, они сделали вывод, что коварный человек всегда проводит вероломную внешнюю политику, не соответствующую истинным национальным интересам России[11].

Более банальное объяснение состоит в том, что надежды, которые Кремль, возможно, связывал с Западом, рухнули во время мюнхенского кризиса 1938 года. Следует помнить, что Россия имела обязательства, вытекающие из договоров о взаимопомощи, заключенных как с Францией, так и с Чехословакией, и потому ожидала, что ее пригласят участвовать в Мюнхенской конференции. Исключение России из числа участников и свобода рук, данная Германии в Чехословакии, казалось, подтвердили глубоко укоренившиеся в СССР подозрения, что Чемберлен и Даладье пытаются отвести угрозу от своих стран, поощряя экспансию Гитлера на Восток[12]. Хотя, несомненно, Мюнхенский договор явился сильным ударом по системе коллективной безопасности, Сталин не считал его вечным. Да у Сталина и не было выбора. В азартной игре, рассчитанной на дальнейшие уступки западных стран, Гитлер не зондировал позицию Москвы после Мюнхена. Более того, Мюнхенское соглашение встретило сильную оппозицию в Англии, которую возглавили Антони Идеи, бывший министр иностранных дел, ушедший со своего поста в знак протеста против умиротворения, и Уинстон Черчилль, вновь ожививший идею коллективной безопасности.

Большинство историков считают водоразделом оценку Сталиным советской внешней политики на XVIII съезде партии 10 февраля 1939 года. При этом часто ссылаются на знаменитое предостережение Сталина в адрес западных демократий, что он не собирается «таскать для них из огня каштаны». Под влиянием происшедших затем событий историки усматривают в этом решение Сталина пойти на сближение с нацистской Германией. Однако достаточно даже поверхностного ознакомления с полным текстом выступления Сталина, чтобы стало ясно, что антинацистская направленность его очень сильна. Если бы Суворов ознакомился с этим выступлением, он бы заметил, что Сталин отказался от ленинской идеи революционной войны и предупредил, что война представляет собой угрозу для всех. Кроме того, отказ Гитлера от Мюнхенских соглашений, выразившийся в аннексии оставшейся части Чехословакии неделю спустя, породил надежды на возрождение идеи коллективной безопасности. Действия Гитлера были осуждены — во всяком случае публично — Чемберленом, и противники умиротворения укрепили свои позиции. Именно на этом фоне Советское правительство выступило с предложением о заключении военного соглашения с Англией и Францией.

Таская из огня каштаны
Односторонние английские гарантии безопасности, данные Польше 31 марта 1939 года, являются важной вехой на пути к пакту Риббентропа — Молотова и первым залпом второй мировой войны. Они привели к драматическому изменению международного статуса Советского Союза. Этот аспект ускользает от внимания большинства ученых, изучающих этот период[13]. Примечательно, что хотя гарантии вызвали непредвиденный драматический переворот в международных отношениях, английское правительство отказалось считаться с его непосредственными и трагическими последствиями. После прихода Гитлера к власти Советский Союз потерял возможности для маневра, которых он с таким трудом добился в 20-е годы. Отсутствие альтернативы делало его верность коллективной безопасности, по нашему глубокому убеждению, твердой. После Мюнхена СССР резко ослабил свою дипломатическую активность, лишившись единственного выбора. Чемберлен продолжал отчаянно цепляться за традиционно принадлежавшую Англии роль гаранта равновесия сил в Европе. Ни Франция, ни Германия не могли, видимо, ничего предпринять на европейской сцене без поддержки Англии.

Гарантии, данные Англией Польше, одним ударом изменили ситуацию. Выступая с этим заявлением, Чемберлен едва ли консультировался с Форин оффис и собственными советниками. Этот шаг был спонтанной реакцией на немецкую оккупацию Чехословакии и одновременно эмоциональным ответом на личное унижение, нанесенное ему Гитлером. Давая гарантии Польше, Англия фактически бросала вызов Германии, тем самым полностью отказываясь от ключевой роли в равновесии сил в Европе. Последствия этого шага могли быть двоякого рода. Как сдерживающий элемент этот шаг имел своей целью вернуть Германию за стол переговоров. Однако Гитлер мог отказаться и по-прежнему предъявлять Польше территориальные притязания. В этом случае уроки предыдущих войн диктовали Германии необходимость избегать войны на два фронта и, соответственно, добиваться нейтрализации Советского Союза. В конечном итоге перед Советским Союзом открывалась возможность выбора. С другой стороны, когда Чемберлен понял, что путь ко «второму Мюнхену» не гладок, а угроза войны является реальной, он был вынужден, скрепя сердце, заручиться хотя бы видимостью советских военных обязательств, необходимых для выполнения данных им гарантий. Таким образом без всяких тайных замыслов Советский Союз стал основой равновесия сил в Европе[14].

Пакт Риббентропа — Молотова вошел в историю как «шок» и «неожиданность». Он свидетельствовал о вероломном характере русских. Суворов прибегает к такой яркой метафоре, чтобы подвергнуть сомнению искренность русских во время переговоров о трехстороннем соглашении 1939 года. Он утверждает, что «Сталин такого союза не искал... Сталин мог бы оставаться нейтральным, но он вместо этого бил топором в спину тех, кто воевал против фашизма»[15]. Позиция Сталина представляется Суворовым результатом идеологического плана, разработанного им в 20-х годах. Оба мифа: «топор в спину» и «план» — были растиражированы в период «холодной войны» и основывались на упрощенном понимании событий, приведших к заключению пакта. Исходя из преобладавших в 50-е годы взглядов на тоталитаризм, Суворов стремится доказать существование общности интересов и политической близости между нацистскими и коммунистическими режимами, представляющими огромную угрозу западной демократии и цивилизации. Подобная интерпретация, целью которой было свалить большую часть вины за начало второй мировой войны на Советский Союз, завоевала большую популярность после публикации мемуаров Черчилля о войне. Она активно использовалась в политических целях для сохранения изоляции Советского Союза и установления «особых отношений» с Соединенными Штатами, столь важных для послевоенного возрождения Англии[16].

В действительности англичане быстро уяснили логические последствия влияния гарантий на внешнеполитический курс Советского Союза. Едва были даны гарантии Польше, как английский посол в Москве сэр Уильям Сидс предупредил Уайтхолл о последствиях: «Россия надавала много обязательств и впредь она будет держаться подальше от каких-либо обязательств». В середине апреля он предостерег Уайтхолл, что, если автоматические гарантии Польше останутся в силе, Россия может «поддаться соблазну остаться в стороне и в случае войны ограничить свою разрекламированную поддержку жертвам агрессии выгодной продажей им припасов». Далее он предупреждал, что если Германия выйдет на общую границу с Россией, то можно ожидать заключения соглашения о будущем прибалтийских государств и Бессарабии. Точно так же заместитель министра иностранных дел Англии был вынужден признать, что «теперь, когда правительство Его Величества дало гарантии, советское правительство будет наблюдать, не вмешиваясь в дела»[17]. В день подписания пакта сэр Невилл Гендерсон, посол Великобритании в Берлине, заявил, что он не сомневался, что английская «политика по отношению к Польше сделает это в конце концов неизбежным»[18].

Поэтому для Суворова было большим соблазном прийти к заключению, что пакт Советского Союза с Германией стал неизбежен и что печальной памяти советские переговоры с Западом, начатые по инициативе России несколькими днями спустя, 10 апреля 1939 года, велись нечестно и служили лишь приманкой, чтобы выторговать лучшие условия у немцев. Итак, вместо того, чтобы защитить Польшу, гарантии, как это ни парадоксально, отвели угрозу от России, вынудив Гитлера воевать на Западе. Какой бы тонкой ни была такая интерпретация, она слишком упрощена.

Венцом успеха любой внешней политики является маневренность, получение возможностей выбора, а не обмен одних обязательств на другие. Восстановив возможности для маневра, русские не спешили повторять ошибки Англии и тотчас связывать себя теми или иными обязательствами. Однако существовал и более серьезный довод в пользу продолжения политики, направленной на достижение коллективной безопасности. Концепция безопасности, лежащая в основе советской внешней политики опиралась на весьма передовую и тщательно разработанную стратегию[19], которая предполагала в случае необходимости проведение военных операций глубоко на территории противника в поясе безопасности. В протянувшуюся с севера на юг буферную зону входили Эстония, Литва, Латвия, Польша, Румыния и частично Болгария. Основой коллективной безопасности было заключение договоров о взаимопомощи с этими государствами при поддержке Англии и Франции. Такие договоры диктовались угрозой со стороны Германии, а так же неизбежностью войны и предусматривали тесное военное сотрудничество в случае ее возникновения. Со своей стороны, англичане, давая гарантии, пытались сохранить основные принципы «умиротворения» и удержать немцев от агрессивных действий, не уточняя мер, которые должны быть приняты в случае начала войны.

В новых обстоятельствах Сталин теоретически мог бы взять на себя обязательства в случае агрессивных действий Германии. Однако, памятуя о судьбе Чехословакии, он, очевидно, опасался, что Англия может продолжить свою политику умиротворения даже в случае нападения Германии на Польшу и поощрить ее к дальнейшему движению на восток. Не следует упускать из виду, что серьезные опасения по поводу того, что Германия и Англия могут договориться о действиях против коммунистической России, постоянно присутствовали в советской внешней политике в период между мировыми войнами. Эти опасения были порождены военной интервенцией союзников в 1920—21 годах. В том же ключе интерпретировались и события, не имевшие непосредственного отношения к России, как например, Локарнский договор 1925 года, вступление Германии в Лигу Наций год спустя и, разумеется, Мюнхенская конференция. Советские историки по-прежнему объясняют провал переговоров 1939 года зловещими попытками западных держав возродить после первой мировой войны германский милитаризм, вступить в сговор с немецким фашизмом и направить агрессоров на восток[20].

Хотя не имеется достоверных сведений, что такой план когда-либо рассматривался английским кабинетом, все большее число авторов в последнее время приходят к тому, что стратегия Чемберлена была направлена на сдерживание и не отвергала — а, наоборот, поощряла — все новые попытки ослабить международную напряженность дипломатическими методами. Поэтому он продолжал противиться заключению связывающих руки военных соглашений, которые могли быть провокационными по сути, и отказывался требовать от Польши решения принять советскую помощь[21]. И наконец, русские, видя многочисленные нарушения договоров немецкой стороной, не доверяли соглашениям.

После 31 марта Сталин столкнулся с серьезной дилеммой, не имеющей идеологической окраски. Будучи осторожным и прагматичным в международных делах, Сталин опасался, что Англия, несмотря на данные гарантии, пожертвует Польшей, как пожертвовала Чехословакией, и тем самым подтолкнет немцев к агрессии на востоке. Эта угроза диктовала необходимость заключить с Германией соглашение. С другой стороны, если Англия не отреагирует на вторжение в Польшу, Германия может нарушить соглашение и продолжать наступление на восток. Такой прогноз вынудил Советский Союз предпринять отчаянные усилия, чтобы вместо предоставления односторонних гарантий заключить официальный военный союз с западными державами[22].

Однако с самого начала это предложение встретило трудности. Польша отказалась пропустить в случае войны через свою территорию советские войска, а Англия не желала признать Советский Союз своим главным союзником в Восточной Европе. Коллективная безопасность по-прежнему рассматривалась ею в качестве более подходящей и реальной альтернативы. Переговоры тянулись несколько месяцев, но из-за разногласий, возникших с самого начала, зашли в тупик, что в конце концов бросило русских в немецкие объятия. Советские и западные историки часто отказываются признать, что Англия и Советский Союз фактически предполагали разные соглашения. Русские, проводя линию на достижение коллективной безопасности, упорно стремились к договору о взаимопомощи. Его главным пунктом должно было быть четкое определение военных мер, которые будут приняты каждой из сторон в случае войны, которую они считали неизбежной[23].

Переход от политики сдерживания к поискам военного союза произошел после мюнхенской конференции. Он был вызван сведениями военной разведки, внимательно следившей за намерениями немцев. В донесении от 19 августа 1938 года надежный источник подробно описал встречу между Герингом, Рундштедтом и другими высокопоставленными военными, посвященную военным планам Германии, необходимости перевода всей германской экономики на военные рельсы и осуществления мобилизационных планов. На встрече Советский Союз был прямо назван основным противником Германии: «Германии нужны колонии, но не в Африке, а на востоке Европы, ей нужна зерновая житница — Украина»[24]. В этих условиях сдерживание представлялось бессмысленным, поскольку война вдруг оказывалась неминуемой.

Придерживаясь политики сдерживания, Англия не могла удовлетворить основные требования безопасности Советского Союза. Пространство для торга и маневра было очень узким. Галифакс с самого начала не ждал многого от переговоров с Россией. Он хотел от нее не обязательств, а поддержки своих постоянных усилий убедить Гитлера отказаться от амбициозных планов, все еще надеясь вновь усадить его за стол переговоров. Поэтому он старался ограничить действия русских формулировкой «по их собственной инициативе», умело прибегнув к оговорке, что «в случае какого-либо агрессивного акта в отношении европейского соседа Советского Союза, против чего выступает заинтересованная сторона, Советское правительство предоставит помощь, если будет выражено такое пожелание, и она будет оказана в наиболее удобной форме» (курсив мой — Г.Г.). Галифакс верил в то, что заявление Советского правительства, названное им «положительным», «окажет стабилизирующее воздействие на международную обстановку»[25]. Оздоровляющее стабилизирующее воздействие, равносильное устрашению. Он практически не отошел от своей позиции в течение напряженных летних месяцев 1939 года. Однако с самого начала создать такой союз оказалось трудно ввиду отказа Польши обсуждать вопрос о проходе в случае войны советских войск через ее территорию и нежелания Англии признать Советский Союз своим главным союзником в Восточной Европе. Внешняя политика Сталина была продиктована национальными интересами, а не принципами или моральными факторами, подобно политике его западных партнеров.

Суворов всплыл на волне негодования, характерного для сегодняшней оценки русскими историками событий 1939 года. Однако их осуждение вызвано моральными соображениями и ограничивается секретными протоколами, приведшими к разделу и захвату Польши и оккупации прибалтийских стран[26]. Неспособность примириться с реалистической политикой ведения переговоров одновременно с Германией и Западом — первопричина позиции современных критиков и данного критика конкретно. Усиленно проводится мысль, что, подобно западным державам, «Кремль проводил в жизнь дипломатическую линию, которая была морально и идеологически несостоятельна. Политика Москвы, как и демократических стран, не была ни бескорыстной и благородной, ни дьявольски хитрой»[27].

Пакт
В своей новой книге «День-М» Суворов утверждает, что уже к середине 1939 года Сталин узнал, что Франция и Англия приняли решение объявить Германии войну, если она нападет на Польшу. С другой стороны, Гитлер по-прежнему считал, что ему удастся безнаказанно совершить этот акт. По словам Суворова, Сталин настолько спешил начать войну, что подталкивал Гитлера к ее развязыванию: «Так ключ к началу Второй мировой Войны попал на сталинский стол. Сталину оставалось только дать зеленый свет Гитлеру: нападай на Польшу, я тебе мешать не буду (а Франция и Британия объявят тебе Войну). 19 августа 1939 года Сталин сообщил Гитлеру, что в случае нападения Гитлера на Польшу Советский Союз не только не останется нейтральным, но и поможет Германии»[28].

На самом же деле ситуация была диаметрально противоположной. Сталину неоднократно докладывали, что Гитлер намерен напасть на Польшу независимо от позиции Запада. К 9 мая у Сталина в руках был подробный доклад начальника канцелярии Риббентропа Клейста, в котором в общих чертах содержались немецкие планы дальнейшей экспансии. В нем ясно говорилось, что цель Германии — расширить свою территорию за счет Советского Союза по идеологическим и экономическим соображениям. В нем конкретно указывалось, что, если Польша не капитулирует в ближайшем будущем, Германия к августу прибегнет к силе. Очевидно, Сталин был особо озабочен тем, что, по мнению немцев, война будет локальной, а в распоряжении Англии и Франции не окажется достаточно войск, чтобы эффективно вмешаться в нее до окончания боевых действий. Это предположение могло лишь усилить его глубоко укоренившееся подозрение относительно позиции западных держав, учитывая их поведение на трехсторонних переговорах. Клейст разъяснял далее, что через три месяца наступит наиболее удачный момент для нападения на Польшу, так как будут завершены проводимые Германией военные приготовления. В меморандуме кроме того подчеркивалась особая заинтересованность Германии в Украине и говорилось о ведении в данном регионе подрывной деятельности, которая может дать предлог для его оккупации. В идеале Германия постарается аннексировать Украину, добившись советского нейтралитета — нейтралитета, который в тех условиях, как это необходимо подчеркнуть, считался само собой разумеющимся[29].

Итак, поскольку Польша явно была выбрана следующей жертвой, в Лондоне и Берлине прекрасно понимали, что заключение пакта о ненападении было неизбежно. Миф, представляющий пакт как «топор в спину», родился при других обстоятельствах, для того чтобы скрыть это самое понимание. Он стал символом «холодной войны», так как уравнивал Советскую Россию с нацистской Германией.

Меморандум также позволял понять намерения Германии в Прибалтике, которые, несомненно, содействовали растущему интересу Сталина к этому региону. В нем перечислялись «мирные» средства, которые должна была использовать Германия в прибалтийских странах, чтобы подчинить их себе и добиться «решительного отхода от Советского Союза»[30]. Вслед за этим были получены точные разведданные из того же источника за май, в которых подтверждались и дополнялись более ранние сведения[31], следующая подробная информация Клейста была передана Сталину 19 июня. Она убедительно свидетельствовала о стремлении Гитлера во что бы то ни стало решить польскую проблему, несмотря на риск получить войну на два фронта. Сталин был встревожен тем, что Гитлера не останавливала возможность создания англо-советского союза. Наоборот, он считал, что Москва будет «вести с нами переговоры, так как она совсем не заинтересована в конфликте с Германией и не заинтересована также в том, чтобы биться за Англию и Францию ». Этот выдающийся разведывательный документ позволил Сталину узнать долгосрочные и краткосрочные цели Гитлера. Гитлер полагал, что «в германо-русских отношениях должен наступить новый рапалльский этап и что по образцу германо-польского соглашения нужно будет в течение известного времени вести с Москвой политику сближения и экономического сотрудничества. Миролюбивые отношения между Германией и Россией в ближайшие два года, по мнению фюрера, являются предпосылкой разрешения проблемы в Западной Европе». Информация ясно свидетельствовала об эфемерной природе «второго Рапалло». Относительно прибалтийских стран, находившихся в центре внимания России, было заявлено, что они «не будут подвержены германскому военному давлению ни во время вашего конфликта с Польшей, ни в последующий за этим двухлетний срок (курсив автора), который будет характеризоваться хорошими германо-русскими отношения[32].

Ясно, что на ближайшие два года политика Сталина определялась этой блестящей разведывательной информацией. Он полностью осознал опасность, подстерегавшую Россию в связи с решимостью Гитлера любой ценой добиться своих целей в Польше, и понял, что все попытки мешать такому развитию событий путем заключения энного союза обречены на провал. Стратегический план Гитлера требовал краткосрочного «модус вивенди» с Россией, пока он будет связан на Западе. Таким образом, движущей силой этих событий — фактически сразу после Мюнхенского соглашения — стала Германия. Подобно Англии Сталин, даже не замышлявший агрессивных действий, не имел времени для маневрирования и был вынужден отреагировать на немецкие требования, равносильные ультиматуму[33].

Когда Сталину стало ясно, что англо-франко-советские переговоры по военным вопросам не дадут результатов, он сделал выбор в пользу пакта, который так настойчиво предлагал Берлин. Во многом его шаг был продиктован пониманием, что Германия может поддаться искушению двинуться после разгрома Польши против Советского Союза, а Англия и Франция присоединятся к ней. Телеграмма Гитлера Сталину от 20 августа была составлена в ультимативной форме, что не ускользнуло от внимания Сталина. Он тщательно отметил толстым синим карандашом «совет» Гитлера принять проект соглашения в ситуации, когда отношение Польши к Германии таково, что «кризис может разразиться в любой день». Далее следовал комментарий Гитлера о том, что Сталин поступил бы мудро, если бы «не терял время»[34].

Эти соображения, а не планы агрессии или революционной войны, привели к заключению пакта. Советская политика в основе оставалась уравновешенной «реалистической политикой». Формулируя дальнейшие шаги, Сталин, по обыкновению, долго колебался. В этих условиях неминуемо проявились противоположные взгляды. Главными противниками Литвинова, а следовательно и коллективной безопасности, были Молотов и Жданов. Однако их изоляционизм был продиктован искренним желанием отгородить Советский Союз от войны, которая вот-вот должна была вспыхнуть в Европе, а отнюдь не стремлением к революционному выходу из положения[35]. Сталин же исходил из конкретных возможностей. На протяжении почти всех 30-х годов он выступал за коллективную безопасность, стремясь уберечь Россию от разрушительной войны, пока в конце десятилетия не разуверился в успехе. Напрашивается вывод, что Сталин выбирал не оборонительный союз с Англией и Францией и не пакт с Германией, а такую политику, которая бы наилучшим образом отвечала безопасности Советского Союза.

Принимая во внимание его вполне понятные постоянные подозрения относительно возможности примирения между Англией и Германией, приходится усомниться в том, чтобы Сталин считал пакт стопроцентной гарантией западных границ России. Он не привел ни к скрепленному «кровью и сталью» братству с Германией, ни к возрождению давно забытой мечты о революционной экспансии. Он отразил относительную слабость России и прекрасное понимание того, что рано или поздно России придется встретиться с Германией на поле боя. Как мы увидим, политический курс после подписания пакта 1939—1941 годов дает основания для подобной интерпретации. Сталин сделал выбор в пользу меньшего из двух зол. Было бы ошибкой принимать за чистую монету собственное объяснение Сталина, что, подписывая пакт, он знал, что ему придется воевать с Германией и он стремился лишь к передышке. У Сталина не было альтернативы подписанию пакта. Динамичный ход событий 1939—1941 годов, часто по ошибке рассматриваемых как статический период, вызвал большие перемены в подходах и взглядах. Сталину пришлось реагировать на возникновение германской угрозы дипломатическими и военными средствами. Подготовка к войне началась, когда развернулись события, рассматриваемые в этой книге.

В конечном итоге явной целью договора было стремление использовать передышку. Но нельзя забывать, что в ходе этого процесса перед Сталиным обнажились долгосрочные замыслы Гитлера. Лишь в течение краткого периода во время «странной войны» Москва тешила себя иллюзией, что передышка достигнута. Но когда победоносный вермахт двинулся вперед, хладнокровие и самоуверенность уступили место тревоге и беспокойству.

Военная сторона коллективной безопасности
Во время «холодной войны» было принято исходить из того, что Сталин последовательно проводил заидеологизированную политику, направленную на разжигание войны, которая проложила бы путь к мировой коммунистической экспансии. Суворов, конечно, изучал в военных заведениях курс марксизма-ленинизма, и тем удивительнее ложная интерпретация им основных марксистских положений. Общеизвестно, что ни Маркс, ни Энгельс не оставили развернутой «военной доктрины». Исходя из пацифистских традиций утопического социализма XIX века, Маркс и Энгельс приветствовали революционную ситуацию, возникавшую во время войн, но одновременно поддерживали пацифистские настроения европейских социалистических партий. Это хорошо видно из уклончивого отношения I Интернационала к франко-прусской войне 1870 года и неспособности II Интернационала принять единую платформу об отношении к войне, начиная со Штутгартского конгресса 1907 года вплоть до самого начала первой мировой войны. Лишь один Ленин считал войну средством ускорения революционных действий. Авторитет Ленина в Интернационале объясняется тем, что он связал революцию 1905 года с поражением России в войне с Японией. Его аналитический доклад, призывающий к поражению своего правительства в войне — что считалось в то время ересью — был представлен на Циммервальдской конференции как мнение меньшинства. Легко было пропагандировать такие взгляды, находясь в эмиграции на лыжном курорте в Швейцарии. Груз ответственности, связанный с нахождением у власти после 1917 года, заставил его быстро отойти от воинствующих позиций. Вырабатывая новую доктрину, создатели Красной Армии могли руководствоваться лишь туманными и противоречивыми заявлениями своих идеологических лидеров. Вскоре им пришлось перейти на оборонческие позиции и разработать совершенно необычную доктрину, которая отвечала как универсальным общим, так и особым советским национальным потребностям.

Чтобы разъяснить кажущуюся «наступательную» доктрину Красной Армии в 1941 году, которая, видимо, ввела в заблуждение Суворова, необходимо описать ее происхождение[36]. «Осадный» менталитет, характерный для московских политиков до 30-х годов, способствовал дальнейшему развитию теоретических основ военной доктрины. Революционными инновациями занималась удивительная троица: Тухачевский, Триандафиллов и Иссерсон. Главной чертой доктрины был отказ от принятого согласно теории Клаузевица разделения военного дела на стратегический и тактический уровни и введение промежуточного уровня, названного «оперативным»[37]. Основное достижение доктрины заключалось не в изобретении нового «оперативного уровня», умело втиснутого между «стратегией» и «тактикой», а в теоретическом обосновании существования неизбежных напряжений между этими двумя уровнями, между «целью» и «средствами» ее достижения, между «сковыванием» и «ударом». Таким образом она вобрала в себя оборонительные и наступательные элементы войны. Оперативное искусство заключалось в признании этого состояния напряжений и умении использовать их в конкретной ситуации. С начала 20-х годов не было сомнений в том, что основным средством разрешения внутренних трений является изучение и практическое использование обороны в качестве предпосылки для успешного наступления. В 1936 году Тухачевский опубликовал книгу «Задачи обороны СССР», содержащую анализ этих проблем. В сложном взаимодействии обороны с наступлением не было ничего зловещего, агрессивного и заидеологизированного. Стратегическая цель могла быть оборонительной по своей природе, однако оперативные маневры «глубоких операций», использованных для ее достижения, могли приобретать наступательный характер[38]. Таким образом, советская стратегия в случае вторжения противника была весьма самоуверенно направлена на быстрый перенос военных действий на его территорию. Целью обороны был перехват инициативы у противника и создание условий для контрнаступления[39].

С принятием в 1929 году Полевого устава перед передовыми воинскими частями был поставлен целый ряд задач: от разведки с целью перегруппировки для нанесения главного удара до реального вступления в бой с противником, чтобы помешать ему захватить ключевые позиции и развернуть силы для наступления. Таким образом, они получали боевые задачи, отличные от задач «авангарда» прошлых времен. Дальность действия передовых отрядов зависела от наличия механизированных частей, так как для поддержки авангарда было необходимо быстрое перемещение войск[40].

В 1930 году эта концепция получила дальнейшее развитие с введением такого понятия, как «глубокая операция», которая развила идеи, заложенные в «оперативном уровне». Она предусматривала развертывание войск прикрытия, состоящих из бронетанковых соединений, действующих совместно с пехотой и артиллерией, для прорыва линии обороны противника и дальнейшего развития начального успеха путем развертывания оперативных действий на всю ее глубину. Эта теория создавала условия для находящихся на границе войск прикрытия в деле быстрой организации контрнаступления с целью уничтожения главных сил противника на его собственной территории. Ключ к успешному превращению тактических успехов в победу заключался в проведении последовательных оперативных маневров[41]. Фактически первый эшелон, или «войска прикрытия», как их часто называли, должны были препятствовать развертыванию войск противника, пока происходила мобилизация, переброска и развертывание второго эшелона[42].

Новая концепция была включена в Полевой устав 1936 года, в котором предусматривалось «одновременное использование танковых, механизированных, военно-воздушных и воздушно-десантных сил для нанесения ударов и прорыва всей обороны противника, через его тактические позиции на всю оперативную глубину». Предпосылкой успешного выполнения таких целей являлось создание адекватных мобильных сил, что, в свою очередь, требовало ускоренной индустриализации и проведения коренной реформы вооруженных сил. Требовалось резкое увеличение бронетанковых корпусов и создание воздушно-десантных дивизий для успешного взаимодействия с наземными силами[43].

Не следует забывать, что целью индустриализации было не производство вооружений, как это утверждал Суворов. Новая технологическая революция в вооружении явилась результатом индустриализации, а не причиной. К 1933 году в армии появились крупные соединения механизированных и танковых войск, которые должны были решать как оперативные, так и тактические задачи. Полагали, что бой должен начинаться с краткой артиллерийской подготовки, затем вступала в действие дальняя поддержка пехоты во взаимодействии с танковыми соединениями дальнего действия, атакуя и уничтожая передовые оборонительные укрепления противника, его резервы и штабное управление. В то время как пехота и танковые соединения поддержки преодолевали оборонительные рубежи противника, передовые танковые соединения при поддержке авиации наносили удар по тылам противника и начинали преследование. На этой стадии развитие успеха должно начинаться с операций глубоко в тылу противника с использованием десанта, состоящего из сравнительно небольших танковых сил, за которыми следовала пехота численностью до 150 человек при поддержке 20—30 легких пулеметов. Такая динамичная сила должна была через несколько минут после прорыва развить успех. Эти войска могли действовать на расстоянии от 15—20 до 80—100 километров от главных сил.

Явная неспособность Суворова понять суть доктрины заставляет его приписывать ей на протяжении всей книги агрессивные намерения. Это заставляет нас сделать небольшое, но необходимое отступление. Суворов уделяет много места рассказу о зловещей стратегии с использованием воздушно-десантных дивизий, механизированных и танковых корпусов для наступательных действий. Например, он утверждает, что серия танков ВТ была переделана по указанию Сталина в середине 30-х годов в серию А-20. По его мнению, «А» означает «автострадный». Согласно фантазии Суворова, танк должен был добираться на гусеничном ходу до современных немецких автострад, а затем сбрасывать гусеницы и устремляться прямо в сердце Европы[44]. Как мы видели, маневренность и высокая мобильность были основой успеха «глубоких операций». Но мысль о том, что танк может быть «агрессивным», была чужда советскому мышлению. Создавая бронетанковые дивизии, русские признавали универсальный характер танков, сочетающих огневую мощь, оборонные возможности и маневренность. С самого начала танк считался лучшим оборонительным и наступательным оружием и, будучи таковым, мог поддерживать глубокие операции.

В конечном счете перед танковым корпусом ставились три главные задачи. Согласно первой («непосредственная поддержка пехоты» — НПП) танки непосредственно взаимодействовали с пехотой на первых этапах соприкосновения с противником. По конструкции такие танки должны быть тяжелыми и хорошо защищенными. При выполнении второй задачи («дальняя поддержка пехоты» — ДПП) танки поддерживали пехоту, находясь на некотором расстоянии от нее и развивая прорыв. Третью задачу («дальнее действие») выполняли быстроходные танки БТ вместе с бронетанковыми частями, перенося боевые действия в тыл противника. Тип танков, к которым принадлежали А-20, фактически выполнял роль кавалерии. Они были не более «агрессивными», чем другие, и использовались при осуществлении «глубоких операций»[45].

Проводя инспекцию танкового парка в августе 1939 года, Сталин дал согласие на продолжение строительства средних танков на гусеничном и колесном ходу, созданных Кошкиным. Недолговечные А-20 (и А-30 с более тяжелой 45-миллиметровой пушкой) реально были модификацией модели БТ-7М 1938 года, последней в серии БТ, созданной по образцу американской модели «Кристи». Если бы даже Сталин вынашивал планы захвата европейских автострад с помощью исключительно подвижного А-20 (чем он не занимался), условия и опыт ранней стадии войны диктовали необходимость использования менее быстрых, но более тяжелых танков. Если главным требованием, предъявляемым к танкам в 30-е годы, была скорость, то теперь пришли к выводу, что «танк должен передвигаться медленнее, но иметь более мощную бронезащиту и повышенную маневренность». У А-20 была слабая броневая защита, ее можно было пробить пулями. Кроме того технические проблемы, связанные с установкой двух различных систем трансмиссий, не решены и по сей день. В итоге к началу 1940 года от колесного хода отказались, бронезащита была усилена, А-30 были переделаны Кошкиным и Морозовым в Т-32, а к концу года в знаменитые Т-34[46]. Хотя было бы большим соблазном вообразить себе эти легкие А-20, на полной скорости мчащиеся по немецким автострадам, не следует забывать, что поскольку война становилась реальностью, Сталин испытывал огромную нужду в более тяжелых танках, чтобы сдерживать немецкие бронетанковые войска и защищать артиллерию и пехоту. Поэтому в 1941 году были приняты огромные усилия, направленные на замену танков устаревших образцов более тяжелыми Т-34 и KB[47].

Прибегая к своей обычной риторике, Суворов следующим образом представляет большие усилия, предпринятые для создания воздушно-десантных войск: «Если вам кто-то скажет, что генералы собрались на западных границах для проведения «контрударов», так вы ему про генерала Жадова напомните, который сменил горнокавалерийскую дивизию в Средней Азии на воздушно-десантный корпус в Белоруссии. Неужели воздушно-десантные корпуса предназначены для контрударов или для отражения агрессии?»[48]

Воздушно-десантный корпус был создан Тухачевским и, вероятно, по этой причине был расформирован после чисток. Он отлично вписывался в стратегию «глубоких операций». Судьба боя решалась маневренностью, умением быстро переносить военные действия в тыл противника. Воздушно-десантная дивизия дополняла маневренные действия механизированных и бронетанковых корпусов, направленные на дезорганизацию тыловых частей обороны противника и создание помех для их перегруппировки. Парашютно-десантные войска не должны были углубляться на большие расстояния, во всяком случае не в самую глубь Европы. Парашютный десант должен был приземляться в оперативной зоне, ограниченной 30—50 километрами, и действовать в радиусе не более 150 километров. В 1940 году Сталин сделал последнюю попытку восстановить их былую славу, видимо, с учетом успешных действий немецких парашютистов на Крите, в Голландии и Франции. Воссозданная на Украине бригада, на которую ссылается Суворов в качестве примера агрессивных намерений Сталина, была совершенно недостаточно подготовлена. Половина призывников не совершила ни одного прыжка с парашютом, а остальные прыгали по одному-два раза. 22 июня они были абсолютно небоеспособны и вынуждены были действовать в пешем строю, как при Халхин-Голе[49].

Восхождение Гитлера к власти привело к полному пересмотру концепции «будущего потенциального противника» и способствовало усовершенствованию доктрины. Угроза нависла не только над Советским Союзом, и идеологическая сторона конфликта подверглась быстрой эрозии. Деление на «фашистов» и силы «западной демократии» свидетельствовало об отходе от ленинских принципов, не усматривавших качественных различий в капиталистическом блоке, и способствовало созданию новых союзов. Коллективная безопасность стала ярко выраженным элементом советской стратегии. Не подталкивание к войне, которую потом можно было бы, по утверждению Суворова, использовать в качестве «ледокола» мировой революции, а сохранение мира любой ценой становилось целью политики. Германия, Италия и Япония без обиняков назывались потенциальными агрессорами. Нейтральные государства представлялись потенциальными жертвами фашистской агрессии, а принадлежавшие к четвертой группе Англия и Франция рассматривались как потенциальные союзники, несмотря на их явно империалистическую политику[50].

Коллективная безопасность стала одним из основных компонентов советской военной стратегии. До 1938 года считалось, что договоры о взаимопомощи с Францией и Чехословакией и создание единого фронта против Германии могут предотвратить войну. Когда в системе коллективной безопасности начали появляться трещины, и война стала приближаться, открыто заговорили о наличии немецкой угрозы. В результате советские стратеги переключили внимание на создание эффективной оборонительной системы[51]. Основой стратегии стал перехват инициативы на ранней стадии войны. Проигрывались различные сценарии, большинство из которых касалось действий по выходу войск из окружения, в которое они попадали после нападения на Советский Союз. Сценарий, которого боялись больше всего, рассматривал быструю и эффективную мобилизацию и развертывание войск с обеих сторон, что приводило к тупиковому положению. В этом контексте предусматривались превентивные действия. Нацеленность на превентивный удар была лишена агрессивной направленности, поскольку он считался законным лишь в случае начала мобилизации и развертывания войск противником. Самая угрожающая перспектива, заслуживающая внимания, предвосхитила реальную ситуацию 1941 года. Сталин опасался повторения 1914 года. По мере того как приближалась война, все более зловещим казалось повторение ситуации, когда «один из противников осуществляет нападение полностью развернутыми вооруженными силами в тот момент, когда другая сторона, опасаясь возможности «спровоцировать» войну началом мобилизации и сосредоточением войск, еще не завершила развертывание главных сил и вынуждена делать это в ходе начавшейся войны, в результате чего первый получает все преимущества захвата стратегической инициативы»[52].

1. Я весьма признателен моему коллеге Т. Улдриксу за его объективный и разумный подход в работе "Soviet Security Policy in the 1930s", в кн. G. Gorodetsky (ed.), Soviet Foreign Policy, 1917- 1991. London, 1994, откуда я беззастенчиво черпаю свои аргументы.

2. Сталин И.В. Соч., т. 13, с. 302.

3. См. Kurt Rosenbaum, Community of Fate. German-Soviet Diplomatic Relations 1922-1928. Syracuse, 1965. О военном сотрудничестве см.: S. Gorlov "Soviet-German Military Cooperation, 1920- 1933", International Affairs 7, 1990, pp. 95-113.

4. Uldricks, "Soviet Security Policy", p. 65 f.

5. Подобная типичная для Запада точка зрения выражена в кн. Robert С. Taker. Stalin in Power: Revolution from Above, 1928-1941. New York, 1990, Chs. 10-21.

6. См. замечательный и объективный обзор этих контактов, сделанный на основе российских архивных материалов в статье: Абрамов Н.А. и Безыменский Л.А. "Особая миссия Давида Канделаки", Вопросы истории, N 4-5, 1991; с. 144-153.

7. См. Гнедин Е. Катастрофа и второе рождение. Мемуарные записки, Амстердам, 1977. Более тонкая версия в кн. Hochman's, The Soviet Union and the Failure of Collective Security, 1934-1938. London, 1984, pp. 124 and 171. См. также Gerhard L., Germany and the Soviet Union, 1939-1941. Leiden, 1972 и Mastny, V., Russia's Road to the Cold War: Diplomacy, Warfare and the Politics of Communism, 1941-1945. New York, 1979.

8. Ingeborg Fleischhauer, Der Pakt: Hitler, Stalin und die Initiative der deutschen Diplomatic, 1938-1939. Frankfurt, 1990; Geoffrey Roberts, The Unholy Alliance: Stalin's Pact with Hitler. London, 1989, Ch.5.

9. Абрамов, Безыменский. "Особая миссия Давида Канделаки", c. 152.

10. Рукопись статьи М.Н. Тухачевского "Военные планы Гитлера" с правкой И.В. Сталина, 29 марта 1935 - Известия ЦК КПСС, № 1, 1990, с. 161-169.

11. Эта точка зрения убедительно аргументирована в кн. Uldricks, op. cit.

12. Adam Ulam, Expansion and Coexistence.

13. Анита Празмовска выделяется среди других ученых своим критическим подходом к доказательствам особой важности гарантий в контексте британской внешней политики, см.: Britain, Poland and the Eastern Front, 1939. Cambridge University Press, 1987, и ее же "The Eastern Front and the British Guarantee to Poland of March 1939", European History Quarterly 14, 1984.

14. Charmley, John. Chamberlain and the Lost Peace, London, 1989, u Parker, Alastair. Chamberlain and Appeasement: British Policy and the Coming of the Second World War, London, 1993.

15. Суворов В. Ледокол, с. 38.

16. Насколько живуч этот миф, видно из самых последних публикаций: Anthony Read and David Fisher, The Deadly Embrace: Hitler, Stalin and the Nazi-Soviet Pact, 1939-1941. London, 1988.

17. E.L. Woodward (ed.), Documents on British Foreign Policy, 1919-1939, 3rd Ser. Vol. V. London, 1952, p. 104.

18. FO 800/279, su/39/221, Henderson to Sargent.

19. См. наст. изд. с. 40-42.

20. Parker, Alastar. Chamberlain and Appeasement: British Policy and the Coming of the Second World War, London, 1993.

21. Macdonald, C.A., The United States, Britain and Appeasement, 1936-1939. Colorado, 1981; Mommawn, W.J., and Kettenacker, L., The Fascist Challenge and the Policy of Appeasement. London, 1983; Taylor, Т., Munich: The Price of Peace. London, 1979. С этим были полностью согласны участники конференции, проходившей в Сурайском университете в 1979 году и посвященной 40-летию войны. См. особенно записи Lother Kettenacker, and A.J.P. Taylor в Douglas, 1939: A Retrospect Forty Years After, pp. 33 and 52-53.

22. Ulam, Expansion and Coexistence. Относительно опасений СССР по поводу умиротворения см., например, Десятков С.Г. "Уайтхолл и мюнхенская политика" - Новая и новейшая история, 1979, N 3, и Жуков Е.М. "Происхождение второй мировой войны", Новая и новейшая история, 1980, N 1.

23. Русские предложения, переданные Галифаксу 18 апреля, см.: Documents on British Foreign Policy, 1919-1939, Vol. V, p. 228-229.

24. Документы Волкогонова - архивные материалы из ГРУ, подготовленные для ЦК, "Оценка РУ ГШ РККА планов и состояния вооруженных сил и их возможностей как будущих участников мировой войны".

25. Documents on British Foreign Policy, 1919-1939, Vol. V. London, 1952, pp. 205-206.

26. См., например, статьи: "Альтернативы 1939-го" - Известия, 21 авг. 1989 и "Риббентроп - Молотов" - Вопросы истории КПСС, 1988, N 8. L. Bezymensky, "The Secret Protocols of 1939 as a Problem of Soviet Historiography", в кн. Gorodetsky, Soviet Foreign Policy, pp. 75-86.

27. Teddy J. Uldricks, "Evolving Soviet Views of the Nazi-Soviet Pact", в кн. Richard Frucht (ed.), Labyrinth of Nationalism: Complexities of Diplomacy. Columbus, 1992, pp. 331-60.

28. Суворов В. День-М, с. 57-58.

29. ЦАМО, Сообщение И.И. Проскурова И.В. Сталину о "Дальнейших планах агрессии германского фашизма в оценке сотрудника германского министерства иностранных дел Клейста, 17 мая 1939".

30. Спецсообщения РККА, N 472348, 9.5.39. ЦАМО, Оп. 9157, д. 2, Суворов выступает в 4-й главе книги "День-М" с абсолютно смехотворным утверждением о том, что, заменяя Литвинова Молотовым на посту комиссара иностранных дел, Сталин готовился к войне с Германией. Ученые практически единодушны в том, что перемена свидетельствовала о примирении с Германией, поскольку Литвинов, будучи евреем и прозападно настроенным деятелем, являлся препятствием на пути сближения с Германией.

31. ЦАМО, Оп. 9157, д. 2, 11.350-60.

32. ЦАМО, Оп. 9157, д. 2, 11. 418-431. Сталину были также переданы тексты перехваченных в то время телеграмм Шуленбурга, которые подтвердили информацию. См. там же оп. 9157, д. 2, 11, 447, 453 and 454.

33. См. замечательные обсуждения в кн. Fleischhauer, Diplomatischer Widerstand gegen "Unternehmen Barbarossa", pp. 14-28.

34. Волкогонов Д. Триумф и трагедия, т. 2, М. 1990, с. 26-29. См. также "Альтернативы 1939-го", Известия, 21 авг. 1939. Еще одна просветляющая ситуацию интерпретация содержится в ст. "Риббентроп- Молотов", Вопросы истории КПСС, N 8, 1988.

35. J. Haslam, The Soviet Union and the Struggle for Collective Security in Europe, 1933-39. London, 1986. См также D.C. Watt, 1939 - How War Came. London, 1989.

36. Генерал Шимон Наве, чья книга "Red Strike: The Impact of Soviet Military Doctrine on the Evohition of Operational Are" выходит в свет, помог мне усвоить сложности доктрины и дал ценные замечания на некоторые из моих высказываний.

37. Glantz. The Soviet Conduct of Tactical Maneuver, p. 76-77.

38. См. Триандафиллов B.K. Характер операции современных армий, М., 1929, с. 125-137 и Иссерсон Г.С. Эволюция оперативного искусства, М. 1937, с. 11-18. Работа Жигур М. Будущая война и задачи обороны СССР (М. 1938) была посвящена полностью обороне.

39. Доктрина была подробно рассмотрена в Народном комиссариате обороны, был принят Временный полевой устав РККА 1936, (М. 1937). О вкладе Тухачевского в эту стратегию см. Савушкин Р. А. "К вопросу о зарождении теории последовательных наступательных операций". Военно-исторический журнал, 1983, N 5, с. 78-82.

40. Glantz, The Soviet Conduct of Tactical Maneuver: Spearhead of the Offensive (London, 1993), pp. 80-81.

41. Glantz, ibid., p. 76.

42. Анфилов А.В. Провал "блицкрига", М., 1979, с. 162 и 178-89, а также Хорьков А.Т. "Некоторые вопросы стратегического развертывания советских вооруженных сил в начале Великой Отечественной войны", Военно-исторический журнал, 1986, N 1, с. 9-11. Опыт войны с Финляндией и Японией на Халхин-Голе, казалось бы, укрепил убежденность в том, что начальные операции сами по себе имеют второстепенное значение. См. "Khalkin-Gol: The Forgotten War", Journal of Contemporary History, 184, 1983. Стратегия "глубоких операций", как ее стали именовать, о которой Суворов совершенно не упоминает, обсуждается вместе с другими проблемами в ст. K.S. Schultz, "Vladimir К. Triandafillov and the Development of Soviet "Deep Operations", Soviet Armed Forces Review Annual, IX, 1984-85, pp. 232-44.

43. Glantz, Tactical Maneuver, pp. 80-82. О якобы агрессивных намерениях этих войск см. ниже, с. 257-265.

44. Суворов В. Ледокол, с. 28-31.

45. Калиновский К.Б. "Проблема моторизации и механизации современных армий" в кн. Кадишев А.Б. Вопросы стратегии и оперативного искусства в советских военных трудах, 1917-1940, М., 1965, с. 558-568; Амосов С.Н. "Танки в операции прорыва", там же с. 593-600; Игнатьев А.А. Тактика танковых войск, М. 1940.

46. Erickson, The Road to Stalingrad, p. 33. Беседы с Анфиловым.

47. См. Ульянов В.И. "Развитие теории глубокого наступательного боя в предвоенные годы", Военно-исторический журнал, N 3 (1988), с. 27-33 и Glantz, Tactical Maneuver, pp. 97-108.

48. Суворов В. Ледокол, с. 264.

49. Erickson, The Road to Stalingrad, p. 65.

50. Савушкин Р.А. Развитие советских вооруженных сил и военного искусства в межвоенный период 1921-1941 гг. М., 1989, с. 10-13.

51. Там же, с. 11-13.

52. Там же, с. 55.

[Габриэль Городецкий]

https://scepsis.net/library/id_445.html
Краткая передышка
Пакт Риббентропа-Молотова до сих пор рассматривается в свете последствий войны для Восточной Европы, которые едва ли можно было в то время предвидеть. Кроме того историки все еще находятся под впечатлением возмущения, охватившего Западную Европу после заключения пакта, и некритично воспринимают распространившееся в настоящее время мнение, что русские связали судьбу с Германией[1].

Для подтверждения советского попустительства немецкой агрессии западные историографы часто используют такие эпизоды, как например, тосты, произнесенные Молотовым за успехи вермахта, совместный парад Красной Армии и вермахта в Брест-Литовске после раздела Польши, выдача польских коммунистов Германии и историю о последнем поезде с стратегическими товарами, который прошел в Германию в ночь на 22 июня. Однако ни эти факты, ни оценка Молотовым пакта, как «поворотного пункта в истории Европы и не только Европы», не следует принимать за чистую монету[2]. Какой бы циничной и неразборчивой ни была в то время советская политика, эти эпизоды отражают сложности, с которыми столкнулись русские после заключения пакта. Подписание пакта, как мы видели, было выбором наименьшего из двух зол.

Однако пакт с Германией породил у России чувство уверенности, передав в ее руки эффективный контроль над буферной зоной. Советское руководство рассчитывало повысить свою военную готовность, пока Германия и Англия будут вести военные действия[3]. Ошибочность этого расчета впервые проявилась, когда Польша оказалась поверженной еще до мобилизации британских экспедиционных сил. Последовавшая вслед за этим «странная война» отнюдь не рассеяла опасений русских. Они едва ли могли исключить возможность того, что Чемберлен, которому они абсолютно не доверяли, поддастся соблазну договориться с Германией и подтолкнет ее к экспансии на Восток[4]. В результате, когда немцы убеждали Сталина вторгнуться в Польшу, он проявил осторожность и нерешительность. Отказавшись от стремления сохранить Польшу в качестве буферной зоны, он тем самым выступал заодно с Германией. Германия же могла попытаться заключить соглашение с Англией и Францией, возмущенными советской акцией. Таким образом, не исключалось, что Сталин окажется втянутым в войну с коалицией западных стран в условиях, когда положение на его восточных границах оставалось неопределенным. Кроме того, он прекрасно понимал, что Красная Армия слаба. Эта картина сильно отличается от того, что так усиленно пытается доказать Суворов: решимости Сталина двинуться на Польшу[5].

Не следует также забывать, что рамки германо-советского Договора о дружбе и границах от 28 сентября были ограничены, и он рассматривался не как военный, а как «экономический союз». Демаркация польских границ и настойчивое стремление Сталина разграничить сферы интересов в Прибалтике и Бессарабии стали для немцев предупреждением не затрагивать здесь советские интересы. Следует также отметить, что если немцы рассматривали соглашение о разграничении сфер влияния как приглашение к их фактической оккупации и аннексии, то русские добивались политических гарантий и создания там своих военных баз[6].

Немногим известно, что в это же время русские продолжали стремиться к достижению соглашения с Англией и недопущению «второго Мюнхена». Вторжение в Польшу представлялось как направленный против Германии оборонительный шаг. Кроме того личное вмешательство Сталина заставило Риббентропа изменить свое выступление о ходе советско-германских переговоров, из которого Запад мог предположить соучастие Сталина в немецких военных приготовлениях. Хотя историки снова пытаются представить советско-германский пакт как безнравственный, но сердечный союз, на самом деле усилия немцев заручиться политической поддержкой России и использовать в своих целях пункты договора о дружбе успеха не имели. Сталин и Молотов неоднократно отклоняли предложения немцев посетить Берлин[7]. Во время многочисленных бесед с английским министром иностранных дел лордом Галифаксом советский посол в Лондоне Иван Майский признавался, что «быстрота» немецких завоеваний «очень удивила» русских, ни в коей мере не желавших победы немцев. Кроме того было конфиденциально заявлено, что России «не улыбается будущее, когда ее ближайшим соседом станет мощная, победоносная Германия»[8].

В этой связи следует рассмотреть резкие перемены в политике коммунистических партий, перешедших на пацифистские позиции. Первоначальную уверенность в том, что война будет затяжной, сменил пессимизм из-за военных успехов Германии. До 3 октября война рассматривалась как «империалистическая», а Советскому Союзу отводилась роль стороннего наблюдателя. Опасения по поводу продвижения немцев на востоке вызвали «кампанию за мир», чтобы положить конец войне[9]. В задачах, поставленных Коминтерном перед коммунистическими партиями после начала войны, война характеризовалась как империалистическая. Но в отличие от ленинских идеологических установок, война не приветствовалась и не выдвигался лозунг о «поражении» своего правительства, которое приведет к краху всей системы капитализма. В соответствии с занятой Советским Союзом позицией нейтралитета в задачах содержался призыв к различным коммунистическим партиям оставаться в стороне от конфликта и бороться за прекращение войны. Хотя догмы такой политики предусматривали одинаковое отношение ко всем капиталистическим государствам, в резолюции подчеркивалась опасность немецкой угрозы, а французы и англичане критиковались за их примиренческую позицию. Таким образом, Германию по-прежнему считали главным агрессором, от нее исходила угроза[10].

Откровенная беседа Сталина с генеральным секретарем Исполкома Коминтерна Димитровым свидетельствовала о циничном подчинении Коминтерна интересам СССР. Пакт о ненападении ни в коей мере не был прикрытием для осуществления идеологических амбиций. Отнюдь не предвидя неожиданного возвышения Советского Союза после войны, Сталин объяснял войну отсутствием воли у западных демократий. «Мы предпочитали соглашение с так называемыми демократическими странами и поэтому вели переговоры. Но англичане и французы хотели нас иметь в батраках и при том за это ничего не платить. Мы, конечно, не пошли в батраки...» Сталин не сожалел о судьбе Польши, которую он называл «фашистской» страной. По своему обыкновению он откровенно защищал интересы и приоритеты Советского Союза, слегка прикрывая их идеологическим флером: «Что было бы плохого, если в результате разгрома Польши мы распространим социалистическую систему на новые территории и населения»?

Однако не следует принимать такие заявления за чистую монету. В основе указаний Коминтерну лежали интересы СССР, а не ленинские идеологические догмы об «империалистической войне». Сталин искренне стремился к прекращению войны, но не ранее, чем противоборствующие стороны основательно истощат себя. Ко всем коммунистам был направлен призыв «выступить решительно против войны и ее виновников. Разоблачайте нейтралитет, буржуазный нейтралитет»[11]. Акцент на необходимости разоблачать миф об «антифашистской» природе войны не был напрямую связан с убеждением в ее империалистическом характере. Просто Сталин оставался при своем твердом мнении, что накануне войны Чемберлен прилагал отчаянные усилия направить германскую агрессию против Советского Союза, и полагал, что сорвал эти замыслы, заключив пакт Риббентропа-Молотова[12].

При подготовке проекта тезисов Коминтерна о новой империалистической войне, Димитров старался следовать ортодоксальным ленинским установкам, согласно которым война открывала новые революционные возможности. Однако 25 октября его вызвали Сталин и Жданов и прямо заявили, что во главу кампании за мир нельзя ставить революционные задачи. Была дана «еретическая» директива: коммунистические партии должны были проводить различие между буржуазными правительствами и выступать против тех, которые противятся миру. Димитрову было откровенно сказано, что «в первую империалистическую войну у большевиков была переоценка ситуации. Мы все забегали вперед, делали ошибки. Это можно объяснить тогдашними условиями, но не оправдать. Нельзя теперь копировать тогдашние позиции большевиков»[13]. В обращении к различным партиям акцентировалось внимание не на идеологических догмах, а на борьбе с антисоветским курсом их конкретных правительств. Это являлось действительным критерием их деятельности. В тезисах о войне, принятых Коминтерном и лично одобренных в конце сентября Сталиным и Ждановым, этот поворот откровенно оправдывался национальными интересами Советского Союза, хотя на словах объяснялся идеологическими мотивами. Необходимость поддержки Советского Союза оправдывалась тем, что на протяжении всех переговоров Франция и Англия «вели курс на их срыв, стремились использовать их, чтобы достигнуть соглашения с Германией за счет СССР, втянуть Германию в войну с СССР и замаскировать переговорами подготовку этой антисоветской войны в глазах масс. Убедившись, что Англия и Франция не защищают дело мира, а готовят новый, худший вариант мюнхенского заговора против СССР, Советский Союз заключил договор о ненападении с Германией и тем самым сорвал коварные планы провокаторов антисоветской войны»[14]. Постоянная подозрительность и страх перед возможностью сговора Германии с Англией в «странной войне» были причиной преувеличения Сталиным угрозы со стороны Англии и Франции.

На грани войны
Эйфория начального периода сменилась тревогой в связи с неудачами Красной Армии в «зимней войне» с Финляндией. Исчезли броские революционные лозунги Сталина, как можно судить по его выступлению на закрытом заседании Президиума Коминтерна в январе 1940 года. Вместо боевого призыва, с которым следовало бы обратиться, исходя из ленинской теории империалистической войны, Сталин неудачно заявил, что «действия Красной Армии — также дело мировой революции». Однако Красной Армии ни в коем случае не отводилась роль «ледокола». Напротив, Сталин поспешил заверить делегатов в том, что «мы не хотим территории Финляндии. Только Финляндия должна быть дружественным Советскому Союзу государством». Он закончил выступление, предложив тост за укрепление Красной Армии, а не более подходящий обстановке тост за успех мировой революции[15].

Поскольку секретные статьи пакта не были известны Западу, раздел Польши 18 сентября 1939 года вызвал в Англии два противоположных мнения, которые, однако же, привели к большим переменам в политике. Меньшинство полагало, что этот шаг был продиктован стремлением Советского Союза создать заслон против дальнейшей экспансии на восток, и предрекало «возможные трения между Германией и Россией». Такие надежды высказывал Уинстон Черчилль, занимавший тогда пост военно-морского министра. Но следует иметь в виду, что политики, подобные Черчиллю, Антони Идену и Стаффорду Криппсу, признававшие перемены и выступавшие за развитие отношений с Советским Союзом со времени Мюнхенской конференции, были тогда париями в собственных партиях, находились на обочине британской политики. Другие деятели придерживались традиционной позиции, занимаемой министерством иностранных дел и начальниками штабов — особенно после заключения германо-советского договора о дружбе от 28 сентября, — согласно которой Советский Союз «по своим намерениям и целям является враждебной державой»[16].

Расхождения во взглядах имели своим следствием противоречивость политики. Примером этого является отношение Англии к советско-финляндскому конфликту. Россия мотивировала «зимнюю войну» опасностью, исходящей с севера еще со времени гражданской войны. Сталин был полон решимости прибегнуть к политическим и военным мерам в случае провала дипломатических переговоров[17]. Англичане, с одной стороны, демонстрировали понимание русских, а с другой – откровенно поощряли финнов противиться притязаниям России[18].

Разнобой еще более усилился в связи с неспособностью Чемберлена определить и сформулировать стратегическиe цели, соответствующие изменившимся реалиям. Внешняя политика по-прежнему определялась политическими взглядами, которые помешали заключению соглашения с Россией в 1939 году. Пользовавшийся большим влиянием заместитель министра иностранных дел Александр Кадоган признавался в своем дневнике, что в последнее время он «все больше и больше размышлял над тем, стоило ли воздерживаться от выгодных, по нашему мнению, действий лишь из-за страха оказаться в состоянии войны с Россией»[19]. Однако оперативные работники Генштаба выступали за более осторожный подход «с чисто военной точки зрения». По их мнению, война с Россией «затруднит нам достижение главной цели в этой войне — поражения Германии»[20]. Отдел северных стран министерства иностранных дел, занимавшийся Россией, не соглашался с мнением Генштаба и выражал сомнение в том, что Красная Армия «оказывала сдерживающее влияние на действия немцев. По мнению министерства иностранных дел, это не так, и, видимо, в наших интересах было бы полное сокрушение военной мощи России»[21].

Кадоган жаловался, что заключение мира между Советским Союзом и Финляндией «создало ситуацию, которую мы не в состоянии использовать в своих интересах. Благодаря этому русские смогут сблизиться с Германией и поставлять ей больше сырья». В итоге весной 1940 года были разработаны планы совместного англо-французского налета на бакинские нефтяные промыслы, причем это нападение на Советский Союз имело цель подорвать экономические ресурсы Германии[22]. Полагали, что уничтожение нефтяных промыслов Баку и Батуми «окажет решающее воздействие на советскую военную мощь и жизнь страны». Перспективы были столь заманчивы, что Форин оффис пренебрег своим собственным предостережением, что этот акт «почти наверняка приведет к союзу между Германией и СССР». «Совсем не обязательно, — утверждал Кадоган, — что эта акция усилит какую-либо из сторон в военном отношении или что Германия сможет благодаря этому получать больше ресурсов из России, чем сейчас». Ни один из аргументов, выдвигаемых против этого плана, не принимал в расчет перспективу создания германо-советского союза. Больше опасались обострения отношений с Италией и Турцией и возможного ответного удара по позициям Англии на Ближнем Востоке.

Весьма цинично утверждалось, что «для прямого нападения на Кавказ необходимо спровоцировать Советское правительство, если оно по собственной глупости не даст нам реального повода для совершения военной акции»[23]. По окончании «зимней войны» военное министерство стало проявлять крайнюю воинственность, рассматривая войну с Россией в качестве лучшего способа прекратить военные поставки в Германию[24]. Немного времени потребовалось вездесущему Майскому для того, чтобы ознакомиться с этими планами, и он, без всякого сомнения, сообщил о них в Москву[25]. Удивительно, как можно было рассматривать такие рискованные планы, притом что угроза со стороны России, по мнению Генштаба, была минимальной и отдаленной.

Мировая с Медведем
Всесторонняя оценка периода между подписанием пакта и операцией «Барбаросса» позволяет сделать вывод, что в руководстве Англии возобладали те, кто рассматривал пакт в качестве прелюдии к прочному германо-советскому союзу. Удивляет только, что английское правительство, как будто пренебрегая драматическим поворотом событий, не собиралось ничего менять во внешней политике страны. Пакт вызвал даже скрытое удовлетворение тем, что Россия и Германия оказались партнерами по ту сторону баррикад. О последствиях этого для Англии не думали. Как заметил заместитель министра иностранных дел Англии Р.А. Батлер, англичане — «народ гордый, и радуются, когда “мир вооружается”» против них[26]. Сам он известен тем, что постоянно проводил мирный зондаж в отношении Германии. Итак, не перемены, а преемственность характеризовала отношения с Советским Союзом после начала войны.

Пророчество о том, что Германия и Советский Союз объединят свои усилия в войне с Англией, основывалось на двух скорее потенциально, чем действительно опасных моментах. Первый касался ущерба, нанесенного советским экспортом военных материалов в Германию британской стратегии, направленной на поддержание эффективной экономической блокады. Однако, каковы бы ни были истинные размеры этой торговли (историки еще не пришли к единому мнению), Уайтхолл не придавал этому особого значения[27]. Со своей стороны Министерство по проблемам военной экономики считало, что, подвергая Россию экономическому бойкоту, Англия затрудняла Советскому Союзу возможность маневрирования, увеличивая его зависимость от торговли с Германией. Наконец Форин оффис придерживался мнения, что даже если бы Россия проявила готовность пожертвовать своими партнерскими отношениями с Германией, Англия не смогла бы предоставить ей соответствующую экономическую компенсацию[28].

Другой момент имел далеко идущие последствия для будущего хода событий. В условиях «странной войны», когда непосредственной угрозы Британским островам не предвиделось, особое внимание придавалось влиянию отношений Советского Союза с Германией на имперские и стратегические позиции Англии на Ближнем и Среднем Востоке. Традиционные империалистические интересы прикрывались сильными идеологическими предрассудками, которые разделяли Чемберлен и его кабинет. В день подписания пакта Риббентропа-Молотова британский посол в Берлине Невилл Гендерсон откровенно заявил об этом в частном письме:

«В настоящее время Правительство Его Величества находится на распутье. Мы должны помочь Польше, но не доводить ее до уничтожения из-за того, что ненавидим и боимся нацистов. В конце концов мы должны подумать о Британской империи ... прежде чем думать о нацистах и о зыбучих песках Восточной Европы. Там в конечном итоге бандиты передерутся между собой»[29].
Точно так же и Генштаб выступал за защиту тех регионов, «которые могут быть заражены вирусом большевистской доктрины»[30]. Находящееся в плену предвзятых идей британское правительство игнорировало попытки зондажа со стороны Советского Союза и предпочитало проводить традиционную политику «умолчания», заключавшуюся в том, чтобы «не реагировать и по возможности избегать трений»[31]. Тем самым британская дипломатия не смогла понять и использовать в своих целях сложный дуализм политики Сталина, направленный, с одной стороны, на восстановление маневренности, с другой стороны — противодействие возможному англо-германскому блоку. Такую политику можно было успешно проводить лишь до падения Франции. После этого боязнь спровоцировать Германию, а также угроза сепаратного соглашения между Англией и Германией, парализовали Сталина.

Оценка положения, которой руководствовалась Англия, проистекала не от отсутствия информации о советских намерениях, а скорее от закостеневшей, глубоко укоренившейся концепции[32]. Советско-германский пакт рассматривался, как доказательство воскрешения «общности судеб» в традициях Брестского и Рапалльского договоров. Интересно отметить, что германский посол в Москве граф Вернер фон Шуленбург с сожалением проинформировал свое правительство в начале 1940 года о том, что Советский Союз искренне намерен «придерживаться нейтралитета ... и по возможности избегать всего, что могло бы втянуть его в конфликт с западными державами»[33].

Поведение Англии лишь в какой-то мере можно объяснить жесткой позицией французского правительства. В разгар острого внутриполитического кризиса французам во что бы то ни стало нужна была эффектная победа, желательно подальше от собственных границ. В начале 1940 года их отношение к Советскому Союзу стало откровенно агрессивным, советский посол был объявлен «персоной нон грата». Именно по инициативе Франции английская делегация неохотно согласилась исключить 14 декабря Советский Союз из Лиги Наций, и был выдвинут план нападения на кавказские нефтяные промыслы[34]. Однако Поддержка французских предложений объяснялась также отсутствием в рассматриваемый период у британского кабинета особого интереса к России. Это безразличие было следствием разочарования Чемберлена во внешнеполитической деятельности и неумелыми действиями Форин оффис, которое предоставило своим чиновникам необычно большую свободу в разработке внешнеполитического курса вообще и политики в отношении Советского Союза в частности[35]. Серьезного внимания заслуживают также разного рода попытки восстановить посреднические контакты с немцами во время «странной войны».

Эта стратегия основывалась на патологическом желании правительства Чемберлена, жертвы «комплекса Мюнхена», искупить прошлые ошибки. Основываясь на сомнительных данных о том, что Россия является верным союзником Германии, британский кабинет ухватился за возможность искупить умиротворение Германии демонстрацией твердости по отношению к действиям России в Финляндии. Когда заместитель министра иностранных дел по связям с парламентом Р.А. Батлер положительно отреагировал на просьбу Советского Союза о посредничестве в конфликте, он получил упрек от Кадогана за то, что занимается «новым умиротворением». Точно так же и Чемберлен осудил русских за их «обычные коварные и трусливые» методы, «скопированные с гитлеровских ухищрений в Польше и Чехословакии»[36].

Стратегия основывалась на традиционной русофобии и антикоммунизме в Форин оффис и вооруженных силах. Начиная с середины XIX века, когда англо-русские отношения стало определять их соперничество в Центральной Азии и Афганистане, в сознании англичан Россия ассоциировалась в основном с разъяренным медведем. Поэтому не удивительно, что когда Форин оффис рассматривал вопрос о переговорах с Россией, глава секретариата военного кабинета генерал Исмей, ставший впоследствии военным советником Черчилля, напомнил своему близкому другу сэру Орму Сардженту, помощнику заместителя министра иностранных дел и «идеологу» Форин оффис, о стихотворении Киплинга «Мировая с Медведем» (рассказ слепого нищего, изуродованного медведем):

«Беззубый, безгубый, безносый, с разбитою речью, без глаз,
Прося у ворот подаянье, бормочет он свой рассказ —
Снова и снова все то же с утра до глубокой тьмы:
«Не заключайте мировой с Медведем, что ходит, как мы».

Лапы сложив на молитву, чудовищен, страшен, космат,
Как будто меня умоляя, стоял медведь Адам-зад.
Я взглянул на тяжелое брюхо и мне показался теперь
Каким-то ужасно жалким громадный, молящий зверь.

Чудесной жалостью тронут не выстрелил я... С тех пор
Я не смотрел на женщин, с друзьями не вел разговор.
Подходил он все ближе и ближе, умоляюще жалок и стар,
От лба и до подбородка распорол мне лицо удар...

(Заплатите — надену повязку). Наступает страшный миг,
Когда на дыбы он встанет, шатаясь, словно старик,
Когда на дыбы он встанет, человек и зверь зараз,
Когда он прикроет ярость и злобу свинячих глаз,

Когда он сложит лапы, с поникшей головой,
Вот это минута смерти, минута мировой.
Снова и снова все то же твердит он до поздней тьмы:
«Не заключайте мировой с Медведем, что ходит, как мы»[37].
Фатализм, с которым Чемберлен относился к возможности войны с Россией, можно с полным основанием объяснить непониманием советско-германских отношений, двусмысленной позицией Форин оффис, давлением со стороны Франции и изначальной враждебностью в отношении Советского Союза.

Из-за этой предвзятости приход к власти Черчилля в мае 1940 года лишь в незначительной степени повлиял на изменение позиции правительства. Единственным исключением было, видимо, назначение послом в Москву сэра Стаффорда Криппса, члена парламента, занимавшего крайне левые позиции[38]. В то время Черчилль любил цинично разъяснять, что в Москве — «наше самое дорогое посольство. Криппс у нас — единственный пригодный для занятия этого поста левый политик, который катается в деньгах, как сыр в масле». В свете их последующего соперничества Черчилль оправдывал назначение тем, что «в должной мере не понимал, что советские коммунисты ненавидят крайне левых политиков даже больше, чем консерваторов и либералов»[39].

Миссия Криппса могла оказаться успешной лишь в случае полного пересмотра политики кабинета и выработки новой. Криппс с головой ушел в «создание мира, который должен родиться после войны». Он предвидел восхождение Советского Союза и Соединенных Штатов как великих держав и низведение Англии до роли «аванпоста» в Европе[40]. Криппс считал, что единственная возможность оторвать Россию от Германии заключалась в гарантии дружбы и сотрудничества в послевоенной реконструкции, а не в позволении русским вытащить Англию из ужасной ямы, после чего она может покинуть их и даже присоединиться к окружающим их врагам[41]. Однако Черчилль парировал все попытки обсуждать военные вопросы на заседании кабинета. У Черчилля не было новых, смелых идей относительно послевоенного переустройства Европы. Не следует поддаваться упрощенному представлению о целях войны, содержащихся в его мемуарах, и считать таковыми уничтожение нацизма и возвращение к довоенному статус-кво. За этим скрывалась его изначальная империалистическая идеология и возможность, благодаря войне, восстановить пошатнувшиеся позиции Англии на мировой арене.

Даже операция «Барбаросса» рассматривалась, в основном, с точки зрения временного избавления Англии от угрозы вторжения. Война немцев на Востоке даст Англии, по мнению Черчилля, передышку, которая позволит ей проводить свою стратегическую линию на Ближнем Востоке. Действительно, отказ от союза с СССР в 1939 году вынудил Англию к поиску других союзников. В то время как Чемберлен вынашивал иллюзии разгрома Германии с помощью Италии и Испании и эффективного экономического бойкота, Черчилль усиленно выискивал альтернативных союзников в Юго-Восточной Европе и особенно в регионе Ближнего Востока. Было бы наивно полагать, что навязчивая идея организации этого фронта проистекала из чисто стратегических соображений.

В отличие от Черчилля Криппс рассматривал войну в качестве катализатора социальных и политических перемен внутри страны. Он часто высказывался против политики британского правительства, которая «на данный момент двигалась в заданном направлении: победить в войне, сосредоточив на этом все усилия». Он пренебрежительно отзывался о Черчилле, считая, что он живет «в эпоху до 1941 года и отчаянно пытается там остаться, ошибочно полагая, что можно оглядываться назад, постоянно удерживая в одном положении предохранительный клапан!!»[42] Коренные политические расхождения между Криппсом и Черчиллем, сглаженные в мемуарах Черчилля очень важны для понимания событий, связанных как с вторжением немцев, так и с образованием «великого союза».

Пропагандируя свои идеи, Криппс был не одинок. Его политический авторитет возрос не после возвращения в Англию в 1942 году, когда общественное мнение связывало его имя с героическим сопротивлением Красной Армии, как это хотел представить Черчилль, а ранее — во время миссии в Москву. Предложения Криппса о послевоенном переустройстве создало основу для совместных усилий не только политиков из либеральной партии, но и мощной, набирающей силу группы «прогрессивных консерваторов». Сэр Уолтер Монктон, ставший впоследствии министром обороны, подстегнул конфронтацию Криппса с Черчиллем, дав Криппсу политический совет:

«Боюсь, что слишком длительное пребывание в таком неудобном положении может повредить вашим перспективам повести несколько позднее за собой всех нас. Дело в том, что у Уинстона нет настоящего наследника, ему нет альтернативы. Сейчас я убежден в том, что Эрни Бевин не годится для этой роли. Антони (Идеи) мыслит слишком традиционно, чтобы стать великим лидером, у других также не хватает нужного склада ума и характера... Я обсуждал перспективы выдвижения вас в лидеры с самыми разными людьми, от Нэнси Астор до тех, кто выше и ниже ее по занимаемому положению. Я понял, что такая возможность всех их привлекает»[43].

И действительно, когда Криппс в начале июня 1941 года был отозван в Англию для консультаций, «Таймс» в Передовой статье выступила за использование его «исключительных способностей поближе к дому ... повышая качество представительства лейбористской партии в высших органах власти страны».

Назначение Криппса, хотя и инициированное русскими, явилось для обанкротившегося правительства последней попыткой предотвратить образование советско-германского блока после полного разгрома Франции. Создалась необычная ситуация, когда Криппс, деятель левого меньшинства парламента, будучи откровенным противником политики своего правительства, оказался на исключительно важном посту британского посла в единственной крупной европейской державе, которая сохраняла свою независимость.

Падение Франции и назначение Криппса не изменили, а, казалось, наоборот укрепили господствующую политическую линию. Правда, на какой-то момент потеря союзников на континенте подстегнула Англию пойти на сближение с Россией. Однако предпринятые шаги оказались слишком неадекватными и запоздалыми. Форин оффис практически противился назначению Криппса, по-прежнему представлявшего в парламенте воинствующее левое крыло, утверждая, что любой «настоящий герцог» был бы лучше принят в Москве. В середине июля Орм Сарджент, занимавшийся «идеологическими» вопросами помощник заместителя министра иностранных дел, выступил с важным меморандумом, в котором опроверг бытовавшие тогда суждения, что Германия и Россия неизбежно передерутся между собой. Россия сможет оказывать решающее влияние на ход событий только в том случае, если она непосредственно вступит в войну на стороне Англии:

«Что касается весьма решительного шага — начала превентивной войны против Германии на данном этапе, то Сталин скорее всего не решится на это из страха перед немецкой военной мощью, не желая затевать войну с великой державой, что, в основном из-за внутриполитических причин, уже давно является основополагающим принципом советской внешней политики, а также учитывая, что Германия вряд ли выйдет из войны с Великобританией без всяких потерь и скорее всего воздержится от вторжения в Советский Союз в этом году, особенно если Советское правительство окажется достаточно сговорчивым».

Чтобы воспрепятствовать триумфальному шествию Гитлера, Сталину лучше всего «продолжить сотрудничать с ним и поддерживать хорошие отношения». Этот реалистический и глубокий анализ был затем извращен детерминистским и заидеологизированным отношением к России. Всякая попытка вбить клин между Сталиным и Гитлером считалась напрасной тратой времени, так как «ни один из диктаторов не посмеет отвернуться, опасаясь, что другой вонзит ему топор в спину». Поскольку и Сталин, и Гитлер считали Британскую империю «заклятым врагом», легко было предположить, что «их аппетиты приходят во время еды». Поэтому в Форин оффис господствовала точка зрения, согласно которой советско-германские отношения перерастут в союз. Так что бесполезно пытаться оторвать Россию от Германии. В конце концов диктаторы «перессорятся из-за добычи, но это произойдет, видимо, лишь по окончании войны, так что не стоит учитывать возможность ссоры при оценке трудностей и опасностей, с которыми Германия может столкнуться в ближайшем будущем». В отсутствие четкой политической линии этот меморандум, высоко оцененный Галифаксом, был представлен Черчиллю и различным разведывательным ведомствам и постепенно превратился в основополагающую линию в отношениях с Москвой[44].

Оценка, данная Майским незначительным переменам в политике Англии, в общем соответствовала действительности. Он считал, что даже если Черчилль станет диктатором, внешняя политика фактически останется в руках Галифакса, имя которого в глазах русских ассоциировалось с Мюнхеном. Повторяя знаменитое предостережение Сталина, сделанное им в марте 1939 года о том, что русские не намереваются «таскать для других из огня каштаны», Майский указал, что хотя русские не хотели бы победы Германии, «они не собираются воевать с ней ради Англии»[45].

В ходе войны на Западе русские выступали с новыми дипломатическими инициативами, чтобы поддержать решимость союзников к сопротивлению. Новый посол Франции Эрик Лабон встретил в Москве исключительно теплый прием. Здесь надеялись, что назначения Лабона и Криппса свидетельствуют о решимости Англии воевать и сводят на нет угрозу России со стороны Германии[46]. Хотя контакты с Западом стали более продуманными и взвешенными, они, тем не менее, не были единственным направлением советской дипломатии. Как отмечал Криппс, Сталин «пытается участвовать в двух играх ... поручая одну Молотову, а другую Вышинскому! (заместителю министра иностранных дел)»[47]. Однако одержанные Германией победы все более затрудняли русским ведение двойной политики. В августе 1940 года они предложили Англии заключить пакт о ненападении, подобный пакту Риббентропа-Молотова. Встречные предложения Криппса были отвергнуты месяц спустя не потому, что Сталин предвидел, что переговоры Молотова в Берлине «укрепят связи между СССР и нацистской Германией», а из-за непосредственной угрозы, которую представляли для России немецкие действия на Балканах[48].

Итак, русские стояли перед дилеммой, которая становилась все более острой по мере ускорения Германией подготовки к вторжению. Открытый зондаж мог вызвать возмездие со стороны Германии. С другой стороны, было немыслимо отказаться от столь трудно налаживаемых контактов с Западом, тем более, что опасность англо-германского примирения угрожающе вырисовывалась на небосклоне.

1. Самым последним примером этого является книга: S. Miner, Between Churchill and Stalin: The Soviet Union, Great Britain and the Origins of the Grand Alliance. North Carolina, 1988). Майнер согласен с тезисом, выдвинутым Р. Такером в "The Emergence of Stalin's Foreign Policy", Slavic Review, vol. 36, no. 4, 1977, pp. 563-89. Более тщательно разработанный тезис мы встречаем у G.L., Weinberg, Germany and the Soviet Union, 1934-1941. Leiden, 1972.

2. P.M.H. Bell, "The Implications of the Soviet-German Pacts for Great Britain, August-December 1939", (неопубликованные записи, 1989); см. также прекрасные примеры у A. Hillgruber, Hitler Strategie. Frankfurt, 1965, p. 105, и Maury, Lisann, "Stalin the Appeaser: Before 22 June, 1941", Survey, 76, 1970, p. 76.

3. Erickson, The Road to Stalingrad, p. 77; История второй мировой войны 1941-1945. М., 1974-79, т. 3, с. 142-43.

4. Dalton papers, Box II 5/2 and II 3/2, воспоминания Бутби и Страболджи о беседах с Майским 17 сентября и 12 октября; Webb papers, diary, p. 6743, 2 Oct.; FO 371 23678 N5297/57/38, memorandum 5 Oct., 1939.

5. I. Fleischhauer, Diplomatischer Widerstand gegen "Unternehmen Barbarossa", Die Friedensbemuehungen der Deutschen Botschaft Moskau 1939-1941. Berlin, 1991, pp. 29-47.

6. ibid, pp. 48-84.

7. Documents on German Foreign Policy, 1918-1945. London, 1961, Series D, vol. 8, p. 76. (далее DGFP).

8. Далтон, британский министр по проблемам военной экономики, см. Dalton papers, Box П 5/2, memo, by Boothby, a leading Conservative, on meeting Maiskii, 17 Sept.; FO 371 23678 N5297/57/ 38, 5 Oct. 1939. О незаурядной роли Майского в Лондоне см. S. Aster, "Ivan Maisky and Parliamentary Anti-Appeasement, 1938-39", в кн. A.J.P. Taylor (ed.), Loyd George. London, 1971.

9. J. Attfield and S. Williams, (eds.), 1939: The Communist Party of Great Britain and the War. London, 1984; David Childs, "The British Communist Party And the War, 1939-41: Old Slogans Revived", Journal of Contemporary History, 1977, 12.

10. Фирсов Ф.И., "Архивы Коминтерна и внешняя политика СССР в 1939-1941 гг.", Новая и новейшая история, 6, 1992, с. 17-18.

11. Неопубликованный дневник Димитрова, 7 сент. 1939.

12. Фирсов, цит. соч., с. 25.

13. Сталин на встрече со Ждановым и Димитровым в Кремле 25.10.39, в неопубликованном дневнике Димитрова.

14. Фирсов, "Архивы Коминтерна и внешняя политика СССР", с. 25.

15. Неопубликованный дневник Димитрова, 21 янв. 1940.

16. FO 371 23678 N5131/57/38, Seeds to Halifax and FO's minutes, 9-11 Oct. 1939.

17. Самая объективная оценка дана Волкогоновым в книге: Триумф и трагедия, М. 1990, кн. 2. с 44-45.

18. PRO, Canbinet Minutes (CAB) 65/2 67399, 31 Oct.Chief of Staff CAB 79)/2 COS 39105, 1 Nov., FO 371 23683 N6384/92/38, mins. 20 Nov., 1939.

19. Cadogan, Diaries, 19 Jan. 1940.

20. CAB 84/2, 19 Feb., 1941.

21. M. Kitcen, British Policy towards the Soviet Union during the Second World War. NY, 1986, p. 19.

22. Richardson, Charles, "French Plans for Allied Attack on the Caucasus Oil Fields January-April 1940", French Historical Studies, 1973 81.

23. FO 371 24846 N3698/40/38, 25 Mar 1940.

24. WO 208/1754, Report by Major Kirkman, 6 Mar., 1940.

25. Beatrice Webb diary, 18 Mar. 1940.

26. FO 371 24855 N1523/1523/38, 11 Mar. 1940.

27. CAB 66/2 and 3, WP39 90 and 134, 13 and 20 Nov. См. также досье FO 371 24851 N"/181/38.

28. FO 837/1098, 25 Apr. 1940.

29. FO 800/279 Su/39/221.

30. CAB 84/8 JP3949 and CAB 65/1 43396, 6 and 10 Oct. 1941.

31. FO 371 23678 N4571 and 5240/57/38, FO mins. 18 Sept. and 17 Oct. 1941.

32. Unpublished paper by Bell, "The Implications of the Pacts on Britain", p. 4.

33. DGFP, vol. 8, p. 79.

34. Обзор франко-советских отношений см. FO 371 24853 N3413/ 341/38, Halifax to Campbell, 18 Mar. 1940, and CAB 21/1051, Halifax to Campbell, 11 Dec. Об исключении см. CAB 21/1051, Butler to Halifax, 22 Dec; CAB 65/2 105 & 108, и 11239, 6 & 8, 12 Dec. 1939.

35. Об отстраненности Галифакса см. например, FO 371 23678 N4571/57/38, minute by Halifax, 23 Sept.; FO 800/328, Halifax to Gort, 20 Oct. and 28 Nov. 1939.

36. CAB 65/6 66401, 12 Mar.; Chamberlian papers, NC 18/1/1144, letter to Ida, 23 Feb. 1940.

37. CAB 21/962, 30 Mar. 1940.

38. FO 371 24847 N5689/40/38, 29475 N/941/29/38 и 24849 N/N5788/93/38, FO minutes, 2,4,10 June 1940. см. также Churchill, Second World War, vol. 2, p. 118.

39. J. Wedgwood papers, замечание дочери Веджвуда по поводу письма Криппса 27 февр. 1942. Churchill, Second World War, II, p. 118.

40. Письма Криппса см. Monckton papers, Box 3, pp. 75-7, 115- 18, 2 and 25 Sept. 1940, Box 4, p. 68, 13 Feb. 1941, и Cripps papers, letters to Monckton, 5 and 20 January 1941. О миссии Криппса см. Н. Hanak, "Sir Stafford Cripps as British Ambassador in Moscow", English Historical Review, (370) 1979, и (383) 1982.

41. FO 800/322, Cripps to Halifax, 10 Oct. 1940.

42. Monckton papers, Box 3, pp. 75-7, 115-18, 2 and 25 Sept. 1940, Box 4, p. 68, 13 Feb. 1941; Cripps papers, letters to Monckton, 5 and 20 January 1941.

43. ibid.

44. FO 371 24582 N6029/243/38, memo. By Sargent, 17 July, minute By Halifax, 18 July. Другие типичные примеры см. 371 28444, 24846, N2779/40/38 и N5937/30/38, FO's mins. 8, 11 and 13 Mar., 3 Jul.; 9224853 N7279283/38, memorandum, 24 November 1949; 29135 W53/ j/50 "Weekly Intelligence Summary", 15 Jan.; 29479 N1316 and 1324/78/38, mins., 3 Apr.; 29481 N2171 и 2466/78/38, mins. 13 and 17 May; W[ar] O[ffice] 208/1761 JIC (Joint Intelligence Committee) 41`218, 23 May 1941.

45. Webb papers, diary, pp. 6880-8, 20 May 1940.

46. G. Gorodetsky, Stafford Cripps' Mission to Moscow, 1940-42. Cambridge, 1984, pp. 24-41. FO 371 24841 N5808/30/38 и N5840/5/38, telegrams from Cripps, 14 and 17 June; Cripps papers, letter to daughter Diane, 18 Sept. 1940.

47. Cripps papers, letter to Knatchbull-Hugessen, British Ambassador in Ankara, 23 Oct. 1940.

48. Hanak, "Implications of the Soviet-German Pacts" p. 21.


OCR: Ольга Португалова

[Габриэль Городецкий]

https://scepsis.net/library/id_447.html
Гитлер и Сталин: идеологи или прагматики?
В решении Гитлера напасть на Россию есть загадка. Операцию «Барбаросса» трудно связать напрямую с данным в «Майн кампф» обетом «покончить с постоянным обращением немцев на юг и запад Европы и направить взоры на земли, лежащие на востоке»[1]. Широко распространено мнение, согласно которому Гитлер давно хотел покончить с Москвой как с «центром "иудейско-большевистского мирового заговора"»[2]. Другие полагают, что логика и образ «спасителя континента» не должны заслонять в военной политике Гитлера связи между расчетом и догмой, стратегией и идеологией, внешней политикой и расовой теорией[3]. Однако такие утверждения едва ли помогут нам понять процесс выработки политики в конкретной ситуации и приведут к детерминизму в объяснении хода второй мировой войны. С другой стороны, практически невозможно отбросить идеологические мотивы и утверждать, что в основе внешней политики Гитлера целиком лежал прагматизм.

Большинство историков придерживаются удобной компромиссной точки зрения, которая позволяет им обойти спорный вопрос, утверждая, что «ради неумолимого следования поставленным перед собой целям (Гитлер) был вынужден соотносить свои методы с новыми обстоятельствами»[4]. Другие, как например, Эберхард Екель, считают, что в рамках своего идеологического кредо Гитлер серьезно рассматривал альтернативу установления контроля над континентом. Однако, если отбросить попытки психоанализа, искаженного предвзятыми выводами, историкам не удалось убедительно доказать, что, начиная с сентября 1939 года, Гитлер последовательно шел по тропе войны ради достижения своих идеологических мечтаний — создания благоприятных условий для завоевания России.

Совершенно ясно, что война против Англии на Западе, распространившаяся на Юго-Восточную Европу и Средиземноморье, не соответствовала устремлениям Гитлера. Он не мог пренебрегать новыми задачами, навязанными Германии ходом событий, даже если это предусматривало резкий отход от грандиозного плана, начертанного в «Майн кампф». То обстоятельство, что крестовый поход против большевизма и уничтожение евреев революционизировали ход войны в 1941 году, само по себе еще не является доказательством твердой приверженности намеченному плану. Когда было принято окончательное решение начать операцию «Барбаросса», идейные убеждения вышли на первый план и завладели его мышлением, отвлекая от более рациональной стратегической линии, которой до сих пор он следовал, осуществляя военное руководство.

Трудность заключается в том, что и у Сталина, и у Гитлера бросается в глаза отсутствие конкретных доказательств связи между идейными устремлениями режима и его военными делами. При изучении внешней политики картина становится еще более запутанной из-за постоянных сравнений этих двух деятелей и преобладания тоталитарного мышления[5]. Гитлер был авантюристом, склонным к откровенной экспансии, полностью пренебрегавшим проблемами международного права. В отличие от него Сталин, как мы уже видели, отбросил идеологические шоры и проявлял крайнюю осторожность и осмотрительность в политических начинаниях, которые способствовали укреплению безопасности и, как правило, носили оборонительный характер. Он проявлял традиционное уважение к методам внешней политики и, видимо, переоценивал возможности дипломатии[6]. Явное различие состояло в том, что если Сталина война застала в самом разгаре длительного процесса подчинения идеологических устремлений нуждам политики трезвого прагматизма, то для Гитлера она явилась началом выполнения его замыслов. Взаимосвязь идеологии с «реальной политикой» была тем самым выражена намного более ярко и чревата большими трениями в Германии.

Оказавшегося в 1940—41 гг. лицом к лицу с нацистской Германией Сталина, в не меньшей степени, чем историков сегодня, интересовали стратегические цели Гитлера. Если для историков это является вопросом теории, то для Сталина после падения Франции он приобрел решающее значение. Если для Гитлера идеология — это «идея фикс», то война неизбежна. Если же наметки прагматической политики были искренними — а Сталин, естественно, распространял на Гитлера зеркальное отображение собственного мировоззрения — то войны можно еще избежать, во всяком случае отсрочить, если умело разыграть дипломатическую карту.

Возникновение плана «Барбаросса» — приверженность обязательствам?
Хотя Англия продолжала оставаться для Гитлера главной стратегической целью, на первое место в его размышлениях постепенно вышла Россия[7]. Неудовлетворительные действия Красной Армии в Финляндии и Польше продемонстрировали ее слабость в военном отношении, которая еще более увеличилась в связи с чистками. Непрочные позиции России на международной арене провоцировали Гитлера направить агрессию на восток. Россию исключили из Лиги наций, она находилась на грани военного конфликта с Англией и тем не менее стремилась расширить свое влияние в регионах, которые немцы считали для себя жизненно важными. Еще до начала кампании Германии против Франции наметилось значительное охлаждение в отношениях Германии с Россией[8]. Однако эти небольшие подвижки не обрели четкой формы даже после впечатляющей и легкой победы над Францией. Победа упрочила позиции Гитлера как национального лидера и главнокомандующего вооруженными силами, поскольку унижение, испытанное Германией из-за навязанного ей Версальского договора, было отомщено. Однако победа не была полной, так как Англия продолжала сопротивление. Гитлер не спешил предпринимать какие-либо действия, а решение двинуться против России еще не созрело.

Вначале, после капитуляции Франции в Компьенском лесу, Гитлер попытался возродить свои первоначальные планы и заключить с Англией мирное соглашение. Оно фактически совпадало с намерением сократить армию до размеров мирного времени[9]. Однако уверенность Гитлера в том, что он может «поставить англичан на колени» и одержать либо военную победу, либо — что было бы еще лучше— заключить с ней драконовский мирный договор, не оправдалась. Демобилизация была отложена, а программа вооружений ориентирована против Англии.

Тем не менее вероятность войны с Россией встала в повестку дня одновременно с продолжением войны с Англией. Что касается Гитлера, то перед ним стояла альтернатива: либо добиваться господства в Европе политическими средствами, чтобы заставить Россию удалиться от континентальных дел и отказаться от сфер ее традиционного влияния в Юго-Восточной Европе, либо сокрушить Россию силой. Гитлер решил действовать в обоих направлениях. 21 июля он проинформировал своих генералов, что если операция «Морской лев» не завершится к сентябрю, ему придется осуществить «иные планы». Генералу Браухичу была поручена предварительная подготовка кампании против России, рассчитанной на весну будущего года.

Выбор России в качестве противника не был продиктован исключительно идеологическими мотивами. Прекрасно понимая, что германский флот уступает английскому и форсирование Ла-Манша сопряжено с большими трудностями материально-технического характера, Гитлер предпочитал повторить свой недавний блестящий успех, опираясь на сухопутные силы. Он связывал обе кампании воедино и оправдывал этот шаг тем, что демонстрация силы на Востоке могла бы убедить Англию в бесполезности сопротивления. Упиваясь лаврами победителя Франции, Гитлер, видимо, не учитывал размах Нового начинания. Он успокаивал Кейтеля, утверждая, что по сравнению с предыдущими кампаниями война с Россией будет «детской прогулкой»[10].

Полагают, что и ранее Гитлер говорил о кампании против России, однако это не подтверждается конкретными фактами. Генералы, выступавшие в свое время с необоснованными, как оказалось, опасениями по поводу Французской кампании, теперь были на редкость сговорчивы в отношении России. Поэтому, когда Гитлер 21 июля выступил с этой идеей, Браухич смог представить ему общий план ограниченного стратегического наступления против России в 1941 году с использованием от 80 до 100 дивизий. Спустя десять дней, выступая в Оберзальцберге Гитлер подтвердил решение «покончить с Россией» в 1941 году[11].

В своих беседах и выступлениях Гитлер вводил собеседников в заблуждение. Использованный им в Оберзальцберге тезис о том, что Сталина следует сокрушить, чтобы убедить англичан в нереальности надежд на Россию, неоднократно использовался для умиротворения военных и отвлечения их от мысли о том, что нападение на Советский Союз означает войну на два фронта. В этом Гитлер не был оригинален; интересно, что Наполеон также пытался заверить своего посла в Москве, когда в 1811 году стали распространяться слухи о неизбежности войны: «Вы ведете себя, как русские; вы ничего не видите кроме угроз, ничего кроме войны, тогда как это всего-навсего передислокация сил, необходимая, чтобы заставить Англию еще до истечения шести месяцев добиваться приемлемых для себя условий»[12]. Дневники Геббельса свидетельствуют, что Гитлер также прибегал к такого рода аргументам, когда считал это выгодным, в отношении Франции и Греции. Совершенно ясно, что Гитлера всегда манила война с Россией по идейным соображениям. Возможно также, что в конце лета 1940 года время стало диктовать ему необходимость такой кампании. Однако устная директива, данная в конце июля, носила весьма неопределенный характер и вместо оперативных указаний определяла лишь общие цели[13].

Нападение на Россию не следует таким образом считать заранее решенным вопросом из-за того, что в конечном счете оно состоялось. Одновременно действовали противоположные тенденции. Вторая половина 1940 года была фактически переломным моментом войны; историки до сих пор, бросая взгляд в прошлое, недооценивают сложности стратегического и политического положения. Преобладает тенденция сбросить со счетов различные альтернативы, открывавшиеся перед Гитлером, объясняя его действия заранее выработанной политикой, исключавшей любые варианты. Однако существование этих альтернатив означало, что в обстановке, сложившейся после падения Франции, Сталин мог попробовать приспособиться к изменяющимся обстоятельствам, держа одновременно армию в состоянии боевой готовности.

Гитлер продолжал колебаться все лето и осень 1940 года; заключить же соглашение с Англией все не удавалось. Усиление американской поддержки Англии, непримиримость Черчилля и серьезные материально-технические трудности вторжения в Англию ставили под угрозу всю германскую стратегию. Гитлер столкнулся с проблемой, которую он не предусмотрел в своих планах: война на западе может превратиться в длительную войну на истощение, которую Германия не может себе позволить из-за недостатка сырья и ресурсов. Изоляция Англии путем создания континентального блока, как это предлагали Риббентроп и сторонники восточной ориентации из министерства иностранных дел, предполагала развитие сотрудничества с Советским Союзом. Проходило лето, а битва за Англию не давала результатов: стали сказываться последствия того, что Англия устояла. То, что поначалу выглядело несерьезным маневром, становилось реальной альтернативой. В условиях, когда Англия была зажата со всех сторон, возможность успешного «блицкрига» против Советского Союза становилась все более привлекательной.

Проблема оказалась запутанной из-за того, что Гитлеру приписывали заранее разработанный план действий. Недостаточное внимание уделялось роли и влиянию германской элиты, которую Гитлер хотел склонить на свою сторону. Сюда входили сторонники восточной ориентации, По странному стечению обстоятельств представленные теперь Риббентропом из-за его крайней англофобии, а также значительной частью военных. Едва только стали предприниматься первые шаги по разработке операции «Барбаросса», как Верховное командование вооруженных сил (ОКВ) и Риббентроп убедили Гитлера попытаться изолировать Англию, установив германский контроль над континентом. По их мнению, жесткий контроль над Юго-Восточной Европой обеспечит Германии надежный тыл. Господства же можно добиться созданием прочной коалиции от Гибралтара до Японии[14].

Приглашение России принять участие в новом плане Перераспределения сфер влияния в мировом масштабе подрывает убеждение, глубоко заложенное в сознание немцев позднее главнокомандующим германским вермахтом генералом Браухичем: июльские военные планы против России носили упреждающий характер. Скорее однако создается впечатление, что Гальдер и Браухич были согласны с тем, что Россия и Германия могли бы поживиться добычей, «не мешая друг другу». Ошибка Гитлера заключалась в недооценке реакции Сталина и силы Красной Армии. Он верил, что «хотя Москва и не в восторге от огромных немецких успехов, она сама по себе не будет стремиться воевать против Германии»[15].

Континентальная альтернатива
Парадоксально, но факт: план, целью которого было примирение с Россией, поставил под угрозу основные условия ее безопасности. Особенно ясно это стало, когда Россию не допустили до участия во втором венском арбитраже, состоявшемся 30 августа 1940 года. Венский арбитраж заставил Румынию уступить значительные территории Венгрии[16]. Молотов незамедлительно выступил с протестом относительно нарушения условий пакта Риббентропа-Молотова, который предусматривал проведение взаимных консультаций[17]. Немцы никогда не делали тайны из стремления обосноваться в этом регионе и открыто бросили вызов интересам СССР. Так, например, в начале 1941 года Шуленбург получил указание распространить в Москве слухи о сильном германском присутствии в Румынии (войск численностью в 680 000 человек вдоль границ) с тем, чтобы воспрепятствовать там любым советским действиям в то время, когда шла подготовка к проведению операции «Марита»[18].

Ясно, что Гитлер должен был решить, пытаться ли оживить пакт Риббентропа-Молотова, договорившись по проблемам Юго-Восточной Европы, или же продолжать активную подготовку к войне. Он явно колебался, действуя в обоих направлениях. Соблюдал бы он соглашение, которое должно было исключить участие России в делах Европы и на Балканах и направить ее на Ближний Восток — вопрос явно гипотетический, однако есть все основания считать, что дипломатические возможности для этого были использованы полностью. Первым шагом на пути принятия политического решения было подписание 27 сентября Тройственного пакта, в котором четко Предусматривалось регулирование отношений всех участников с Россией. Гитлер рассматривал сближение России с пактом как самое эффективное средство, позволяющее ему поставить на колени Англию. Япония должна была сдерживать Соединенные Штаты и отвлекать их внимание на тихоокеанские проблемы. Предусматривалось, что Италия и, возможно, франкистская Испания будут бороться с английским морским господством в Средиземноморье, а Россию можно было бы направить на подрыв британских интересов на Ближнем Востоке. Румынии и Финляндии была уготована роль поставщиков сырья и нефти для Германии. То, что директива относительно России не отвлекала Гитлера от войны с Англией, вытекает из указания использовать люфтваффе против Англии для подготовки к вторжению. Это указание было дано им на следующий день после того, как он ознакомил генералов с намерением воевать с Россией. Более того, планы увеличения армии до 180 дивизий были приняты в рамках вспомогательной стратегии и отражали стремление поддержать боевую готовность. В то время, как замышлялись предварительные общие планы вторжения в Россию, ОКВ усиленно занималось подготовкой операций против Гибралтара и Египта. Гитлер надеялся провести в жизнь эти акции с помощью нового разграничения сфер интересов[19].

Нерешительность явно проскальзывала и во время проходивших осенью встреч Муссолини с Гитлером и Риббентропом. Гитлер продолжал утверждать, что упорное сопротивление англичан объясняется тем, что они возлагали надежды на Россию и Соединенные Штаты. Он вряд ли ожидал, что Сталин будет проливать кровь за Англию и Францию, и рассчитывал на его здравый смысл в поисках перераспределения сфер влияния. Невозможно было даже предположить, чтобы Сталин пошел на риск войны с Японией на Востоке, когда вновь созданная «западная стена» полностью изолировала Россию от потенциальных союзников.

Балканы, бесспорно, были местом, где испытывались советские намерения, поскольку именно там происходило опасное столкновение интересов держав[20]. В роскошной обстановке «Палаццо веккьо» во Флоренции Гитлер заверил Муссолини, что в то время как отношения с Италией — это отношения «естественных союзников, ...партнерство с Россией проистекает из чисто конъюнктурных соображений». Не оставалось сомнений в том, что Молотов столкнется на переговорах с диктатом. «Настало время, — сказал в заключение Гитлер, — указать (русским), что они не должны выходить за определенные рамки»[21]. Позднее Гитлер оправдывал акцию против России возможностью превентивного удара с ее стороны. В связи с некритическим восприятием этого мнения Суворовым стоит отметить, что на предварительных переговорах Гитлер откровенно признавал, что не ожидает, чтобы Сталин использовал силу, если не добьется своих целей.

О серьезности рассмотрения проблем, связанных с политическим соглашением, можно было судить по политике Германии по отношению к Японии. В течение лета и осени 1940 года Германия убеждала Японию двинуться на юг и захватить Сингапур, подорвав тем самым стратегические позиции Англии в Юго-Восточной Азии и связав американцев в этом регионе. Использование потенциала Японии в качестве второго фронта против России даже не рассматривалось. Ситуация полностью изменилась во время визита Мацуоки в Берлин в марте 1941 года, когда основной темой переговоров стали противоречия между Германией и Россией[22]. Следует также учесть, что пока делались попытки решить проблемы дипломатическим путем, Гитлер и Риббентроп отвергали требования лидера Румынии маршала Антонеску, а позднее и болгар, начать войну с Россией.

Хотя Гитлер дал реальный шанс дипломатическому урегулированию, он признавался Муссолини, что «сомневается в возможности подстегнуть Россию к активным действиям в этом направлении». То, что при этом не отбрасывался военный вариант, было ясно из заключительного комментария, утверждавшего что «в любом случае русские не представят для Германии проблемы, если случится самое худшее»[23].

Молотов в Берлине — на распутье
Идея берлинской встречи зародилась у Шуленбурга во время его краткого визита в Берлин в конце сентября после подписания документов второго венского арбитража. С июня месяца Шуленбург вынашивал мысль о создании союза четырех держав. Он был также обеспокоен тем, что советско-германские отношения все больше окрашивались в мрачные тона. И действительно, к середине сентября переговоры о торговом соглашении зашли в тупик[24]. Идеи Шуленбурга совпали с мыслями Риббентропа, но были холодно встречены в министерстве иностранных дел. Они были изложены в пространном меморандуме, написанном им совместно с ветераном службы военным атташе в Москве генерал-лейтенантом Эрнстом Кёстрингом и содержали доводы против решения русской проблемы силой. Вряд ли Гитлер видел этот меморандум, так как Гальдер очень боялся передать его по назначению[25].

Историки по-прежнему расходятся во мнениях относительно степени искренности Гитлера на ноябрьских переговорах с Молотовым в Берлине. Их позиция по этому вопросу совпадает с позицией по поводу идеологической мотивации политики Гитлера. Зная происшедшие впоследствии события, они склонны полагать, что в лучшем случае Гитлер использовал переговоры в качестве тактического маневра, чтобы продемонстрировать Турции, Испании, Италии, вишистской Франции и балканским странам, что Россия полностью поддерживает его планы установления господства в Европе, и тем самым рассеять их опасения. Кроме того существует версия, что переговоры были использованы Гитлером, чтобы продемонстрировать зависимым от него странам, что Россия понимает только язык силы[26]. При этом часто приводят слова Гитлера, сказанные им генералам накануне визита, что Россия остается «величайшей проблемой для Европы»[27]. Но проблему можно решать дипломатическими или военными средствами.

Широко распространенное мнение о том, что переговоры были обречены на провал в связи с появлением «Директивы 18» в день прибытия Молотова в Берлин, является ошибочным. При этом часто забывают, что Россия лишь вскользь фигурировала в директиве, в которой рассматривался весь спектр германской стратегии и главное внимание уделялось нанесению решающего удара по Англии. Директива фактически затрагивала вопросы, касающиеся выработки стратегии континентального блока. В ней содержался приказ осуществить операцию «Феликс» (оккупацию Гибралтара) и покончить с британским присутствием в Средиземноморье. Она соответствовала целям берлинской встречи, предусматривая совместные действия с Италией в Северной Африке и на Балканах. Упоминание о России было кратким:

«Начаты консультации с целью прояснения позиции России на ближайший период. Независимо от итогов обсуждений, все подготовительные мероприятия в отношении акции на востоке, о которых уже отдан устный приказ, должны быть продолжены. Инструкции последуют, как только будут представлены и одобрены мною основные положения оперативного плана действий сухопутных сил».

План по-прежнему находился на самой начальной стадии разработки, хотя, начиная с июля, армия занималась подготовкой чрезвычайных планов, сводимых теперь генералом Паулюсом в один оперативный план. Его первый доклад, вместе с оперативными картами, был представлен Гальдеру 29 октября[28]. Поэтому директива вновь отразила колебания Гитлера. Дверь к политическому урегулированию, которое могло бы ускорить крушение Британской империи, была по-прежнему широко раскрыта, а армию заверяли, что планирование военной кампании не должно прекращаться[29]. Как заявил Редер, Гитлер «все еще очень хочет вступить в конфликт с Россией»[30]. Историки, стремящиеся доказать, что решение Гитлера об осуществлении плана «Барбаросса» было продиктовано чисто идеологическими причинами, не замечают того обстоятельства, что его никак нельзя назвать произвольным и односторонним актом. Окончательное решение было принято лишь после того, как русские отвергли немецкие условия, являвшиеся предпосылкой для создания континентального блока. Принятое Сталиным решение мотивировалось не стремлением втянуть Германию в войну, а скорее желанием предотвратить войну. Продиктованные условия соглашения удалили бы Россию с европейской сцены и нарушили основные требования ее безопасности. Как только Россия была бы отрезана от Центральной и Юго-Восточной Европы, она стала бы для немцев легкой жертвой.

Предложение обсудить «разграничение сфер взаимного влияния» было сделано Сталину в качестве предпосылки приспособления к новым условиям пакта Риббентропа-Молотова, оказавшегося «выгодным для обеих сторон». Однако, приглашая Молотова в Берлин, Гитлер явно ставил перед собой цель связать Россию с Тройственным пактом и оторвать ее от Англии. Исходной точкой для вытеснения русских с Балкан стал настоятельный совет не поддерживать англичан в этом регионе. Была поднята шумиха об «английском цинизме» и «предательстве в отношении друзей». Риббентроп довольно бесцеремонно пытался поставить под сомнение профессионализм английской армии. Далее он задел больную струну Советского Союза, подробно остановившись на политических маневрах англичан в Юго-Восточной Европе, напомнив Сталину между прочим о несостоявшихся планах Англии бомбить Баку и Батуми. Сталин получил заверения, что Германия не преследует в регионе политических целей, а заинтересована лишь в поставках оттуда нефти и других ресурсов, необходимых для ведения войны[31].

Выдержанный в дружественных тонах ответ Сталина был осторожным, кратким и деловым. Он приветствовал представившуюся Молотову возможность обсудить в Берлине разграничение сфер интересов[32]. Желание Сталина распространить действие пакта Риббентропа-Молотова на Юго-Восточную Европу было скорее всего продиктовано разведданными о продолжающихся происках немцев на Балканах. «Старшина» и «Корсиканец» (немецкие антифашисты, работавшие в главном штабе ВВС и министерстве хозяйства Германии) направляли тревожную информацию о намерениях Германии. Они предупреждали Сталина, что «в начале будущего года Германия начнет войну против Советского Союза... Целью войны является отторжение от Советского Союза части европейской территории СССР от Ленинграда до Черного моря и создание На этой территории государства, целиком зависимого от Германии. На остальной части Советского Союза согласно этим планам должно быть создано дружественное Германии правительство»[33].

Перед самым отъездом Молотова в Берлин внешняя разведка НКВД и ГРУ забили тревогу по поводу намерений немцев. В июле в Польше находилось всего 27 немецких пехотных дивизий и 6 кавалерийских полков; теперь же эти цифры резко возросли: на советской границе были развернуты 70 немецких дивизий, а также пять моторизованных и 7—8 танковых дивизий. Согласно поступившим данным, дивизии были сосредоточены на трех основных направлениях. Из этого следовало, что «против СССР сосредоточено в общем итоге свыше 85 дивизий, то есть больше одной трети сухопутных сил германской армии. Характерно, что основная масса пехотных соединений (до 60 дивизий) и все танковые и моторизованные дивизии расположены в приграничной с СССР полосе в плотной группировке». Такое наращивание сил представлялось как мера, направленная против Греции, которая могла сыграть роль плацдарма для нападения на Турцию и английские колонии. Однако Голиков отметил также, что «одновременно с этим Германия проводит мероприятия, направленные против СССР». Он упомянул ранее имевшиеся сведения о концентрации войск в Кракове и Лодзи[34]. Сталин был также проинформирован о том, что многочисленные заявления Гитлера о решении сокрушить Англию силой делаются с целью дезинформации, так как уже даны указания свернуть подготовку к вторжению в Англию. Однако Сталин мог предположить, что развертывание вермахта проводится для координации действий с Италией с целью нанесения удара по английским войскам в Средиземноморье и на Балканах[35].

Таким образом Сталин знал об опасности, но, разумеется, не был склонен к умиротворению. Еще до отъезда Молотова в Берлин многое свидетельствовало о том, что русские готовы к противостоянию. Это особенно хорошо было видно по шуму, поднятому в связи с деятельностью немцев в Финляндии[36]. С другой стороны, несмотря на тревожные разведданные, немцы делали вид, что они искренне заинтересованы в политическом решении. Таким образом, переговоры должны были оказать гибельное воздействие на Сталина, заставив его поверить, что передышку можно продлить, если он будет действовать продуманно. О его надеждах можно было судить по тому, какие огромные усилия он прилагал, чтобы ускорить ранее сдерживаемые поставки в Германию необходимого сырья и сельскохозяйственной продукции[37].

Молотов прибыл в Берлин с исчерпывающими инструкциями относительно того, какого рода соглашения добивался Сталин. Интересы России простирались на севере от буферной зоны, полученной у Финляндии, через Балканы и далее до турецких проливов на юге. Ясно — и это подтверждает телеграмма, направленная Майскому по окончании переговоров — что Сталин стремился к дипломатическому урегулированию. Но если, как в случае с Польшей, немцы прибегнут к силовому решению, Сталин без каких-либо угрызений совести был готов согласиться на совместную военную оккупацию и раздел территорий, особенно турецких[38].

Ход переговоров Молотова в Берлине резко контрастировал с той помпой, которой был обставлен его отъезд с Белорусского вокзала 11 ноября в сопровождении многочисленной делегации. На предварительной встрече с Риббентропом Молотов понял, что немцы провели четкую демаркационную линию, однако не выработали конкретных предложений по разграничению сфер влияния. Они стремятся, озабоченно телеграфировал он Сталину, удалить Россию из Европы, отвлечь ее ближневосточными делами и создать для Англии еще одну проблему[39]. Риббентроп допустил ряд обескураживающих высказываний относительно Англии, что могло лишь подтвердить полученные Сталиным разведданные о том, что Германия потеряла надежду сокрушить Англию силой и добивается ее капитуляции с помощью сепаратного мира. Англия, заявил Риббентроп, «разбита, но понадобится еще время, чтобы она окончательно признала поражение». Если англичане не сделают это в самом ближайшем будущем, «они наверняка запросят мира в наступающем году». Неудивительно, что Молотов скрупулезно выполнил данные ему инструкции. Как и предвидел Гитлер, Молотова не удалось ввести в заблуждение свободой рук, предоставленной России на юге. Он вновь подтвердил заинтересованность России в турецких проливах[40].

На Молотова не произвела впечатление риторика Гитлера, приветствовавшего прочное мирное урегулирование и заявившего, что «интересы и жизненные пространства Германии и СССР не находятся в противоречии и могут быть урегулированы и на будущее время более чем на срок жизни человека». Молотов сказал Гитлеру, что он более озабочен тем, что заявления носят «общий характер» и не касаются конкретных проблем, как, например, Финляндии и интересов России в Болгарии, Румынии, Турции. В телеграмме Сталину Молотов жаловался на поведение немцев: «Их ответы в разговоре не всегда ясны и требуют дальнейшего выяснения. Большой интерес Гитлера к тому, чтобы договориться и укрепить дружбу с СССР о сферах влияния, налицо. Заметно также желание толкнуть нас на Турцию, от которой Риббентроп хочет только абсолютного нейтралитета. О Финляндии пока отмалчиваются, но я заставлю их об этом заговорить». Когда наконец Молотову дали возможность высказаться, он огласил вопросы для обсуждения, интересующие Россию. Он подтвердил, что приглашение Советского Союза присоединиться к Тройственному пакту «в принципе приемлемо при условии, что Россия будет сотрудничать в качестве партнера, а не объекта». Это было ясным предостережением Гитлеру, что русские не собираются действовать под его диктовку[41].

В целом переговоры продемонстрировали глубокое подозрение и взаимное недоверие участников. Хотя обе стороны говорили в основном о долгосрочных целях, интересовали их по-настоящему краткосрочные. Возможно, это и не проявилось столь явно, так как русские в какой-то мере заискивали перед немцами, боясь их спровоцировать. Но их позиция определялась не алчностью, а соображениями обороны. Например, во время обсуждения проявилась искренняя озабоченность Советского Союза тем, что неурегулированность отношений с Финляндией может привести к войне за Прибалтику[42].

Берлинская встреча подтвердила скептическое отношение Гитлера к континентальному блоку. Приняв в начале декабря твердое решение осуществить план «Барбаросса», он более не отступал от него. Хотя Молотов умел глубоко оценивать ситуацию, он не мог, разумеется, знать, что его визит фактически похоронил «сердечный союз». Он откровенно признался Сталину, что хотя «хвастаться нечем» и переговоры «не дали желаемого результата», он по крайней мере смог оценить «нынешние настроения Гитлера, которые следует учесть». Хотя Молотов и не ожидал, что Риббентроп поспешит в Москву, чтобы подписать еще одну серию секретных протоколов, он был вполне уверен, что переговоры будут продолжены. Для этого он поднял вопрос о присоединении России к пакту, и в самый последний момент Риббентроп представил ему проект договора о четырехстороннем пакте в духе первоначальной идеи Гитлера о разделе сфер влияния[43]. Бережков утверждает, что в конце переговоров Гитлер предложил встречу со Сталиным в будущем, хотя подтверждений этому нет.

Эти заключительные жесты и оценка Молотовым переговоров способствовали ошибочному суждению Сталина. Они породили надежды, что данная встреча — лишь первая в длинной череде переговоров. Докладывая на Политбюро, Молотов выразил уверенность, что немецкую угрозу можно предотвратить[44]. Беседы Димитрова со Сталиным и Деканозовым продемонстрировали уверенность русских в том, что они могут защитить свои стратегические интересы в Юго-Восточной Европе, заключив договор о взаимопомощи с Болгарией. Сам Сталин сказал Димитрову, что «тогда и мы сами присоединимся к (тройственному) пакту». На этом фоне он вновь повторил требования к Турции; советское присутствие здесь было необходимо для предотвращения растущей немецкой угрозы и возрастающего вовлечения Англии в дела этого региона. Но больше всего Сталин, несомненно, боялся объединения Англии и Германии путем заключения сепаратного мира[45].)

Настойчивые попытки Шуленбурга возродить идею четырехстороннего пакта; экономическое соглашение с Германией, заключенное в январе 1941 года; преднамеренная дезинформация, скрывавшая на ранних этапах подготовку к войне; распространение войны на Юго-Восточную Европу и желание воспрепятствовать замирению между Англией и Германией явились для Сталина Достаточным основанием, чтобы сделать ставку на Германию.

Вводящее в заблуждение коммюнике, обнародованное сторонами после переговоров, служило интересам германской пропаганды, свидетельствуя о растущих разногласиях между Россией и Англией. Чтобы ослабить влияние коммюнике, русские пошли на чрезвычайные меры. В Берлине русские ставили перед собой цель улучшить свои стратегические и политические позиции, устранив опасность со стороны Германии. Сталин постарался не попасть в ловушку, расставленную ему текстом коммюнике. Стремясь установить свое господство в Европе и создать новый мировой порядок, Гитлер пытался внушить собеседникам, что Англия фактически выбита из игры. Однако фигура Черчилля, все больше и больше усиливающего влияние, ставила под сомнение такого рода суждения. Хотя Сталин презирал англичан и не доверял им, он тем не менее не намеревался сжигать мосты в отношениях с Англией и тем более способствовать англо-германскому сближению, лежавшему в основе его страхов. Берия оперативно предупредил его, что у правительств западных стран, видимо, создалось мнение, что советско-германский военный союз находится в процессе создания[46].

Пренебрежение к Криппсу и Англии, продемонстрированное визитом Молотова в Берлин, охладили ее отношения с Россией и, казалось, подтвердили широко распространенное мнение о том, что Германия и Россия решили соединить свои судьбы. Криппс, которого Молотов постоянно третировал и бойкотировал, очевидно, из страха, что всякая связь с ним будет рассматриваться немцами как показатель сближения с Англией, теперь стал выступать за ужесточение позиции Англии[47]. С этого времени русским приходилось учитывать, что Криппс впредь объяснял свою изоляцию не только отношением к британскому правительству, но также и «контактами между Москвой и Берлином, которые гораздо теснее, чем полагали многие»[48].

Чтобы рассеять опасения Англии, Майский был в срочном порядке проинструктирован Молотовым. Ему сообщили, что на переговорах не решался вопрос о сферах влияния. «Никакого договора в Берлине не было подписано и не предполагалось этого делать». Однако Молотов не скрывал надежд, что переговоры по затронутым в Берлине проблемам будут продолжены по обычным дипломатическим каналам. Во время беседы было также сказано, что Сталин не вынашивает агрессивных намерений против Турции, а лишь пытается опередить там немцев и воспрепятствовать возможным английским акциям против России с юга. Немцы же стремятся связать руки туркам под предлогом предоставления им гарантий безопасности на румынский лад, одновременно заманивая русских возможностью изменения конвенции, подписанной в Монтрё. Однако русские выступают против этого, поскольку «во-первых, Турция должна оставаться независимой и, во-вторых, режим в проливах может быть улучшен в результате наших переговоров с Турцией, но не за спиной Турции». В заключение Молотов откровенно заявил: «Ясно, что немцы и японцы очень хотели бы толкнуть нас к Персидскому заливу и Индии. Мы отказались обсуждать этот вопрос, так как считаем такой совет со стороны немцев неуместным»[49].

Цель — Москва
Сталин мог оценить серьезность ситуации, просто следя за интенсивной открытой и тайной деятельностью Гитлера на Балканах в целом и в Болгарии в частности. Едва закончилась берлинская встреча, как главы стран Юго-Восточной Европы совершили паломничество в Берлин и Вену. Не дожидаясь советского ответа, Гитлер подчинил своему влиянию балканские государства. Не прошло и недели со времени отъезда Молотова, как немцы объявили о присоединении Венгрии, Румынии и Словакии к Тройственному пакту[50]. По свидетельству германского посла в Белграде, отношение к Германии «определялось полным признанием военного превосходства Германии на Континенте, растущим пониманием бессмысленности русофильских тенденций...»[51]. Буферная зона, которую Сталин столь настойчиво пытался создать с помощью коллективной безопасности, а позднее путем жесткой политики, Направленной на раздел сфер влияния, видимо, рухнула[52].

Одним из главных требований Молотова в Берлине было согласие Германии на заключение договора о взаимопомощи между Россией и Болгарией. Несмотря на благоприятное отношение к Германии Болгария упорно противилась приглашению немцев присоединиться к Тройственному пакту. Она была встревожена откровенными угрозами со стороны Англии, концентрацией турецких войск на ее южных границах, но больше всего боялась России. С точки зрения Сталина, доминирующее немецкое присутствие угрожало доступу России к турецким проливам, что являлось краеугольным камнем оборонной политики России против Англии и Германии. В начале 1940 года русские больше всего опасались британских происков на Балканах, направленных против Советского Союза. Димитров прямо из Кремля инструктировал болгарскую коммунистическую партию, как вести пропаганду, которая, по словам британского посла в Софии, обретала «откровенно антигерманскую направленность»[53].

17 ноября болгарский царь Борис был вызван в Берхтесгаден, где дал ясно понять, что для его присоединения к Тройственному пакту необходимо согласие России. Один из заместителей Молотова А. Соболев был спешно направлен в Софию с предложением подписать пакт о взаимопомощи, и также получил отказ. Скрытое совпадение немецких и советских интересов наконец стало явным. Немцы продолжали обхаживать и запугивать болгар. «Важно направить интересы России на восток, — инструктировал Гитлер болгарского посла. — Сталин слишком умелый коммерсант, чтобы не изменить курс, когда поймет, что ему больше здесь ничего не перепадет. Он сделает это, чтобы не ссориться с сильнейшей в военном отношении державой мира»[54].

К началу декабря, когда Гитлер окончательно решился на проведение операции «Барбаросса», он быстро убедил болгар не принимать советские гарантии. Он пессимистически напомнил о судьбе балтийских государств после получения таких же гарантий годом ранее: «Была проведена грубая пропагандистская кампания, и очень скоро все большевизировались». Он заверил болгар, что нет оснований бояться русских, которые «пытаются пробиться на Балканы как можно дальше, но когда увидят, что им ничего не светит, они уйдут, взбешенные и недовольные»[55]. Робкие попытки болгар продемонстрировать элементарную независимость не увенчались успехом. Подвергаясь неприкрытому давлению со стороны России и Турции и поддавшись на данные Гитлером обещания территориальных компенсаций в Греции, болгары сделали ставку на Германию. 1 марта премьер-министр Филов поставил свою подпись на трехстороннем пакте, и в тот же день германские войска вошли в Софию[56].

В середине ноября Гитлер признал провал переговоров с Россией. «Переговоры показали, — разъяснил он своим генералам, — куда метят русские. Молотов проговорился. Это не было бы даже браком по расчету. Впустить русских... означало бы конец Центральной Европе». Тем временем верховное командование изучило различные варианты и пришло к выводу, что войска слишком разбросаны, чтобы одновременно проводить в жизнь средиземноморскую кампанию, направленную против Англии, и войну против России. Гитлер также проявлял осторожность, удерживая генерала Иодля от дальнейшего планирования «Барбароссы» до получения ответа от Сталина[57].

Второй предпосылкой для проведения в жизнь вспомогательной стратегической линии, помимо соглашения с Россией, было присоединение Испании к Тройственному пакту. 18 ноября Гитлер проинформировал министра иностранных дел Италии графа Чиано о том, что придает важнейшее значение вступлению в войну Испании и захвату Гибралтара для нанесения удара по британскому военно-морскому присутствию в Средиземноморье. На следующий день Гитлер имел встречу с испанским министром иностранных дел. Чтобы подтолкнуть Испанию к действиям Гитлер безбожно врал, хвастая об успешном завершении подготовки к операции «Морской лев». В действительности же подготовка к операции застопорилась летом во многом из-за неспособности люфтваффе добиться превосходства в воздухе в битве за Англию. Хотя отсрочка была сделана под благовидным предлогом исключительно плохой погоды, 17 сентября вторжение было отложено на «неопределенный срок». Германия, по утверждению Гитлера, «начнет нападение даже зимой, если можно будет рассчитывать на 3-4 недели хорошей погоды». К большому разочарованию Гитлера, Серрано Суньер не разделял его уверенность, заявив, что Франко полон решимости не ввязываться в войну[58].

Отзвуки краха переговоров и средиземноморской стратегии донеслись уже на следующий день, когда Гитлер встречался в Вене с президентом Венгрии. Гитлер обрушился на Россию, назвав ее препятствием на пути создания «великой мировой коалиции, простирающейся от Иокогамы до Испании». Теперь он признавался, что меньше полагается на соглашение, а «больше на орудия реальной власти». Весной он рассчитывал иметь 186 первоклассных ударных дивизий, включая 20 моторизованных. Хотя он и не брал на вооружение принцип кайзеровской Германии «много врагов — много чести», но был полон решимости не уступать русским ни в Финляндии, ни в балтийских странах, ни на Балканах. Неожиданно он заговорил о России более воинственным тоном. «Россия, — сказал он, — висит над горизонтом, как грозная туча, ...принимая, в зависимости от вовлеченных в ее орбиту стран, либо империалистическое, либо русское националистическое, либо международно-коммунистическое обличие»[59].

Роковое решение в отношении России быстро приближалось. Вернувшись в гостиницу, Гитлер составил телеграмму Муссолини, который просил о помощи, провалив вторжение в Грецию 28 октября. Гитлер неохотно согласился, пообещав помощь в конце зимы, но сделав многозначительную оговорку: «Весной, не позднее начала мая, мне хотелось бы получить назад мои войска...»[60] Гитлер был, видимо, также вдохновлен румынским диктатором маршалом Антонеску, который просил его воспользоваться случаем и помочь Румынии отомстить России за нанесенную ей обиду. Однако Гитлер не раскрывал до конца своих карт[61].

Несмотря на диаметрально противоположные свидетельства, у Сталина было искушение поверить, что берлинская встреча была лишь увертюрой к длительным переговорам[62]. Занимая непримиримую позицию, он фактически вгонял последний гвоздь в гроб континентальной стратегии. 26 ноября Молотов изложил советские контрпредложения. Хотя в них выражалась готовность принять участие в четырехстороннем пакте и заняться перераспределением сфер влияния, эти предложения подрывали концепцию Гитлера, требуя подписания новых секретных протоколов, которые подтвердили бы позицию России в буферной зоне и ее интересы на Севере Европы и Балканах. В предложениях содержалось требование вывести немецкие войска из Финляндии, которая по всем признакам должна была стать протекторатом России; пересмотреть режим турецких проливов и создать военно-морские базы «в непосредственной близости от Босфора и Дарданелл либо с помощью долгосрочной аренды, либо силой с использованием договора о взаимопомощи между Советским Союзом и Болгарией». Попытки Шуленбурга смягчить позицию Советского Союза успеха не имели[63].

Это переполнило чашу терпения. Как только ответ Молотова попал на письменный стол Гитлера, тот принял решение. 5 декабря генерал Паулюс ознакомил Гитлера с итогами военных игр, которые он проводил в течение ноября. Они продемонстрировали различные подходы германской армии и Гитлера к целям войны; армия упорно предполагала, что решающая победа будет одержана на начальной стадии войны. Новый подход Гитлера проявился, когда он сообщил высшему командному составу, что «вопрос о европейской гегемонии будет определяться в России». Поэтому решение напасть на Россию означало, что от «периферийной стратегии» следовало отказаться. Однако поскольку итальянцы терпели поражение в Греции, требовалось отправить туда хотя бы минимальное количество немецких частей, чтобы вытеснить англичан. Гитлер не мог, очевидно, допустить создания сильного английского фланга на юге, пока он будет занят кампанией против России[64].

Если осенью «периферийная стратегия» замышлялась как часть большого наступления в Средиземноморье против британского господства, то новые планы предусматривали лишь серию разрозненных операций. Перемены были разительны: отвлекающие действия стали оборонительными по своей природе, ликвидация же России стала решающим моментом новой агрессивной стратегии. Вторжение в Грецию, отметил Гальдер, было предпринято «вне контекста и проводилось в тесной координации с планами в отношении России. Его задачей теперь было обеспечение южного фланга Германии и устранение серьезной опасности перед началом наступления на Россию»[65]. 18 декабря рекомендации высшего военного командования были внесены в директиву N 21.

Германия и превентивная война
Рассматривая содержащиеся в книге «День-М» обвинения Суворова о том, что советская мобилизация спровоцировала немецкую мобилизацию и нападение на Россию весной 1941 года, не следует забывать, что вермахт планировал вторжение в Россию еще в начале лета 1940 года, что было откровенным актом агрессии[66]. Немецкие военные постоянно отрицали возможность контрнаступления русских. Генерал-майор Эрих Маркс, которому была поручена разработка первой версии плана, ворчал даже, что Красная Армия не в состоянии «проявить любезность и напасть» на немцев[67]. Легко понять, что аргументы Суворова основаны на апологетике Гитлера, а не на советских архивах, с которыми ему было бы полезно ознакомиться. Изображение войны в качестве превентивной меры было впервые сделано Гитлером в день начала наступления[68]. Он повторил эту мысль в октябре 1941 года, обратившись с призывом посылать зимнюю одежду солдатам на русский фронт, и разъяснил, что в мае «обстановка была столь угрожающей, что не было сомнений в стремлении России обрушиться на нас при первой же возможности»[69]. Этот аргумент, разумеется, произвел большое впечатление на его ближайшее окружение, не знакомое с военными планами. К примеру, Рудольф Гесс писал матери из плена осенью 1941 года: «Немногие избранные должны решать будущий ход событий на века вперед иногда с помощью единственного акта. Я имею в виду фюрера, решившего упредить нападение большевиков: настоящее значение этого решения будет признано лишь в более поздние века»[70]. Пытаясь скрыть трудности, возникшие в ходе осуществления «блицкрига» в России, Гитлер повторил в мае 1942 года, что «если бы он слушался плохо осведомленных генералов и ждал, а русские в соответствии с их планами украдкой напали бы на нас, мы вряд ли смогли остановить их танки на отличных автострадах Центральной Европы»[71].

Представление о войне как о превентивной было, естественно, возрождено немецкими генералами на Нюрнбергском процессе и в их мемуарах начала 50-х годов. В благоприятной обстановке «холодной войны» они попытались оправдать энтузиазм, проявленный при подготовке плана «Барбаросса», утверждая, что поддержали решение Гитлера начать превентивную войну с целью сдерживания советской экспансии[72]. Однако архивные материалы свидетельствуют о том, что немецкая разведка таких cведений вообще не поставляла. Даже Паулюс, который был бы рад представить такие данные в Нюрнберге, неохотно признал, что «в наше поле зрения не попали какие-либо факты, свидетельствовавшие о подготовке Советского Союза к нападению». Такой же вывод сделан в мемуарах Гудериана. Фельдмаршал Манштейн отмечает что расположение советских войск не говорило о намерении нанести удар[73]. Еще в сентябре 1940 года, когда разрабатывались планы нападения, генерал-лейтенант Кёстринг сообщил Гальдеру, что Красная Армия после чисток полностью разрушена, и ей понадобится не менее трех лет, чтобы достичь имевшего ранее уровня[74]. Изучая схемы развертывания советских войск, немцы не обманывались относительно мобилизации. Они исключили возможность превентивного удара, признавая явное намерение русских создать «пункты концентрации для обороны», откуда они в лучшем случае могли бы предпринять изолированное и ограниченное контрнаступление[75]. Эта оценка была преднамеренно искажена пропагандистской машиной вермахта, чтобы «создать впечатление, что ... русские концентрируют силы и "готовы к атаке", а немецкое наступление — вынужденная в военном отношении мера»[76].

Идея превентивной войны как важного элемента военной доктрины глубоко укоренилась не в советской, а в немецкой военной традиции. Фридрих Великий поднимал эту проблему в своем произведении «Антимакиавелли»[77]. Мольтке Старший разрабатывал идею превентивной войны в 1886 году, когда выступал за молниеносные действия, чтобы опередить русских в Польше. Граф Шлиффен фактически полагался на своих предшественников для узаконивания и оправдания превентивной войны, утверждая, что «мы находимся в таком же положении, как и Фридрих Великий перед Семилетней войной. Из всей Западной Европы выведены войска, Россия на годы утратила способность к действию. Мы могли бы сейчас рассчитаться с нашим злейшим и опаснейшим противником — с Францией, и мы имели бы на это полное право». Когда до германского генерального штаба дошло, что война на два фронта неизбежна, они признали, что лишь прибегая к таким действиям, могут быстро уничтожить одного из противников, устраняя тем самым угрозу одного из фронтов. Традиция сыграла важную роль при разработке операции «Барбаросса». С другой стороны, «превентивная война» — совершенно чуждая идея в советском военном арсенале. «Упреждающий удар» — совершенно иное понятие— был одной из форм маневра, присущей теории «глубокого боя» и полностью лишенной агрессивных намерений[78].

Предотвращение наступления русских было лишь только предлогом, и он отошел на второй план в последние полгода, предшествовавшие войне. Вновь возобладала разработанная Гитлером программная теория «жизненного пространства на Востоке», которая полностью оправдывала войну с Россией. Лейтмотивом многих выступлений Гитлера с 1933 по 1939 гг. была необходимость оккупации Восточной Европы и европейской части России, которые явятся «тылом» Германии в длительной войне с Западом. Он взял на вооружение взгляды сэра Хэлфорда Мэкайндера, основателя геополитики, утверждавшего, что тот, кто владеет «тылом», владеет и миром. Однако сочетание расистских элементов с военными и геополитическими теориями делали эти экспансионистские устремления фатальными[79]. По мере приближения войны идейное кредо, как перчатка, прекрасно подошло стратегическим целям и постоянно было готово к применению. В марте 1941 года Мацуока узнал в Берлине, что всякое сотрудничество с Россией исключено, «поскольку идейные основы армии, да и всей страны, абсолютно несовместимы... Союз так же невозможен в данном случае, как между огнем и водой»[80]. В марте 1941 года Гитлер разъяснил, что войну не следует рассматривать чисто в военном аспекте, а что это — заключительный удар по «еврейскому большевизму»[81]. Обращаясь к Муссолини за день до вторжения, Гитлер с облегчением отметил:

«В заключение хочу сказать, дуче, еще одно. Мучительно приняв это решение, я вновь почувствовал себя духовно свободным. Партнерские отношения с Советским Союзом, несмотря на абсолютную искренность попыток полного замирения, часто были для меня весьма тягостными, поскольку, так или иначе, не соответствовали всему моему существу, моим взглядам, ранее взятым мною обязательствам. Теперь я счастлив, что эта душевная агония позади»[82].



1. Цит. по Т. Higging, Hitler and Russia: The Third Reich in a Two-front War 1937-1943. London, 1966, Introduction.

2. R. Cecil, Hitler's Decision to Invade Russia 1941. London, 1975, p. 167. В Германии такого мнения придерживался Хильгрубер.

3. J. Forster, "Hitler turns to the East" (неопубликованная рукопись).

4. B.A. Leach, German Strategy against Russia 1939-1941. Oxford, 1973, p. 228.

5. См. например, lord Alan Bullock. Hitler and Stalin: Parallel Lives, London, 1993.

6. Fleischhauer, Diplomatischer Widerstand gegen "Unternehmen Barbarossa", p. 361.

7. Leach, German Strategy against Russia, pp. 47-52.

8. Fleischhauer, Diplomatischer Widerstand gegen "Unternehmen Barbarossa", pp. 121-146.

9. Rolf Dieter Mueller and Hans Umbreit, Organisation und Мobilisierung des deutschen Machtsbereichs. Kriegsverwaltung, Wirtschaft und personelle Ressourcen 1939-1941. Stuttgart, 1988, pp. 833 ff.

10. A. Speer, Inside the third Reich, NY, 1970, p. 173. Обзор процесса принятия решений см. Е.М. Robertson, "Hitler Turns from the West to Russia, May-December 1940", в кн. R. Boys and E.M. Robertson (eds.), Paths to War. New Essays on the Origins of the Second World War.

11. G.R. Ueberschar, Hitlers Entschlub zum "Lebensraum" - Krieg im Osten. Programmatisches Ziel oder militaerstrategisches Kalkuel? в кн. G.R. Ueberschaer und Wolfram Wette (eds.) "Unternehmen Barbarossa". Der deutsche Uberfall auf die Sowjetunion 1941. Berichte, Analysen, Dokumente. Paderborn, 1984, p. 89 ff.

12. Caulaincourt, With Napoleon in Russia. NY, 1935, p. 23.

13. J. Tauber, "Die Planung des "Unternehmen Barbarossa". Bernerkungen zum Forschungsstand", в кн. Н.Н. Nolte (ed.) "Der Mensch gegen den Menschen": Uberlegungen und Forschungen zum deutschen Ueberfall auf die Sowjetunion 1941. Hannover, 1992, pp. 160-191. Haider, Kriegstagebuch, vol. 11, Stuttgart, 1963, pp. 49-50.

14. M.L. Van Creveld, Hitler's Strategy 1940-1941: The Balkan Clue. Cambridge, 1973, p. 70.

15. Leach, German Strategy against Russia, pp. 60-61 and 70-71.

16. DGFP, 1918-1945, XI, pp. 73-74, Шуленбург-МИДу, 14 сент. 1940.

17. ibid., pp. 137-142, сообщение Шуленбурга о беседе с Молотовым, 21 сент. 1940.

18. ibid., pp. 126-27, Риттер, МИД - Шуленбургу, 22 февр. 1941.

19. ibid., pp. 102-105, Гитлер-Муссолини, 17 сент. 1940.

20. ibid., pp. 113-14, меморандум Риббентропа о встрече с Муссолини, 20 сент. 1940.

21. ibid., pp. 411-422, меморандум о встрече Гитлера с Муссолини, 28 окт. 1940.

22. DGFP 1918-1945, XII, pp. 386-394, 405-409 and 413-420, Беседы Мацуоки с Гитлером и Риббентропом в Берлине, 31 марта 1941.

23. DGFP, 1918-1945, XI, pp. 245-259, меморандум о встрече Гитлера с Муссолини, 4 окт. 1940.

24. R. Sontag, Nazi Soviet Relations, Washington, 1952, pp. 178- 84, 190-94, 196-7. См. также G. Hilger and A.G. Meyer, The Incompatible Allies: a Memoir-History of German-Soviet Relations, 1918-1941. New York, 1953, pp. 318-20.

25. R. Gibbons, "Opposition gegen "Barbarossa" im Herbst 1940. Eine Denkschrift aus der deutschen Botschaft", Военно-исторический журнал № 23 (1975), pp. 332-40.

26. Cecil, Hitler's Decision to Invade Russia, p. 110.

27. Цит. Foerster, "Hitler turns to the East", p. 16.

28. Cecil, Hitler's Decision to Invade Russia, p. 111.

29. Директива Гитлера No. 18, 12 нояб., 1940-DGFP, 1918-1945, XI, pp. 527-28.

30. Цит. Forster, "Hitler turns to the East", p. 16.

31. DGFP, 1918-1945, XI, pp. 291-297, Риббентроп-Сталину, 13 окт. 1940.

32. ibid., pp. 353-4, Сталин-Риббентропу, 22 окт. 1940.

33. Внешняя разведка НКВД - НКО обороны, окт. 1940, в Известиях ЦК КПСС № 4, 1990, с. 202-203.

34. ЦАМО, Оп, 9181, д. 6, 11. 20-22, 9 нояб. 1940.

35. ГРУ, разведывательная сводка по Западу, No. 8, нояб. 1940.

36. DGFP, 1918-1945, XI, pp. 236-8, Риббентроп-Шуленбургу, 2 окт. 1940.

37. ibid., p. 523, меморандум экономико-политического отдела, 11 нояб. 1940.

38. Телеграмма Сталина Молотову, 13 нояб. 1940.

39. Молотов-Сталину, 12 нояб. 1940.

40. DGFP, 1918-1945, XI, pp. 533-549, встреча Молотова с Риббентропом, 13 нояб. 1940.

41. ibid., pp. 541-549, и телеграмма Молотова Сталину. Цитаты из телеграмм 13681, 13683 и 13684 из Берлина, о встрече Молотова с Гитлером, 13 нояб. 1940.

42. DGFP, 1918-1945, XI, pp. 550-562, вторая встреча Гитлера с Молотовым; заключительная встреча Риббентропа с Молотовым, 13 нояб. 1940.

43. Телеграмма Молотова - Сталину, 14 нояб. 1940. Cecil, Hitler's Decision to Invade Russia, p. 107, утверждает, что это было сделано, чтобы разоблачить банкротство сторонников континентального блока, см. Weinberg, Germany and the Soviet Union, pp. 1143-6.

44. Berezhkov, "Stalin's Error of Judgement", p. 20.

45. Неопубликованный дневник Димитрова, 25 ноября 1941.

46. Волкогонов. Триумф и трагедия, кн. 2, с. 67.

47. FO 371 N7526/3/38, Криппс - ФО, 15 нояб. 1940.

48. АВП РФ f. 017а, Дневник Майского, с. 52, 2 марта 1941.

49. Телеграмма опубликована в "Переписке В.М. Молотова с И.В. Сталиным. Ноябрь 1940 года". Военно-исторический журнал № 9, 1992, Молотов-Майскому 17 ноября 1940.

50. DGFP, 1918-1945, XI, р. 432.

51. ibid., pp. 704-705, германский посол в Белграде-МИД, 25 нояб. 1940.

52. Fleischhauer, Diplomatischer Widerstand gegen "Unternehmen Barbarossa", p. 208.

53. Е. Barker, British Policy in South-East Europe in the Second World War. London, 1976, p., 58.

54. DGFP, 1918-1945, XI, pp. 672-678, меморандум о беседе Гитлера с болгарским послом Драгановым, 23 нояб. 1940.

55. ibid., pp. 767-773, встреча Гитлера с Драгановым, 3 дек. 1940.

56. Barker, British Policy in South-East Europe, Chp. 6.

57. Leach, German Strategy against Russia, p. 78.

58. DGFP, 1918-1945, XI, pp. 598-609, меморандум о беседе Гитлера с Чиано 18 нояб. и с испанским министром иностранных дед Серрано Суньером, 19 нояб. 1940.

59. ibid., pp. 632-636 меморандум о встрече Гитлера с Телеки, 20 нояб. 1940.

60. ibid., pp. 637-643, Гитлер-Муссолини, 20 нояб. 1940.

61. ibid., pp. 654-670.

62. Волкогонов Д. Триумф и трагедия, кн. 2, с. 64, 67. См. также свидетельство Жукова у К Симонова "К биографии Г. Жукова" в кн. "Маршал Жуков: каким мы его помним", М., 1988, с. 97.

63. DGFP, 1918-1945, XI, pp. 714-715 and 716-17, Молотов -Шуленбургу и Шуленбург - в Берлин, 26 нояб. 1940.

64. Halder, II, р. 211-214.

65. Van Creveld, The Balkan Clue, p. 93.

66. Суворов. День-М, с. 156-163.

67. "Der Operationsentwurf Ost" des Generalmajors Marcks vom 5. August 1940, в F. Klein, and I. Lachnit (eds.), Wehrforschung, 4 (1972), p. 116.

68. См. наст. изд. с. 10.

69. Цит. Cecil, Hitler's Decision to Invade Russia, p. 169.

70. FO 1093/2 fol. 14.

71. Cecil, Hitler's Decision to Invade Russia, p. 105.

72. См. например, книгу начальника штаба Гитлера Ф. Гальдера, Hitler as Warlord, London, 1950.

73. Cecil, Hitler's Decision to Invade Russia, p. 171.

74. ibid., p. 121.

75. Взято из кн. Erickson, The Road to Stalingrad, p. 85.

76. Цит. Foerster, "Hitler Turns to the East", p. 20.

77. Последующие высказывания основаны на исследовательских материалах И. Цикертора "Германский милитаризм и легенда о "превентивной войне" гитлеровской Германии против СССР", Военно-исторический журнал № 5, 1991, с. 16-24.

78. Подробнее об этом см. наст. изд. с. 61-69.

79. Ueberschaer, "Hitlers Entschluss zum "Lebensraum"", pp. 83-89.

80. DGFP, 1918-1945, XII, pp. 386-394, 405-409 и 413-420, Беседы Мацуоки с Гитлером и Риббентропом в Берлине, 31 марта 1941.

81. Цит. Foerster, "Hitler Turns to the East", p. 22 .

82. DGFP, 1918-1945, XII, p. 1069.


OCR: Ольга Португалова

[Габриэль Городецкий]

https://scepsis.net/library/id_451.html
Падение Франции — шоковая терапия для Красной Армии
Эйфория и чувство облегчения, существовавшие некоторое время после подписания пакта Риббентропа-Молотова, быстро сменились тревогой из-за низких боевых качеств армии, проявившихся во время военных действий в Польше и Финляндии. Постепенно пришло понимание того, что выигранного времени может и не хватить для повышения обороноспособности. Неожиданно стало очевидным влияние чисток на боеготовность армии. Сталин вряд ли мог не замечать ослабление офицерского корпуса. За период с мая 1937 по сентябрь 1938 года жертвами чисток стали 36761 военнослужащих в армии и 3000 во флоте: 90% начальников штабов округов и их заместителей, 80% командиров корпусов и дивизий и 90% штабных офицеров и начальников штабов. Значительно упал образовательный и интеллектуальный уровень пришедших им на смену. Ко времени нападения Германии на СССР 75% офицеров и 70% политработников находились на своих должностях менее года[1]. В обычных условиях, прежде чем возглавить дивизию, командиры бригад служили примерно десять лет, но сейчас под давлением обстоятельств их повышали в должности уже через 2—3 года. В этой зловещей ситуации перестройка армии должна была исключить авантюристические намерения, если таковые и замышлялись. Этими соображениями была продиктована быстрая реорганизация высшего командования. Присутствовавшие на пленуме ЦК ВКП(б) 28 марта 1940 года явились свидетелями сенсационного события, когда Ворошилов «так откровенно говорил о своих недостатках». Все начальники штабов, сидевшие в президиуме, попали под огонь критики за упущения в работе. Ссылки на суровые зимние условия не принимались. В ответ было сказано, что Россия — северная страна, и самые большие победы были одержаны зимой: «Александр Невский против шведов, Петр I — против шведов и Финляндии, Александр I — победа над Наполеоном... Очень много хороших традиций в старой армии, которые надо использовать». Ключ к возрождению — в компетентном военном руководстве, Но, как было признано, дела здесь обстояли не совсем благополучно: «Командиры — 60% хорошие, 40% шляпы, бесхарактерные, трусы и т.д.»[2].

8 мая Ворошилов предложил Тимошенко создать новый Комитет обороны, что диктовалось всем ходом событий. Продолжающееся вмешательство Англии в Скандинавии и захват Гитлером Дании породили неуверенность и смятение. Генштаб осуществлял планы демобилизации и устранял недостатки, вскрытые во время зимней войны. Новые оперативные планы не обсуждались[3]. Демобилизационный план Ворошилова от 9 мая имеет огромное историческое значение. Он был представлен Сталину за день до нападения Германии на Францию и свидетельствует о том, что Красная Армия готовила широкую демобилизацию, которая была прервана военными действиями в Польше и Финляндии. После окончания 4 апреля войны с Финляндией была возобновлена работа по снижению численности войск Кавказского, Одесского и Киевского округов до прежнего уровня. В результате мобилизации, проведенной во время польской и финской кампаний, численность армии увеличилась до 1 736 164 солдат.

Однако вместо того, чтобы продолжать раздувать армейские ряды (как это утверждает Суворов, демонстрируя постоянно возрастающие графики в книге «День-М»), были приняты меры по снижению численности армии путем демобилизации, предполагая на первом этапе уволить лишних людей, призванных из запаса. Что касается артиллерии, то были даны конкретные рекомендации «все корпусные части перевести на штаты мирного времени» за Исключением четырех корпусов, направленных на Кавказ. Всего в мирное время оставались на действительной службе 153 000 артиллеристов. Соответствующие меры были приняты и в кавалерии. Так же обстояли дела и в отношении военно-воздушных сил и танковых дивизий, что явствовало из следующей рекомендации: «Предлагается танковые бригады, существующие по штатам военного времени, перевести на организацию мирного времени». Единственным исключением было создание трех танковых бригад, базировавшихся в странах Прибалтики, и двух — в кавказском регионе. В общем из 3 200 000 солдат 686 329 подлежали немедленной демобилизации[4].

Война во Франции неожиданно изменила ситуацию, вызвав резкий поворот в политике. Это подтверждает, что грандиозного плана, о котором идет речь в книге «День-М», в природе не существовало, а меры, принятые Сталиным, были продиктованы растущей с мая угрозой со стороны Германии. Настойчивые усилия, предпринятые в военной сфере в течение второй половины мая, были подстегнуты впечатляющей победой вермахта, что практически означало крушение западного фронта. Проходившая в то время реорганизация Красной Армии была вызвана этими же событиями. Полный успех немцев во Франции, а тем более падение Парижа, активизировал деятельность. В своих мемуарах Хрущев описывает панику, охватившую Сталина, когда новость о падении Парижа достигла Кремля; Сталин, вспоминает он, «сыпал отборной русской бранью, утверждая, что Гитлер теперь, наверняка, проломит нам череп»[5].

Часто остается незамеченным постоянное ухудшение советско-германских отношений после заключенного в Компьенском лесу мира. Весьма спорны суждения о том, что кажущееся приятие Сталиным немецких успехов свидетельствовало о его «ослеплении идеологическими догмами» и неспособности разобраться, какая опасность является главной[6]. Сомнительно также суждение о том, что он рассматривал аннексию балтийских государств в качестве «платы за верность Гитлеру»[7]. Наиболее правдоподобное объяснение, прозорливо данное американским поверенным в делах в Москве, заключается в том, что советская политика была «в целом оборонительной, основанной на страхе перед возможной агрессией со стороны союзных или ассоциируемых с ними держав... и, возможно, на опасениях по поводу перспективы победоносного шествия Германии»[8]. Захват прибалтийских государств стер грань между действием и реакцией на действие.

Перед лицом практически не понесшего потерь в боях вермахта русские умиротворяли немцев, избегая какой-либо провокации[9]. Направленное Молотовым Шуленбургу поздравление по поводу «блестящего успеха германского вермахта», чему Черчилль уделяет так много места в своей книге по истории войны, было отчаянной попыткой задобрить немцев и предотвратить их движение на восток. Но эти слова Молотова явились вступлением к неубедительному объяснению аннексии государств Прибалтики и «крайне настоятельному» требованию разрешить бессарабский вопрос[10]. Во всяком случае, вслед за дипломатическим одобрением последовало спешное усиление советской обороны[11]. Совершенно очевидно, что установление 15 и 16 июня контроля над балтийскими государствами было связано с событиями во Франции. Антигерманская направленность переброски войск на западный фронт, внезапное преобразование общественных учреждений в военные ведомства и перевод командования Балтийского флота на морские базы передового базирования в Таллине невозможно было скрыть, и немцы поняли, что за этим скрывается.

Оккупация балтийских государств удлинила общую границу с Германией и теоретически усложнила ее защиту. Однако эта акция покончила с проблемами, проистекавшими из исчезновения буферной зоны, которая ранее отвечала потребностям обороны Советского Союза. Стратегическое положение России явно улучшилось за счет того, что не был создан «балтийский плацдарм», который мог бы служить базой для нападения на Ленинград или Минск, как это имело место во время гражданской войны. Кроме того, несмотря на утверждения Суворова, Сталин принимал решительные меры по строительству фортификационных укреплений вдоль новых и старых границ Советского Союза[12].

Ясно, что оккупация государств Прибалтики поднимает серьезные проблемы морального плана. Не пакт Риббентропа-Молотова «открыл ворота советизации»[13], а советизация была лживо и цинично навязана этим странам как лучший способ установления контроля над оккупированными территориями. Столь откровенное использование Сталиным властных методов еще более ухудшило положение и отрицательно повлияло на долгосрочные отношения Москвы с этими странами. Разумеется, оккупация Прибалтики может и должна быть осуждена по моральным соображениям, но она была вызвана угрозой, нависшей над Советским Союзом. Как справедливо отметил Волкогонов, захватывая прибалтийские государства, Сталин концентрировал все свои усилия на укреплении военно-стратегического положения СССР и был не разборчив в отношении использовавшихся при этом методов[14].

В связи с неизбежностью войны особую тревогу вызывал ее начальный этап. Блестящее осуществление немцами «блицкрига» на Западе, а позднее на Балканах, создавало угрозу внезапного нападения, что затрудняло Советскому Союзу перехват инициативы. Уже не казалось таким невероятным предположение, что немцы могут завершить развертывание войск, прежде чем советская сторона примет соответствующие меры. Жуков и другие подтверждают, что после падения Франции Генеральный штаб провел бессонные ночи, подготовляя оперативные планы, которые сочетали бы «глубокие операции» с оборонительными целями. Новыми мобилизационными планами занялись по-настоящему только 22 мая, когда немцы казались непобедимыми, и поэтому маловероятно, чтобы эти планы отражали агрессивные устремления. Они предусматривали пересмотр существовавшей до того времени тенденции увольнять в запас значительную часть армии. В тот же день был в спешном порядке принят план ускорения выпуска Т-34 для замены большого парка устаревших танков, поскольку теперь полностью оценили значение немецких бронетанковых частей в успешном осуществлении «блицкрига». Этот план, будучи явно чрезвычайным, был обновлен в начале июля[15].

Ни одна из реформ не предусматривала возврата к революционной риторике и практике. Ворошилова, доказавшего свою некомпетентность в руководстве крупными формированиями, сменил во второй неделе мая на посту комиссара обороны Тимошенко, который стал маршалом Советского Союза. Вслед за этим в армии были восстановлены дореволюционные офицерские звания и освобождены из тюрем около 4000 арестованных во время чисток военнослужащих, которые заняли теперь командные посты. Среди освобожденных был полковник, а позднее генерал К.К. Рокоссовский, которому поручили командовать только что сформированным механизированным корпусом. Среди 1000 офицеров, получивших в июне повышение, были К.А. Мерецков и Г.К. Жуков, ставшие генералами а затем последовательно сменившие друг друга на посту начальника Генштаба. Звание генерал-лейтенанта получили отличившиеся позднее во время войны Конев, Ватутин, Еременко, Соколовский, Чуйков, Голиков. Точно так же было восстановлено пострадавшее во время чисток высшее командование военно-морского флота — Н.Г. Кузнецов был назначен главнокомандующим ВМФ, звания адмирала были присвоены Л.М. Галлеру и И.С. Исакову. Ко времени начала войны ни у кого из них не было достаточно опыта для успешного выполнения поставленных перед ними задач.

Не менее примечательным событием стало принятие нового Дисциплинарного Устава. Коммунистическая сознательность с предполагаемым равенством и мотивацией, основанной на идеологических принципах, уступила место строго традиционным требованиям дисциплины. Так, выступая с заключительным словом на военной конференции в декабре 1940 года, Тимошенко сделал акцент на укреплении дисциплины и поднятии морального духа вооруженных сил в качестве необходимого условия успеха — как стали теперь говорить — в «современной войне», что не имело ничего общего с революционным жаргоном, на который указывает Суворов[16]. К тому же были восстановлены все «буржуазные» ритуалы и формы приветствия, и прежде всего отдача чести. Все изменения были отражены в Дисциплинарном Уставе, принятом в августе 1940 года. Вслед за этим последовала отмена двоевластия, лишившая политкомиссаров контроля над командирами[17]. Время для таких необычных перемен было выбрано не самое лучшее, если, как утверждает Суворов, армия поднимала знамя революционного марша.

Вместо того чтобы укреплять главный западный театр военных действий, который являлся плацдармом, если русские намеревались нанести упреждающий удар, были созданы четыре новые группы войск, а западная группа поделена на пять театров военных действий, соответствовавших Ленинградскому, Прибалтийскому, Западному особому, Киевскому особому и Одесскому военным округам. Каждый из них должен был стать центром организации обороны данного района.

Оперативные планы
Последний важный оперативный план был подготовлен накануне второй мировой войны начальником Генштаба маршалом Б.М. Шапошниковым в 1938 году и основывался на возможной агрессии с двух сторон: Германии, Италии, Финляндии, стран Прибалтики с запада и Японии — с востока. Два варианта плана для западного фронта предполагали нанесение немцами главного удара к северу от припятских болот по направлению Минск-Смоленск и далее на Москву, а также на юг, если это будет продиктовано экономическими соображениями[18]. Страна постепенно сползала к войне, но разрабатывались откровенно оборонительные планы. Созданный в июле Главный военный совет наконец привел планы 1938 года в соответствие с изменившейся после падения Франции обстановкой[19]. Новый план был составлен генералом А.М. Василевским под руководством Шапошникова и основным противником рассматривал Германию. План предусматривал активное противодействие главному удару противника, который ожидался в центральном секторе в направлении Вильно — Минск и Брест — Барановичи. Наступление немцев в направлении Люблин-Киев считалось маловероятным[20]. Оборонительный характер плана полностью подтверждался созданием трех фронтов, которые должны были противостоять надвигавшейся опасности. Военный совет Прибалтийского военного округа получил подробные инструкции относительно формирования и организации обороны региона[21].

План был слегка изменен в августе только что назначенным на пост начальника Генштаба К.А. Мерецковым и в начале октября представлен на рассмотрение Сталину и Политбюро. Одновременно с ним был подготовлен еще один документ «Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил на Западе и Востоке на 1940—1941гг.», в котором рассматривалась непосредственная угроза России с востока и запада. Совместное нападение Германии и ее союзников, Италии, Венгрии, Румынии и Финляндии, считалось наиболее вероятным. Этот примечательный документ так представлял грозящую опасность и план обороны:

«Германия вероятнее всего развернет свои главные силы к северу от устья р. Сан, с тем, чтобы из Восточной Пруссии через Литву нанести и развить главный удар в направлениях на Ригу, на Ковно и далее на Двинск, Полоцк или на Ковно, Вильно и далее на Минск.

Одновременно необходимо ожидать ударов на фронт Белосток, Брест, с развитием их в направлении Барановичи, Минск.

Развитие операций на Ригу будет сочетаемо: 1) с высадкой десантов на побережье Балтийского моря в районе Либавы с целью действий во фланг и тыл нашим армиям, оперирующим на Нижнем Немане и 2) с захватом Моозундского архипелага и высадкой на территории Эстонской ССР с целью наступления на Ленинград.

Вполне вероятен также, одновременно с главным ударом немцев из Восточной Пруссии, их удар с фронта Холм, Грубешов, Томашев, Ярослав на Дубно, Броды, с целью выхода в тыл нашей Львовской группировки и овладения Западной Украиной.

Если Финляндия выступит на стороне Германии, то не исключена поддержка ее армии германскими дивизиями для атаки Ленинграда с северо-запада.

На юге возможно ожидать одновременно с германской армией перехода в наступление из районов северной Румынии в общем направлении на Жмеринку Румынской Армии, поддержанной германскими дивизиями.

При изложенном предположительном варианте действий Германии можно ожидать следующих развертываний и группировки ее сил:
— к северу от устья р. Сан немцы могут иметь на фронте Мемель-Седлец до 123 пехотных и до 10 танковых дивизий и большую часть своих самолетов;
— к югу от устья р. Сан — до 50 пехотных и 5 танковых дивизий, с основной группировкой их в районе Холм, Томашев, Люблин.

Не исключена возможность, что немцы с целью захвата Украины, а в дальнейшем и Кавказа, сосредоточат свои главные силы к югу от устья р. Сан в районе Седлец, Люблин с направлением главного удара на Киев.

Этот удар, по-видимому, будет сопровождаться вспомогательным ударом на севере из Восточной Пруссии, как указывалось выше.

При этом варианте действий Германии надо ожидать, что немцы выделят для действий на юге 110—120 пехотных дивизий, основную массу своих танков и самолетов, оставив для действий на севере 50—60 пехотных дивизий, часть танков и самолетов.

Основным, наиболее политически выгодным для Германии, а, следовательно, и наиболее вероятным, является 1-й вариант ее действий, т.е. с развертыванием главных сил немецкой армии к северу от устья р. Сан»[22].

Реорганизация Красной Армии и разработка планов проходили под угрозой немецкого нападения. Сталин, несомненно, получал сведения о развертывании немецких войск и их намерениях. Поток разведданных увеличивался прямо пропорционально немецким приготовлениям. Еще в июле 1940 года, до того как немцы занялись детальным планированием операции против России, НКВД получил информацию о строительстве немецких укреплений в пограничных с СССР регионах, а также о расширении старых и строительстве новых военных аэродромов[23]. Самые надежные и важные данные, поступившие сразу же после принятия Гитлером в конце месяца решения напасть на Россию, свидетельствовали о том, что вскоре после завершения кампании против Франции немцы стали перебрасывать свои войска на восток. К августу стало известно, что количество немецких дивизий на востоке увеличилось с 28 до 70.

Согласно информации, полученной НКВД из различных приграничных округов, высокопоставленные немецкие офицеры инспектировали в летние месяцы приграничные с Советским Союзом районы. За этим последовало строительство новых и расширение старых аэродромов, а также ремонт переброшенных с западного фронта самолетов. Наконец, по разведданным «за последнее время отмечается прибытие в пограничную полосу Германии и появление на границе с СССР немецких военных летчиков»[24].

Это встревожило военную разведку, так как полученная информация «подтверждает имеющиеся у нас данные, а в некоторых случаях почти дублирует их»[25]. К концу августа стало известно, что немцы замышляют переброску на восток 120 дивизий[26]. Сопоставление различных донесений, полученных 25 августа, заставило ГРУ сделать вывод, что наращивание немцами вооруженных сил представляет реальную угрозу России. Правда Германия объясняла концентрацию войск стремлением укрепить восточную границу с Советским Союзом, ослабленную во время кампании против Франции. Однако характер наращивания вооруженных сил заставлял с тревогой признать, что Гитлер намерен подорвать позиции России на Балканах. Это, видимо, послужило толчком к тому, что Советский Союз предпринял осенью 1940 года усилия по укреплению своих границ[27]. Дополнительные данные, подтверждающие эту оценку, были лучше всего обобщены советским военным атташе в Белграде, сообщившим в начале 1941 года, что «Балканы становятся решающим центром политических действий, тем более, что с этого начинается непосредственное столкновение интересов Германии и СССР»[28].

Впоследствии стратегические планы подверглись лишь незначительным изменениям в феврале 1941 года по результатам военных игр и послужили основой мобилизационного плана — 41[29]. По-прежнему считая западный театр военных действий главным, Сталин отдал приказ о развертывании войск на юго-западе. Вопреки утверждению Суворова, это не было запланированной попыткой оккупировать румынские нефтепроводы[30]. Скорее это было концентрацией войск на том направлении, откуда ожидали главного удара, предполагая, что целью немцев будет захват нефтяных районов и быстрое продвижение на Украину и Баку[31]. Происходившее с осени 1940 по весну 1941 гг. наращивание войск, занимавших оборону на южном фланге, было вполне логичным. Гитлер лишь 17 марта 1941 года отказался от мысли взять в двойные клещи Украину и решил нанести сильный концентрированный удар по центру. К тому времени началась крупная переброска сил, предназначенных для операций на южном фланге[32].

Незавершенность переговоров Молотова в Берлине постепенно усиливала чувство неуверенности. Отнюдь не проявляя никаких признаков самоуспокоения, Сталин был озабочен нависшей над страной угрозой. Утром 5 декабря новый посол в Берлине Деканозов, который до своего назначения на эту должность был высокопоставленным работником НКВД, разбирал, как обычно, пришедшую на его имя почту. Неожиданно ему попалось анонимное письмо, содержавшее важную информацию о намерении Гитлера напасть на Советский Союз весной 1941 года. Военный атташе генерал Тупиков подтвердил, что детали передвижения, реорганизации и наращивания войск соответствуют данным, ранее полученным посольством. Письмо и его оценка были направлены лично Сталину[33] - Эти сведения подтверждались выступлением Гитлера перед высшими военными руководителями на закрытом совещании 18 декабря, о котором Сталину было известно. Выступление Гитлера изобиловало антисоветскими измышлениями, а войну на востоке он назвал целью, к которой стремится Третий рейх[34].

Однако самое драматичное донесение было получено Сталиным по линии разведки в разгар совещания высшего командного состава, созванного для обсуждения серьезных недостатков, вскрытых специальной комиссией Центрального Комитета. Всего через одиннадцать дней после принятия директивы 21 по операции «Барбаросса» генерал Тупиков предупредил Москву о ее существовании:

«Начальнику Разведуправления Генштаба Красной Армии
Берлин 29 декабря 1940 года
(фамилия вычеркнута — авт.)... сообщил, что (фамилия вычеркнута — авт.)... от высокоинформированных военных кругов узнал о том, что Гитлер отдал приказ о Подготовке к войне с СССР. Война будет объявлена в марте 1941 года.
Дано задание о проверке и уточнении этих сведений».
Тупиков подтвердил достоверность своей информации, которая «основана не на слухах, а на специальном приказе Гитлера, который является сугубо секретным и о котором известно очень немногим лицам». По мнению осведомителей, поездка Молотова в Берлин напоминала визит полковника Бека, польского министра иностранных дел, который был вызван в Берлин на переговоры с Гитлером, после того как планы оккупации Польши вступили в свою завершающую фазу[35].

Материалы совещания командного состава, которое провел Сталин в ответ на угрозу Германии и ее поползновения на Балканах, уже давно являются достоянием гласности, но их очень редко изучают. Они затрагивают все аспекты реорганизации вооруженных сил: программу подготовки личного состава, «оперативное искусство», состояние бронетанковых и механизированных частей, военно-воздушных сил и т.п. Совещание было созвано с целью подготовиться к отражению немецкого нападения. Разносторонняя критика, оказавшаяся пророческой, прозвучала по поводу неспособности вооруженных сил извлечь уроки из итогов немецкой кампании во Франции. С нашей точки зрения, необходимо подчеркнуть, что на совещании был сделан очень сильный акцент на обороне. Об упреждающем ударе, который, естественно, потребовал бы совершенно иного рода подготовки и маневров, вообще не упоминалось[36].

Ключ к разгадке якобы «таинственного» развертывания вооруженных сил, о котором пишет Суворов, лежит в оборонных планах и двух военных играх, проведенных в январе 1941 года. Наиболее примечательной была вторая игра, данные о которой стали известны недавно. В этой игре, о которой подробнее будет сказано ниже, Жуков играл за войска «синих», контратакующих с юго-западного фронта. Этого сценария больше всего боялся Сталин. В конечном счете наращивание и развертывание войск было проведено на основе планов и игр. Если внимательно изучать три оперативных приказа от 22—23 июня 1941 года, то становится ясно, что они списаны прямо с документов военных игр. Анфилов, например, считает, что когда Павлову пришлось отражать удар немцев, он вынул материалы военных игр 1941 года и, готовясь к отпору, пытался в них разобраться.

Значение игр вряд ли можно переоценить[37]. В ходе их проверялись тщательно разработанные ранее планы и, кроме того, рассматривались ключевые теоретические вопросы обороны и наступления в контексте потенциальной внешней опасности. Они дают точное представление о советском стратегическом мышлении накануне войны. Ни одна из этих крупных игр не предусматривала агрессии и нанесения упреждающего удара. Напротив, «обстановка, созданная для игр, изобиловала драматическими эпизодами для восточной стороны; она во многом была похожей на события, которые развернулись на наших границах в июне 1941 года после вероломного нападения немецко-фашистских войск на Советский Союз»[38].

Обе игры имели исходным моментом наступление немцев на разных фронтах, и в них проверялись возможности оборонительных действий[39]. В первой игре, проведенной 2—6 января, исходили из того, что немцы нанесут удар в центральном и северном секторах. Главный «западный» удар «немцев» был нанесен 160 дивизиями под командованием Жукова южнее Бреста и далее в направлении Владимира-Волынского и Тернополя. Отвлекающее наступление было осуществлено на севере силами 60 дивизий, чтобы ввести в заблуждение «восточных» относительно места нанесения главного удара. Эти войска начали движение из Восточной Пруссии в направлении Риги и Двинска и из Сувалок и Брестской области в направлении Барановичей. Советской обороной руководил Павлов. Хотя «немцы» глубоко вклинились в советскую оборону, им не удалось развить успех. Однако настораживало, что Павлов не сумел отбить наступление противника, игра окончилась безрезультатно, а «немцы» закрепились на своих позициях, пройдя сквозь советскую оборону. Вторая игра, о которой стало известно лишь недавно, состоялась 8—11 января и в основном проходила на южном участке фронта. Павлов, командовавший теперь «немецкими» войсками, осуществил маневр наступательного окружения сил противника, продвигаясь в направлении Проскурова. Уничтожив силы «восточных», он должен был продвигаться в направлении Шепетовка—Одесса. Наступление было остановлено Жуковым, сумевшим, однако, лишь частично развить свой успех.

Обе игры продемонстрировали уязвимость и недостатки обороны. Комиссия, оценивавшая игры, дала нелестные отзывы о действиях армии:

«Итоги первой игры показали, что оперативно-стратегический кругозор многих командиров высшего звена был далек от совершенства и требовал кропотливого и настойчивого труда в оттачивании искусства управления и вождения крупными соединениями, глубокого усвоения характера современных операций, их организации, планирования и последовательного осуществления на практике».

С учетом такого сурового приговора глупо считать, что Сталин замышлял военную авантюру. В лучшем случае он мог надеяться, что основные недостатки обороны, вскрытые на играх, будут исправлены до нападения немцев[40].

Высший командный состав, участвовавший в играх и в совещании, уже должен был разъезжаться в свои соединения, когда 13 января их неожиданно вызвали в Кремль. Мерецков был подвергнут резкой критике со стороны Сталина за плохую организацию обороны во время игр и там же снят с должности и заменен блистательным Жуковым. Хотя на конференции Жукова осуждали за некритическую приверженность к наступательным доктринам, его относительные успехи в военных играх и авторитет, завоеванный на Халхин-Голе, позволили ему, видимо, снискать доверие Сталина[41]. Но ни военные игры, ни Военный совет не смогли решить важнейшие стратегические проблемы после того, как было признано, что Советский Союз столкнулся с «опаснейшим периодом войны». Конкретно же продолжали считать, что «оборона будет играть сугубо вспомогательную роль, обеспечивая наступательным группировкам достижение поставленных целей». Поэтому ведению боя с целью выхода из окружения уделялось мало внимания[42]. В психологическом плане наследие наступательной стратегии продолжало заглушать голоса скептиков и препятствовать использованию возможностей обороны. Глубоко укоренившаяся вера в способность Красной Армии осуществить «глубокие операции» и с минимальными потерями перенести войну на территорию противника породила чрезмерную уверенность в себе и недооценку противника. Кроме того, эта вера подрывала выполнение многочисленных планов по развертыванию войск; партизанская же война напрочь отвергалась[43].

Советская разведка и план «Барбаросса»
России для достижения прочных соглашений с Германией и получения необходимой передышки нужна была безупречная работа разведки. Она была крайне необходима для определения целей как врагов, так и друзей. Сеть военной разведки серьезно пострадала в результате чисток, когда не только радисты, но и действующие агенты были либо ликвидированы, либо сняты с должности. Были заменены все начальники Военного управления и подчиненных ему ведомств, на их место пришли малоопытные офицеры[44]. Но в целом ведомство продолжало функционировать и даже добилось блестящих успехов, завербовав в Англии в качестве агентов «кембриджскую пятерку», проникшую в вооруженные силы и Форин оффис, а в Германии — «Красную капеллу».

Значение разведки возросло, когда осенью 1940 года были скорректированы военные планы в соответствии с уверенностью Сталина в том, что устремления Германии направлены на Юго-Восточную Европу, то есть либо против России, либо против британских интересов на Ближнем Востоке. И все же следует помнить о презрении и недоверии Сталина в 1939—41 гг. к разведке и армии вообще[45]. Хотя позднее Голиков проявил себя способным руководителем, он не был профессионалом, что было прекрасно известно Сталину. Голиков достиг высокого положения, благодаря репутации стойкого большевика, во время гражданской войны он сражался вместе с «красными орлами»[46]. Впоследствии занимал высокие политические посты в армии, включая руководство политуправлением комиссариата обороны. Голиков сыграл активную роль в подавлении «ленинградской оппозиции» и, весьма вероятно, в чистках Красной Армии 1937 года. Этот период его деятельности замалчивается. Его случайное назначение руководителем ГРУ явилось результатом разброда, Царившего в вооруженных силах после повальных чисток, и было вознаграждением за верность[47]. Тем не менее Сталин держал его на расстоянии, как и Жукова. Ходили слухи, что во время партконференции в феврале 1941 года Сталин пробормотал, что не может доверять Голикову, который «как разведчик неопытный, наивный. Разведчик должен быть как черт: никому не верить, даже самому себе»[48].

Такая обстановка, несомненно, диктовала осторожность в действиях разведки. Поэтому постоянный поток разведданных отражал две противоречивые тенденции. Необработанная информация, особенно если ее рассматривать ретроспективно, вроде бы поставляла массу точных и подробных данных о продолжающемся наращивании немцами своих сил. Однако попытки привести разведданные в соответствие с господствующими политическими концепциями давали несколько иную картину. Было бы ошибкой разделять заговорщические теории, согласно которым Голиков виновен в преднамеренном и тенденциозном манипулировании данными. Считать, что Сталин ничего не знал об опасности, потому что Голиков не давал ему правдивой информации, было бы сильным преувеличением. Регистрационные книги свидетельствуют о том, что до Сталина доходила обильная информация, и он ни в коей мере не забывал об опасности. То же можно сказать и о Жукове, который впоследствии утверждал, что ему преднамеренно не сообщали эти сведения[49]. В целом ГРУ очень редко сравнивал и анализировал материалы для того, чтобы подогнать их под господствующие политические настроения. Возможно, самым вопиющим примером, давшим повод для вышеприведенных толкований, является надежная и точная информация о намерениях и планах немцев, направленная 20 марта Голиковым Сталину. Однако в анализе Голиков преуменьшил опасность, отметив:

«1. На основании всех приведенных выше высказываний и возможных вариантов действий весной этого года считаю, что наиболее возможным сроком начала действий против СССР будет являться момент после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира.

2. Слухи и документы, говорящие о неизбежности весной этого года войны против СССР, необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, может быть, германской разведки»[50].

Хотя историки немедленно ухватились за конкретную цитату Жукова, пытавшегося снять с себя вину и потому облившего грязью Голикова, подобные оценки были исключением из правила. К началу 1941 года ежедневно из-за границы приходило в среднем одно-два донесения. Каждые 10—15 дней ГРУ делало специальный обзор донесений. Донесения ясно свидетельствуют о том, что над страной нависла угроза, но в архивах нет никаких указаний, какого рода оценки фактически направлялись в Кремль. Конечно, руководство ГРУ склонялось к тому, чтобы избегать откровенных суждений о неизбежности войны на основе суровых фактов, находившихся в его распоряжении. После подписания пакта Риббентропа-Молотова разведка стала уделять меньше внимания сбору информации, свидетельствовавшей о подготовке Германии к нападению на Россию. Но по мере усиления опасности ГРУ продолжало направлять руководству необработанную информацию о немецких намерениях[51].

Такие разведданные, как правило, направлялись в количестве примерно 14 экземпляров Сталину, Молотову, Ворошилову, Тимошенко, Берии, Кузнецову, Мехлису, Кулику, Шапошникову и другим заинтересованным лицам.

Разведданные поступали из трех основных источников: ГРУ, НКГБ (который только что отделился от бериевского НКВД, занимался вопросами внешней безопасности и находился под началом Меркулова) и наркомата иностранных дел. Все эти сведения попадали в Политбюро, а точнее — в секретариат Сталина. Можно сказать, что все нити вели к Сталину. ГРУ отнюдь не действовало в вакууме, как, стремясь оправдаться, утверждает в своих мемуарах Жуков. Важные данные, полученные НКГБ, направлялись непосредственно военным. Иногда НКВД изучал их оценки, сопоставляя их с оценками ГРУ, и писал: «Ваши данные о переброске за последнее время германских войск и воинских грузов к границам СССР правдоподобны. Они подтверждаются рядом наших источников»[52].

Как мы видели, вопреки господствующему мнению органы советской разведки превосходили западные разведки по точности и достоверности информации относительно намерений немцев в 1940 году[53]. Так или иначе напряжение последних месяцев 1940 года сменилось затишьем первой четверти 1941 года. Частично это было результатом прекращения дипломатического диалога с Германией. С военной точки зрения это объяснялось зимними условиями, препятствовавшими крупным передвижениям войск. В феврале в Восточной Пруссии постоянно находились 30 немецких пехотных дивизий, две танковые дивизии и одна моторизованная. Такая же концентрация войск имела место и на юге

Затишье ни в коей мере не вело к самоуспокоенности. Отсутствие оперативных разведданных более чем компенсировалось стратегической и политической информацией. ГРУ придерживалось мнения, что высшее германское командование «с большой интенсивностью продолжает работы по инженерной подготовке театра против СССР, а на смену убывших частей прибывают новые части и соединения»[54]. В середине февраля представитель НКВД в Берлине переслал специальное разведывательное донесение, которое было направлено правительству и Центральному Комитету. В нем говорилось, что немцы усиленно поддерживают и укрепляют свою 8-миллионную армию, пополняя ее и мобилизуя ресурсы оккупированных территорий; незадолго до этого было создано 25 новых пехотных, 5 танковых и 5 моторизованных дивизий. Подобные тенденции были обнаружены во всех приграничных с Германией странах. В донесении предупреждалось, что с наступлением весны Россия столкнется на всех фронтах с усиленной мобилизацией, когда целые армии будут расположены вдоль ее границ[55].

В начале марта ГРУ вновь внушало ЦК мысль о большом экономическом потенциале Германии, что, по его мнению, позволит ей вести войну на два фронта. Кроме того, перевод экономики на военные рельсы шел в оккупированных странах полным ходом. Принимая во внимание утверждения Суворова о том, что Сталин считал себя непобедимым, читателю стоит отметить, что в донесении приводились цифры строительства Германией танков и самолетов, которые превышали эти же показатели для Советского Союза. Отныне немцы могли производить 25— 30 тысяч самолетов в год и около 18—20 тысяч танков[56]. Вскоре после этого НКВД проинформировал правительство (часто эвфемизм, под которым подразумеваются Сталин и Молотов, и иногда Политбюро) и Центральный Комитет, что по имеющимся сведениям, полученным из германского штаба, Гальдер не ожидает трудностей в сокрушении русских. В донесении, кроме того, кампания объяснялась нехваткой сырья, которое немцы намеревались получить с Украины. Такие донесения особенно впечатляют по сравнению с отрывочной и поверхностной информацией, имевшейся у британской разведки. В донесении говорилось:

«Начальник генштаба сухопутной армии генерал-полковник Гальдер рассчитывает на безусловный успех и молниеносную оккупацию немецкими войсками Советского Союза, и прежде всего Украины, где, по оценке Гальдера, успешным операциям будет способствовать хорошее состояние железных и шоссейных дорог. Тот же Гальдер считает легкой задачей также оккупацию Баку и его нефтяных промыслов, которые немцы якобы смогут быстро восстановить после разрушений от военных действий. Гальдер считает, что Красная Армия не в состоянии будет оказать надлежащего сопротивления молниеносному наступлению немецких войск, и русские не успеют даже уничтожить запасы.

Расчеты полковника Беккера, наоборот, доказывают высокий хозяйственный эффект, который будет получен в результате военных операций против СССР»[57].

Одновременно контрразведка доносила о все чаще распространяющихся слухах, согласно которым немецкое наступление на Россию начнется еще до захвата Англии. Приводилось высказывание Криппса, который получил такого рода сведения от Дилла и Идена в ходе своей поездки в Турцию[58]. Когда заходила речь о Юго-Восточной Европе, военные атташе на Балканах подтверждали решение немцев отложить наступление на Британские острова, чтобы в апреле—мае вместе с Венгрией, Румынией и Болгарией захватить Украину и двинуться в направлении Баку[59]. Один немецкий источник в Бухаресте сообщал, что, имея в своих руках огромную военную машину, готовую к действиям, Гитлер полон решимости «ударить и освободить Европу от сегодняшних врагов... Наш поход на Россию будет военной прогулкой». Этот источник напрочь отверг утверждение, что Гитлер избегает войны на два фронта, и назвал смехотворной мысль о том, что он намеревается следовать принципу дружбы между двумя странами, сказав при этом, что «так было раньше, но теперь мы не имеем двух фронтов. Теперь положение изменилось. Англичан мы постепенно сломим авиацией, подводными лодками. Англия теперь уже не фронт»[60]! Сталина проинформировали, кроме того, о том, что ожидаемый удар будет нанесен внезапно, так как немцы «хотят захватить инициативу и первыми нанести удар, оккупировав наиболее важные экономические районы СССР и прежде всего Украину»[61]. Что касается характера ожидаемого удара, то, согласно информации, поступавшей из штаба военно-воздушных сил, немцы могут в конце апреля — начале мая нанести воздушный удар[62]. Из Токио советский суперразведчик Зорге спешно доносил, что новый германский военный атташе настроен откровенно враждебно по отношению к России и утверждает, что как только закончится нынешняя война, немцы займутся Советским Союзом[63].

В середине марта тонкая струйка оперативных разведданных превратилась в поток. Это совпало с усилением немецкого военного проникновения на Балканы и подготовкой к операции «Марита» — оккупации Греции. Какое-то время казалось, что подтверждаются ожидания Сталина относительно того, что главная угроза исходит с юго-восточного театра военных действий. Видимо, Сталин находился под сильным впечатлением происходивших на юге событий, которые, как он полагал, привяжут Гитлера к этому региону.

В середине марта Москва получила весьма точную оценку наращивания немецких сил на Балканах. В донесении говорилось о том, что процесс идет полным ходом, вызывая серьезные «пробки» в работе транспорта. Но в разведданных, как правило, сообщалось и об аналогичном наращивании войск на западной границе России. В донесениях прямо говорилось — хотя и без оценки — что на западных границах России сосредоточено примерно 100 дивизий[64]. В середине марта военно-воздушный флот Германии в спешном порядке укреплял свои позиции в восточных регионах. Согласно информации, собранной из источников, близких к Генеральному штабу, «...немцами решен вопрос о военном выступлении против Советского Союза весной этого года. Немцы рассчитывают при этом, что русские при отступлении не в состоянии будут уничтожить (поджечь) еще зеленый хлеб, и этим урожаем они смогут воспользоваться»[65]. В донесениях из Парижа сообщалось, что пехота перебрасывается на восток, а на смену ей приходят не имеющие опыта войска[66]. Эти действия подтверждались донесениями из Виши о переброске с севера Франции в Румынию и Болгарию пехотных и танковых дивизий, которые ранее предназначались для вторжения в Англию[67].

Сталин мог также составить себе представление о намерениях немцев не только на основании оперативных сводок, но и по информации, полученной в Бухаресте, согласно которой во время встречи в Вене Антонеску и Геринга обсуждался вопрос о возможном участии Румынии в немецком наступлении на СССР[68]. По данным одного из младших помощников Голикова, в начале марта Зорге переслал в Москву фотокопии телеграмм Риббентропа послу Германии в Токио Отту, которые также свидетельствовали о намерениях немцев напасть на Россию во второй половине июня[69].




1. Волкогонов. Триумф и трагедия, кн. 2, с. 55.

2. Неопубликованный дневник Димитрова, 28 марта 1940.

3. "Известия ЦК КПСС", 1, 1990, с. 193-6. см. также Тимошенко "Смена руководства наркомата обороны СССР в связи с уроками советско-финляндской войны 1939-1940 гг." там же, с. 210-215.

4. "Последний доклад наркома обороны СССР К.Е. Ворошилова", направленный Сталину и Политбюро 9 мая 1940, "Военно-исторический журнал", N 3, 1991, с. 5-8.

5. Воспоминания Хрущева, Бостон, 1970, с. 176-177 и Е. Harrison Salisbury, The Siege of Leningrad, London, 1969, pp. 67-81.

6. См. Н. Hanak, "The Implications of the Soviet-German Pacts for the Western European Democracies" (неопубликованная рукопись, 1989), pp. 13-17. Дж. Эриксон также не дает верного объяснения позиции Сталина в своей книге "The Road to Stalingrad", London, 1975, p. 77.

7. Hanak, "Implications of the Soviet-German Pacts", p. 14.

8. National Archives, Department of State, 740.0011 EW 19393446 1 June 1940.

9. О стратегической сдержанности см., например, Leach, German Strategy Against Russia, chaps. 3 и 4; Анфилов В.А., Бессмертный подвиг, М. 1971, с. 149-160; Захаров М.В. "Страницы истории советских вооруженных сил накануне Великой Отечественной войны 1939-1941 гг.", Вопросы истории, 5, 1970, и Жуков Г.К. Воспоминания и размышления, М. 1970, с. 182-184.

10. Documents on German Foreign Policy, vol. 9, pp. 566; Churchill, Second World War, vol. 2, pp. 118-19.

11. Об оборонительном характере развертывания перед войной см. Историю Великой Отечественной войны т. I, с. 477-78, и Жукова Воспоминания и размышления, с. 112-14. См. также В. Petrow-Ennker, "Deutschland im Juni 1941", Geschichte und Gesellschaft, 14, 1988, pp. 130-31 и ее Stalinistische Aussenpolitik 1939- 1941: Ein Beitrag zur Vorgeschichte des deutschen Angriffs auf die Sowjetunion am 22. Juni 1941, p. 21-32. Доктрина была изложена народным комиссариатом обороны во Временном полевом уставе РККА 1936г. (М., 1937). См. также Савушкин Р. А. "К вопросу о зарождении теории последовательных наступательных операций", Военно-исторический журнал, N 5, 1983, с. 78; Анфилов А.В. "Провал "блицкрига"", М. 1974, с. 162 и 178-189; Хорьков А.Г. "Некоторые вопросы стратегического развертывания советских вооруженных сил в начале Великой Отечественной войны", Военно-исторический журнал, N 1, 1986, с. 9-11. В одной из самых последних статей "Трагедия Красной Армии" (Московские новости, 7 мая 1989) генерал-лейтенант Н. Павленко, ведущий советский военный историк, представляет наиболее откровенный и искренний взгляд на действия Красной Армии в начальный период войны.

12. Glantz, Soviet Military Strategy, p. 75.

13. Суворов, Ледокол, с. 59.

14. Волкогонов. Триумф и трагедия, т. 2, с. 43-44.

15. Комитет Обороны при СНК СССР "Об организации и численности Красной Армии", СНК СССР и ЦК ВКП(б) "О производстве танков Т-34 в 1940 году", Известия ЦК КПСС, N 2, 1990, с. 181- 183. См. также "Постановление СНК и ЦК, 5 июля 1940", там же с. 180-181. Подобный секретный документ в материалах Волкогонова "Записки Комитета Обороны СНК".

16. Речь Тимошенко напечатана в "Военно-историческом журнале", N 3, 1991, с. 38.

17. Erickson, The Road to Stalingrad, pp. 20-24.

18. Захаров М.В. Генеральный штаб в предвоенные годы, М. 1989, 125. См. также D. Glantz, Sotriet Military Strategy, pp. 69-74.

19. Известия ЦК КПСС, N 2, 1990, с. 182.

20. Самый лучший и точный отчет о проведении в жизнь оборонных планов и о состоявшемся в Москве декабрьском совещании, на котором выступал Жуков, см. в книге Захарова "Генеральный штаб", с. 213-250. См. также мемуары Еременко, Мерецкова и Жукова.

21. Инструкции Тимошенко Военному совету прибалтийского военного округа напечатаны полностью в ст. "Прибалтийский военный округ: к истории создания", 17 авг. 1940, Военно-исторический журнал, N 6, 1989, с. 17-22.

22. Документы Волкогонова: Шапошников и Ворошилов Сталину, 17 окт. 1941 из ЦАМО, ф. 16а. оп 2951, д. 239, л. 84-90. См. также Волкогонов. Триумф и трагедия, кн. 2, с. 134 и Язов Д.Т. "Впереди была война", Военно-исторический журнал, N 5, (1991), с. 6.

23. "Транспортный отдел НКВД Министерству внутренних дел" в Известиях ЦК КПСС, N 4, 1990, с. 198-199.

24. Внешняя разведка НКВД - ГРУ, 9 июля, и Управление Украинских пограничных войск - НКВД, 5 авг. 1940, Известия ЦК КПСС, N 4, 1990, с. 199-201.

25. ГРУ - внешней разведке НКВД, 7 авг. 1940, Известия ЦК КПСС, N 4, 1990, с. 201-202.

26. Внешняя разведка НКВД - ГРУ, 24 авг. 1940, Известия ЦК КПСС, N 4, 1990, с. 202.

27. ГРУ, разведывательная сводка по Западу, N 6, 25 авг. 1940.

28. ЦАМО, Оп. 2419, Военный атташе в Белграде - Голикову, 27 янв. 1941.

29. Жуков. Воспоминания и размышления, с. 332-33.

30. Суворов. Ледокол, с. 128-131, и с. 148-150.

31. Волкогонов. Триумф и трагедия, кн. 2, с. 134.

32. Leach, German Strategy against Russia, p. 163.

33. Деканозов - Молотову, 7 декабря 1940, Известия ЦК КПСС, N 3, 1990.

34. DGFP, 1918-1945, XI, pp. 980-981. Об этом же говорил мне Анфилов.

35. ЦАМО, Оп. 2419, Военный атташе - Голикову, 29 дек. 1940 и 4 янв. 1941.

36. J. Erickson, The Road to Stalingrad, pp. 40-46.

37. Описание взято в основном из книги Захарова "Генеральный штаб", с. 239-251, в котором содержится наиболее подробное авторитетное описание игр.

38. Захаров Генеральный штаб, с. 240.

39. Е. Ziemke, "Stalin as a Strategist", Military Affairs Dec. 1983 pp. 174-80.

40. Захаров "Генеральный штаб", с. 247.

41. Erickson, Road to Stalingrad, pp. 53-54.

42. Жуков, Воспоминания и размышления, с. 323.

43. Glantz, Military Strategy of the Soviet Union, p. 60-61. См. больше об этом на с. 61-69 наст. изд.

44. М. Milstein, "According to Intelligence Reports...", New Times, No. 26, (1990).

45. См. наст. изд. с. 124-125.

46. Голиков. Ф.И. Красные орлы (из дневников 1918-1920 гг.), М., 1959.

47. "Маршал Советского Союза Ф.И. Голиков. (К 80-летию со дня рождения"), Военно-исторический журнал, 7, 1980, с. 86-87. Я признателен за исключительно содержательное интервью с генералом Мильштейном, который служил в ГРУ у Голикова.

48. Неопубликованный дневник Димитрова, 20 февр. 1941.

49. Жуков, Воспоминания и размышления, с. 364.

50. К несчастью, это единственная информация и свидетельство из раскрытых в настоящее время, в котором содержится предостережение об агрессивных намерениях Германии. Донесения, основанные на дезинформации или полученные от Англии и др. стран, практически не опубликованы. Выборочное использование материалов недопустимо.

51. Документы Волкогонова, архивные материалы ГРУ, подготовленные для ЦК. Невиданное количество русских материалов, подготовленных Хрущевым, но до сих пор не публиковавшихся, см. в "Накануне, или Трагедия Кассандры: повесть в документах", Неделя, NN 22-44, 1988.

52. См., например, ГРУ - внешней разведке, 29 марта 1941, в Известиях ЦК КПСС, N 4, 1990, с. 208.

53. См. наст. изд. с. 135.

54. Доклад о концентрации германских войск с 15 ноября по 1 февраля, в ГРУ, разведывательная сводка по Западу, N 1.

55. Специальный доклад разведки "О мобилизационных мероприятиях в сопредельных с СССР капиталистических странах", в ЦАМО, оп. 7237, д. 2, л. 15-20.

56. Архивные материалы ГРУ, подготовленные для ЦК, Об усилении Германии в Европе, 2 марта 1941.

57. Известия ЦК КПСС, N 4, 1990, с. 205-206.

58. Доклад ГРУ, 7 февраля 1941, Известия ЦК КПСС

59. ЦАМО, оп. 2419, Военный атташе в Белграде - Голикову, 9 марта 1941.

60. ЦАМО, оп. 2419, д. 1, л. 394-395, Военный атташе в Бухаресте - Голикову (передано Сталину), 13 мая 1941.

61. Там же л. 407-408, Военный атташе, Бухарест - Голикову (передано Сталину), 15 марта 1941.

62. НКГБ - ЦК и СНК, Известия ЦК КПСС, N 4, 1990, с. 207.

63. ЦАМО, оп. 2417, д. 2, л. 195-96, Зорге - Голикову, 10 марта 1941.

64. ЦАМО, оп. 2419, д. 4, л. 213-14, Военный атташе (Бухарест) - Голикову, 14 марта 1941.

65. НКГБ - ЦК и СНК, Известия ЦК КПСС, N 4, 1990, с. 206, 9 марта и 14 марта 1941.

66. ЦАМО, оп. 2419, Д. 3, л. 127, помощник военного атташе, Париж, - Голикову, 15 марта 1941.

67. ЦАМО, оп. 2421, д. 3, л. 138, военный атташе, Виши, Франция - Голикову, 22 марта 1941.

68. ЦАМО, оп. 2419, д. 1, л. 452-455, военный атташе, Бухарест - Голикову, 24 марта 1941.

69. Milstein, Intelligence Reports, p. 32.


OCR: Ольга Португалова

[Габриэль Городецкий]

https://scepsis.net/library/id_452.html
Британская разведка и план «Барбаросса»
Эффектный рассказ Черчилля о том, как он предупреждал Сталина, затмевает все остальные, намного более важные предостережения о плане «Барбаросса», которые были переданы советскому лидеру. С тех пор некритически повторяется интерпретация, данная Черчиллем драматическим событиям, связанным с этим предостережением. Предупреждение становится первым приходящим на ум событием при изучении драмы, приведшей к войне[1]. До того, как в середине 70-х годов были рассекречены обширные материалы о второй мировой войне в британских архивах, многотомная история о войне, написанная Черчиллем с крайне субъективной и потому временами ошибочной интерпретацией событий, считалась достоверной и даже часто цитировалась советскими историками. Типичным примером субъективности является описание отношений с Россией накануне войны, в которых значительную роль играл Криппс. Они изображаются с позиции «холодной войны», серьезного политического вызова Криппса Черчиллю в 1942 году и продолжавшегося между ними после войны политического соперничества. Криппс предстает в мемуарах Черчилля, «несносным ребенком», каким он зарекомендовал себя в 30-х годах. Самым ярким эпизодом пребывания Криппса в Москве в качестве посла представляется его отказ передать Сталину знаменитое предупреждение Черчилля о готовящемся немецком вторжении. Это событие раздуто до неимоверных размеров, чтобы продемонстрировать строптивость и непредсказуемое поведение Криппса в отличие от мудрой стратегии и предусмотрительности Черчилля. Предостережение, кроме того, является для Черчилля отправным пунктом для крайне тенденциозного описания событий, приведших к нападению немцев на Россию. Его рассказ сразу завоевал умы и воображение читателей. Черчилль дает характеристики Сталину и его окружению, называя их «полностью одураченными неудачниками второй мировой войны», в то же время замалчивая неспособность Англии даже задуматься о важности России как потенциального союзника в войне[2].

Конфликт Криппса с Черчиллем следует рассматривать в контексте продолжавшихся в Англии дебатов об англо-советских отношениях, о чем было сказано выше. Напомним, что в марте 1941 года стратегическая линия Англии по отношению к России по-прежнему строилась на отрицании того, что взаимная вражда и различия интересов могут привести к открытому столкновению между Россией и Германией. Отдавая дань идеологическим предпочтениям и выдавая желаемое за действительное, сторонники этой линии полагали, что и Россия и Германия считают Англию своим заклятым врагом. Криппс же твердо верил в то, что дружественный нейтралитет России по отношению к Германии объяснялся необходимостью форсировать военную подготовку к будущему столкновению, которое он считал неизбежным[3].

Замена Иденом Галифакса на посту министра иностранных дел в конце 1940 года практически не сняла напряжение в отношениях с Советским Союзом. Она означала изменение нюансов и стиля, политическая же концепция, определявшая отношения с Россией, оставалась неизменной. Кадоган отметил с облегчением в своем дневнике: «Рад был обнаружить, что А(нтони Иден) не "заидеологизирован" и прекрасно понимает бесполезность ожидания чего бы то ни было от этих циничных убийц, запятнавших себя кровью». Независимо от того, был ли Иден благожелательно настроен по отношению к русским или нет, но в последующие несколько месяцев он целиком посвятил себя задаче создать против немцев противовес на Балканах, не проявляя к советским делам особого интереса[4].

Как мы отмечали[5], даже в начале 1941 года, когда Происки немцев на Балканах и развертывание войск на Востоке почти полностью лишили Советский Союз свободы маневра, русские продолжали подчеркивать свой нейтралитет. Они, не жалея сил, внушали английскому правительству, что «распространение немецкого влияния на Балканах не отвечает советским интересам» и что никакая политика не может быть «вечной и неизменной»[6]. Надежды Советского Союза спокойно обсудить положение с Иденом в Крыму не оправдались из-за позиции, занятой Черчиллем, который не верил, что русские могут гарантировать Идену «личную безопасность и свободу»[7].Дальнейшие попытки наладить отношения с помощью Криппса действовавшего в качестве посредника на спешно организованных встречах с Иденом в турецких ночных клубах или в роскошном поезде между Анкарой и Стамбулом, закончились неудачей. Криппс понял, что Иден целиком посвятил себя бесплодным попыткам втянуть Турцию в балканский блок[8].

Уверенность Криппса в том, что русские не остаются безучастными к проискам немцев на Балканах, казалось, оправдалась весной 1941 года. В конце 1940 года начались переговоры Советского Союза с Югославией о предоставлении ей материальной помощи. Регент принц Павел, под давлением немцев, был вынужден присоединиться к Тройственному союзу. Однако два дня спустя он был свергнут в результате бескровного переворота, открыто одобренного русскими. Ранее Турция и Россия обменялись заверениями о нейтралитете, имевшими целью удержать немцев от военных действий против них. Кроме того, русские выступили с протестом против обязательств, взятых Болгарией перед Германией[9].

В новых условиях Криппс призвал Идена, все еще находившегося на Ближнем Востоке, рассеять опасения Советского Союза о том, что Англия проводит «по отношению к России откровенно враждебную политику, пытаясь добиться политического решения балтийской проблемы». Криппс сделал кроме того необычный ход, прямо обратившись к кабинету и предупредив, что было бы «равносильно гибели не воспользоваться открывающейся в этом случае возможностью из-за отсутствия инструкций»[10]. До этого в течение нескольких месяцев кабинет даже не касался отношений с Россией. 31 марта Эттли рассказал о телеграмме Криппса. К тому времени Черчилль, если судить по его собственному рассказу о знаменитом предупреждении, направленном Сталину, оценил значение России для последующего этапа войны. Однако его мнимая проницательность не подтверждается протоколами обсуждения этой проблемы на заседании кабинета, и вопрос был передан на усмотрение министерства иностранных дел[11]. В начале апреля Иден, находившийся в Афинах, одобрил рекомендации Форин оффис отвергнуть опрометчивую и бессмысленную инициативу» Криппса[12].

Распространенное мнение о том, что англичане были убеждены в нападении немцев на СССР и лишь ждали, как будут разворачиваться события, является спорным. Оценкам разведданных о намерениях немцев серьезно мешали господствовавшие в Форин оффис политические концепции. Анализ большого количества разведданных о развертывании и намерениях немцев, часть которых была получена благодаря дешифровке немецкого кода, был сделан в духе все тех же положений. Военная разведка, частично финансируемая Форин оффис и поддерживавшая с этим ведомством тесную связь, точно также оценивала советско-германские отношения после начала войны в Европе. Сэр Александр Кадоган, постоянный заместитель министра иностранных дел, представлявший Форин оффис в кабинете министров, почти ежедневно поддерживал контакт с начальниками штабов. Сэр Виктор Кавендиш-Бентинк не только представлял Форин оффис в Объединенном комитете по разведке, но и был его председателем. Кроме того, среди различных разведывательных ведомств циркулировали еженедельные резюме министерства иностранных дел, представляя собой политическую директиву для составителей разведывательных сводок[13].

Оценка предстоящего конфликта затруднялась также из-за необъективной информации о состоянии Красной Армии. Военная разведка находилась под влиянием господствующей политической концепции, кроме того, в ней укоренились старые оценки русской армии, некоторые из них относились еще к временам Крымской войны, а большинство основывалось на опыте первой мировой войны. Оценки не менялись, несмотря на крупные теоретические, технические, структурные и стратегические реформы, которые были осуществлены в Красной Армии со времени революции. Пренебрежительное отношение к Красной Армии было таким образом органическим, а отнюдь не возникло, как многие полагают, после чисток 1937—38 гг. Время опрокинуло окончательный приговор, вынесенный в однотипных документах 20-х и 1935 гг., который гласил:

«...хотя армия многочисленна, большая часть техники устарела. Они страдают от комплексов, которые сослужат им плохую службу при столкновении с немцами, и их боевой дух низок. Однако лучше всего они чувствуют себя в обороне и имеют большие земельные просторы позволяющие им отступать в глубь страны»[14].

Таким образом, первые донесения из различных источников о воинственных замыслах Гитлера на востоке были отвергнуты с порога. Полагали, что они основаны на «необоснованных слухах», выгодных тем, кто «выдает желаемое за действительное». В угоду политической концепции это объясняли тем, что Россия настолько тесно связана с Германией, что «готова уступить при малейшей угрозе применения силы»[15]. Согласно альтернативному объяснению, необычное развертывание немецких войск на Балканах явилось оборонительной мерой по отношению к России. Полученная из Москвы информация о том что январские военные игры, организованные советским Генштабом, вызваны угрозой нападения Германии на СССР не были приняты в расчет[16]. Посол Англии в Стокгольме Виктор Мэллет передал сообщения подобного рода полученные из шведских источников, однако отверг их, назвав новым этапом в «войне нервов». За это объяснение немедленно ухватились и включили в общепринятую концепцию[17].

Более настойчивые слухи о готовящемся вторжении Германии в Россию поступили в марте сразу из нескольких столиц и свидетельствовали о том, что обращение Германии на восток «вполне возможно». Однако, подобная ересь была немедленно осуждена и отвергнута. «Анонимные сообщения сомнительного свойства», разъяснял Кадоган, распространяются немцами, чтобы «запугать» русских, и поэтому не могут служить «абсолютно надежной основой» для переоценки позиции[18]. Небрежная обработка таких сообщений привела к тому, что из них делались более приемлемые выводы о том, что Германия «ведет войну нервов» против России. Выражались сомнения по поводу того, «хватит ли у Красной Шапочки смелости, чтобы противостоять опасности»; скорей всего она «будет попустительствовать большому плохому волку, идя на новые компромиссы»[19].

Иные политические взгляды Криппса позволили ему разглядеть существование немецкой угрозы России. В начале марта 1941 года он возвратился в Англию после краткого визита в Анкару, заявив своим коллегам-послам о «твердой уверенности» в том, что еще «до наступления лета» Россия и Германия окажутся в состоянии войны. Криппс полагал, что Гитлер сумеет убедить противников войны на два фронта и нападет на Россию до того, как Англия сможет образовать еще один фронт. В ходе неофициальной пресс-конференции Криппс предсказал, что Гитлер нападет на Россию «не позднее конца июня». Первый подобный доклад Криппса о намерениях Германии был направлен министерству иностранных дел 24 марта в момент обострения отношений из-за Югославии. Информация, содержащаяся в нем, оказалась пророческой и точной, особенно если учесть дату ее появления; она была получена из одного берлинского источника с помощью Вильгельма Ассарассона, хорошо информированного посланника Швеции в Москве[20]. Оценка этой информации и мнения о ее использовании свидетельствуют о позиции Англии в назревающем конфликте и разногласиях относительно советской внешней политики, поэтому на ней следует остановиться подробнее. Суть донесения подтверждала мнение Криппса о том, что немцы решили «осуществить "блицкриг" в отношении России и захватить ее до Урала»[21]:

6. Немецкий план заключается в следующем: военные Действия против Англии будут продолжены с подводных лодок и с воздуха, но вторжения не будет. В то же время будет совершено вторжение в Россию.
7. Вторжение будет осуществлено тремя большими армиями: первой, базирующейся в Варшаве под командованием Бека, второй, базирующейся в Кенигсберге, третьей, базирующейся в Кракове под командованием Листа[22].
8. Все подготовлено до мельчайших деталей, так что нападение может быть начато в любой момент. Нападение может произойти уже в мае[23].
Криппс надеялся, что данной информацией будут пользоваться осторожно и умело, чтобы убедить Россию начать переговоры. Не исключено, что русские осознают что находятся в трудном положении и попытаются изменить свою позицию. Однако Криппс предложил министерству иностранных дел ознакомить с этой информацией Майского косвенно через третью сторону, например китайского или турецкого посла. «Косвенный и тайный» способ, советовал он, «даст больший эффект, чем прямая связь, так как иначе русские заподозрят неладное». Предложение Криппса было незамедлительно отвергнуто высокопоставленными должностными лицами, которые сочли данную информацию «частью "войны нервов" против России, чтобы заставить ее еще теснее объединиться с Германией». Председатель Объединенного комитета по разведке Кавендиш-Бентинк, которого пригласили для изучения информации, также не горел желанием изменить свое мнение о том, что германское верховное командование «не обращает особого внимания на увеличение русскими численности своих войск и не намеревается захватить всю Россию до Урала и удерживать ее. Это был бы слишком большой кусок. Военное ведомство не имеет подтверждения о каком-либо увеличении численности немецких войск, находящихся вдоль границы с Россией; нет также ни малейшего движения германской авиации в этом направлении. Поэтому создается впечатление, что, угрожая России, немцы стремятся запугать Советское правительство, а нас ввести в заблуждение».

Кавендиш-Вентинк подтвердил мнение Форин оффис о том, что данная информация распространяется с целью «заставить Советское правительство с помощью угроз заключить с Германией союз». Хотя информация поступала из различных источников, военная разведка, верная своей концепции, отвергала ее как умышленно распространяемую немцами дезинформацию[24]. В различных подразделениях военной разведки тем не менее существовали более взвешенные оценки намерений немцев, однако в тех условиях они были отвергнуты как «неубедительные»[25].

«Тайное» предупреждение
По словам Черчилля, он с «облегчением и волнением» натолкнулся на донесение одного из «самых заслуживающих доверия английских источников», которое «подобно вспышке осветило весь восточный небосклон». Речь идет об информации, полученной англичанами с помощью «Энигмы», созданного ими аппарата для перехвата и дешифровки немецкого военного кода. По данным перехвата, трем бронетанковым дивизиям и другим крупным соединениям был дан приказ двинуться с Балкан в зону Кракова через день после того, как Югославия присоединилась к державам «оси»[26], но затем, когда немцы узнали о происшедшем вслед за этим в Белграде перевороте, они были отозваны назад. Неожиданная переброска крупных бронетанковых формирований на Балканы, а затем в спешном порядке обратно в Польшу, могло, по мнению Черчилля, означать лишь «намерение Гитлера вторгнуться в Россию в мае месяце... Революция в Белграде, вынудившая их вернуться в Румынию, означала, видимо, перенос акции против России с мая на июнь»[27]. Можно ли отнести проницательность Черчилля к разряду гениальных? Было ли это конкретное донесение и в самом деле единственной причиной перемены отношения к намерениям немцев и принятия решения послать личное предупреждение Сталину? Может быть, Черчилль в отличие от других лиц, связанных с деятельностью разведки и министерства иностранных дел, осознал опасность, которая поджидала Россию за углом? Каким образом Черчиллю удалось предсказать нападение немцев именно в июне? Ответ на эти вопросы объясняет разительный эффект, который произвело предупреждение Черчилля на собственную оценку Сталиным грозящей России опасности.

Подобно Сталину Черчилль установил особую процедуру анализа необработанных разведывательных данных. Информация по поступлении просеивалась майором Десмондом Мортоном и ежедневно представлялась Черчиллю в специальной красной коробке. Разведданные состояли из перехваченных телеграмм из посольств враждебных и дружественных государств, но, прежде всего, из перехвата немецких военных закодированных донесений, добытых с помощью «Энигмы». Если код военно-морского ведомства был прочитан, и информация регулярно и гладко стекала в Блетчли-парк, где проводились крупные работы по дешифровке донесений, то в отношении дешифровки кода вермахта по-прежнему существовали определенные трудности. Вплоть до начала операции «Барбаросса» лишь отрывочные донесения о наращивании германских вооруженных сил попадали на стол Черчилля.

В свете драматических событий в Югославии Черчилль был занят координацией отчаянных усилий Идена и генерала Дилла по созданию эффективной преграды германскому проникновению на Ближний Восток и в Юго-Восточную Европу. Поэтому, подобно Сталину, Черчилль рассматривал намерения Германии в отношении России через призму драматических событий, происходящих в этом регионе. Поздним вечером 28 марта Черчилль направил Идену, находившемуся тогда в Афинах, подробные инструкции относительно общей стратегии Англии. Лишь в самом конце инструкции содержится беглая и весьма гипотетическая ссылка на возможность советско-германской конфронтации. «Нереально, — размышлял он, — чтобы в случае возникновения фронта на Балканском полуострове, Германия сочла нужным не распространять его на Россию»[28]. Хотя он далее не развивал эту мысль, она показывает, что опасения Сталина о том, что в отчаянии Черчилль может попытаться вовлечь в войну Россию, не являются безосновательными.

На следующее утро генерал-майор Стюарт Мензис, начальник специальных разведывательных служб — МИ-6 («С» — как его называют), представил Черчиллю перехват, полученный с помощью «Энигмы», в котором приводился помимо всего прочего приказ о переводе из Румынии в зону Кракова штаба бронетанковых войск, трех из пяти расположенных на юго-востоке бронетанковых и двух моторизованных дивизий, включая дивизию СС. Переброска должна начаться 3 апреля и закончиться 29 апреля. Как мы можем заключить из разведывательных донесений Черчиллю, которые рассекречены только сейчас, именно «С» в своем обычном, лаконичном стиле обратил внимание Черчилля на то, что приказы были изданы еще до переворота в Югославии и что «поэтому интересно знать, будут ли они выполнены». Вряд ли Черчилль был удивлен информацией. Он, разумеется, не направил «тотчас эту важную новость» Сталину, вопреки тому, что он утверждал впоследствии. Вместо этого он поспешил передать суть информации Идену. Он, очевидно, считал, что, имея на руках эту козырную карту, тот сможет убедить не проявлявших энтузиазма греков, турок и югославов выступить единым фронтом против Гитлера[29].

Требовалось время, но еще важнее — внешний импульс, чтобы убедиться в огромной важности этих разведданных. Отметим, что Черчилль замещал Идена в Форин оффис во время длительного пребывания последнего на Ближнем Востоке, и поэтому ему доставляли всю важную информацию. Когда Черчилль составил Идену телеграмму с изложением стратегической линии Англии, Кадоган обратил его внимание на информацию, подтверждающую донесение «Энигмы»[30]. Ему также показали подробную телеграмму Криппса по этому вопросу. Предполагаемая дата вторжения и решение предупредить русских об опасности близки тому, о чем сообщал Криппс в своей телеграмме. Определенный поворот в политике произошел не ранее 30 марта, когда во второй телеграмме Идену более определенно говорится о возможности немецкого вторжения в Россию. Однако это произошло лишь после того, как военно-воздушная разведка и правительственная школа кодирования и шифрования проанализировали Донесение «Энигмы» и пришли к единому выводу. Но даже после всего этого Черчилль воздержался от положительной рекомендации кабинету во время неоднократного откладывавшегося обсуждения англо-советских отношений 31 марта, о чем сказано выше[31].

Решение принять предложение Криппса и ознакомить русских с имеющимися данными окончательно еще не созрело. Скорее всего, Черчилля подтолкнули новые донесения, полученные из Белграда 30 марта и 2 апреля от Самнера Уэллеса, заместителя государственного секретаря США. Они подтвердили информацию из Афин, где после переворота скрывался принц Павел, о том, что во время их встречи 4 марта в Берхтесгадене Гитлер довел до его сведения свое намерение осуществить против России военную акцию. Стало также известно, что Геринг сообщил японскому министру иностранных дел Мацуоке во время его визита в Берлин, что Германия намеревается напасть весной на Россию, независимо от исхода кампании против Англии[32]. Криппс, уверенный в реальности немецкой угрозы и, как всегда, готовый к действиям, заявил 31 марта, что если информация подтвердится, эти откровения можно «с выгодой здесь использовать». В этой ситуации следует делать четкое различие между оговорками относительно передачи информации, сделанными Криппсом, и оговорками Форин оффис. Криппс был более всего обеспокоен тем, как бы русские не сочли это попыткой втянуть их в войну. Форин оффис считал, что немецкого нападения не будет, и поэтому не хотел делать шаг, который мог бы быть использован немцами на иллюзорных будущих переговорах. Новые данные грозили подорвать общепринятое мнение о том, что советско-германский союз находится в процессе становления. Если русские поверят предупреждению, на повестку дня встанет англосоветское сближение. Неудивительно, что и Кадоган, и начальник северного отдела министерства Лоуренс Кольер отчаянно хватались за традиционные взгляды, повторяя знакомые аргументы, что поскольку немцы усиливают давление, чтобы добиться от русских новых уступок, передача разведданных бесполезна, пока русские не будут «достаточно сильны, чтобы должным образом реагировать на это»[33]. Органы разведки также разделяли эту господствовавшую концепцию. 1 апреля военная разведка пришла к выводу, что «движение немецких бронетанковых и моторизованных сил осуществляется, несомненно, с целью усиления военного давления на Россию и предотвращения вмешательства русских в немецкие планы на Балканах»[34].

Рассматривая предупреждение Черчилля Сталину, необходимо иметь в виду, что Черчилль до этого проявлял полнейшее равнодушие к русским делам[35]. Ситуация изменилась после его размышлений над последними данными, свидетельствовавшими об изменении всей стратегии Германии. Однако неожиданное вмешательство Черчилля было в немалой степени капризом и не учитывало деликатности политической ситуации, в которую должно было вписаться его послание. Сделав это, он направил Москву По ложному пути, что привело к серьезным просчетам в реакции на немецкую угрозу. 3 апреля наконец составили послание, которое должно было привлечь внимание Сталина к изменившейся ситуации. В послании говорилось:

«Я получил от заслуживающего доверия агента достоверную информацию о том, что немцы, после того как они решили, что Югославия находится в их сетях, т.е. 20 марта, начали переброску в южную часть Польши трех бронетанковых дивизий из пяти находящихся в Румынии. В тот момент, когда они узнали о сербской революции, это передвижение было отменено. Ваше Превосходительство легко оценит значение этих фактов».

Послание было, как удачно выразился Черчилль, «коротким и загадочным»; его «краткость и исключительный характер», вспоминал он позднее, имели цель «придать ему особое значение и приковать внимание Сталина»[36].

Форин оффис, выступая в роли канала связи между Черчиллем и послом в Москве, упорно придерживался своей концепции и не спешил соглашаться с новым поворотом событий. Сарджент и Кадоган, явно опасаясь, что, если Криппс получит беспрепятственный доступ к Сталину, то возьмет на себя больше, чем это было необходимо, поспешили разъяснить ему «линию поведения». Поскольку Криппс не знал источника сведений, инструкции Форин оффис могли только ослабить эффект, на который рассчитывал Черчилль. В инструкциях прослеживаются Два направления мысли: самого Черчилля и скептиков из Форин оффис. Кадоган начал с того, что остановился на сути предостережения Черчилля:

«Изменение расположения немецких войск явно наводит на мысль о том, что приняв участие в делах Югославии, Гитлер отложил ранее взятые им на вооружение планы запугивания Советского правительства. Если это так, Советское правительство может использовать сложившуюся ситуацию для укрепления своих позиций. Данная отсрочка свидетельствует о том, что силы противника не безграничны, и указывает на преимущества, которые проявятся в случае принятия ряда мер, таких, как, например, создание "единого фронта"».

Бросается в глаза туманный характер заявления. Во втором параграфе Кадоган утверждал, что усиливая давление, Гитлер надеется добиться дальнейших уступок, на самом деле не собираясь нападать на Россию. Проект инструкций был по-прежнему столь несовершенен, что Черчилль сам заменил параграф, подчеркнув военный аспект данной информации. Но даже и после этого в инструкциях не содержалась мысль о необходимости срочных действий, к чему стремился Черчилль, и они не соответствовали его интерпретации новых разведданных. Однако, если предупреждение Черчилля, как и предложение Криппса, не содержало призыва помочь Англии в ее тяжелом положении в Юго-Восточной Европе, то в инструкциях эта мысль явно прослеживается:

...2. Лучшим способом укрепления Советским Правительством своих позиций было бы оказание материальной помощи Турции и Греции, а через посредство последней и Югославии. Эта помощь могла бы увеличить трудности немцев на Балканах и еще отсрочить нападение немцев на Советский Союз, чему имеется так много признаков. Если же не воспользоваться шансом и не вставить палку в немецкое колесо, опасность может вновь возникнуть через несколько месяцев.
3. Не примите это за наше стремление получить помощь Советского правительства или ожидание, что русские будут действовать в чьих-то интересах, а не в своих собственных. Мы хотим лишь, чтобы они поняли, что Гитлер намерен рано или поздно напасть на них, если будет в силах сделать это...»[37].
Югославская интерлюдия
Черчилль вводит читателей в заблуждение, заставляя их поверить, что он не получал никаких сведений от Криппса до 12 апреля[38]. Настораживает также преднамеренное забвение им драматического поворота событий в Югославии в тот самый день, когда его предупреждение достигло британского посольства в Москве, в результате чего его предостережение стало излишним. Происшедшие события целиком изменили соотношение сил в Юго-Восточной Европе, установив там полную гегемонию Германии и устранив английское и русское присутствие. Последствия этих событий для внешней политики и их влияние на военные приготовления Советского Союза были огромны.

Подписывая с Югославией соглашение — о чем Молотов поспешил проинформировать Шуленбурга, — русские надеялись опередить немцев и не допустить повторения болгарского прецедента, случившегося за месяц до этого. Этот акт во многом служил Сталину лакмусовой бумагой для определения намерений немцев. Фактически же это была его последняя перед войной попытка подойти к Германии как к равному партнеру. Шуленбург в спешном порядке сообщал Гитлеру, что Сталин надеется, что упреждающий шаг убедит германское правительство сделать «в своих отношениях с Югославией все возможное для поддержания мира»[39].

Несмотря на то, что Белград оказался в незавидном положении, став жертвой стремления Венгрии и Италии к пересмотру границ, он не собирался присоединяться к Тройственному пакту, особенно после того, как поражение Италии в Албании временно ослабили угрозу. Югославия стала для Гитлера ключом, с помощью которого он стремился достичь Восточного Средиземноморья[40]. Хотя позднее Гитлер объяснял вероломное нападение на Югославию подписанием ею договора о ненападении с Россией, вторжение в Югославию было продиктовано проведением в жизнь операции «Марита» — захвата Греции. Наращивание сил отставало от графика, и переброска войск через Югославию имела решающее значение для осуществления в начале лета плана «Барбаросса». Однако 14 февраля на переговорах Югославия твердо отстаивала идею создания нейтрального балканского блока[41]. Но война нервов набирала обороты. Югославия, видимо, не могла хладнокровно взирать на огромное наращивание немецких войск в Румынии. 4 марта принц Павел подвергся со стороны Гитлера обычной обработке запугиванием и лестью. Гитлер высказался о намерении силой захватить Россию и разъяснил ему, что балканская проблема не решена и Югославия после вывода немецких войск получит свою долю «добычи» в Салониках. 25 марта Югославия, наконец, присоединилась к Тройственному пакту, хотя и на условиях, которые делали ее участие призрачным, гарантируя Германии безопасность правого фланга, но не позволяя вермахту перебрасывать немецкие войска через ее территорию.

В этих условиях вряд ли можно недооценить значение переворота, совершенного в Белграде 27 марта. Миллионная югославская армия создавала теперь угрозу тому самому флангу, который Гитлер столь тщательно оберегал, и тем самым нарушала график вторжения в Грецию и развертывания войск для операции «Барбаросса». Хотя новое правительство сразу не заявило о выходе из Тройственного пакта, Гитлер приказал своим начальникам штабов оккупировать страну еще до начала переговоров между Россией и Югославией. Из инструкций, данных фельдмаршалу Паулюсу, становится ясным вспомогательный характер новой операции, которая подобно «Марите» должна была защитить правый фланг вермахта в готовящейся кампании против России. Развертывание сил началось 28 марта и вряд ли могло ускользнуть от внимания Сталина.

6 апреля Белград подвергся сокрушительной бомбардировке. Три дня спустя немецкие войска сломили сопротивление югославов в Скопле и захватили Салоники. Благодаря успехам на этом фронте и продвижению бронетанковых войск генерала Клейста к Белграду 2-я армия смогла совершить быстрое наступление на своем участке. Вечером 10 апреля, на два дня раньше графика, немецкие войска завершили оккупацию Загреба, а 13 апреля целиком овладели Белградом. По такому же сценарию развивались военные действия в Греции, и 23 апреля, после самоубийства премьер-министра, греческая армия капитулировала. Не лучше проявили себя и англичане. 16 апреля началось их отступление; 25 апреля над Акрополем взвился флаг со свастикой, а четыре дня спустя вступлением немецких войск на южную оконечность Пелопопонесского полуострова была завершена одновременная кампания против Югославии и Греции[42]. После этого 3 мая на Крит был сброшен немецкий десант. 27 мая пала Кания, а к 1 июня последний британский солдат был эвакуирован из Суда-бея.

Рано утром 5 апреля русские и югославы, проявив мужество, заключили договор о ненападении, который можно было считать упреждающим шагом, направленным против Германии[43]. Подписание договора нарочито проходило в Кремле. Примечательно, что Сталин, казалось, осознавал грозящую со стороны Германии опасность. В день подписания договора военный атташе Югославии спросил его, какие меры будет приняты против немецкой угрозы. Сталин ответил, что русские войска «находятся в состоянии готовности, и если немцы перейдут в наступление, то получат удар по лбу». Он считал, что война будет затяжной. Кроме того русские согласились оказать Югославии помощь, что, по мнению Форин оффис, означало, что они «сжигают за собой мосты»[44].

Однако в конечном итоге русским пришлось столкнуться с жестокой реальностью, когда пришло известие о сокрушительной бомбардировке Белграда и вторжении немецких войск в Югославию и Грецию. Тем не менее «Правда» и «Известия» днем вышли в свет с большими фотографиями Сталина, Молотова и югославского посла в Москве Гавриловича, скрепляющих договор своими подписями, и комментарием о том, что стремление югославов защищать свои интересы «не может не вызвать симпатий Советского Союза».

Ход событий подтвердил твердое убеждение Криппса о том, что создание действенной буферной зоны было и остается приоритетным направлением советской внешней Политики, что русские прекрасно отдают себе отчет о грозящей опасности[45].

Утром 5 апреля Криппс сообщил Черчиллю, что «в создавшихся условиях и речи быть не может о передаче какого-либо послания Сталину». Он напомнил Черчиллю, Что его не допускают к Сталину с того времени, как он в первый и последний раз видел его в июле 1940 года. Убежденный этим аргументом Черчилль согласился, чтобы послание было передано вместо Сталина Молотову[46]. Однако навстречу его телеграмме уже шла телеграмма Криппса. События в Югославии поставили под серьезное сомнение целесообразность передачи предупреждения. Криппс сообщил Черчиллю о широком оповещении русскими соглашения и о значении, которое они ему придавали. В Москве пошли на беспрецедентный шаг, задержав до полудня публикацию ведущей газеты, чтобы успеть включить в нее фотографию церемонии подписания договора. Хотя общий комментарий носил спокойный характер и призывал к прекращению военных действий, что, несомненно, было адресовано немцам, в нем особо подчеркивалась уверенность России в собственных силах и приветствовалось стремление Югославии обезопасить свои границы. В комментарии содержалось осуждение — без упоминания адресата — попыток вовлечь другие народы в орбиту войны. Ввиду того, что русские, несомненно, понимали поджидающую их за углом опасность, Криппс просил Черчилля пересмотреть решение о передаче предупреждения. Он, а также греческий, турецкий и югославский послы уже напичкали Сталина подобной информацией. «В сложившихся обстоятельствах, — категорически заявлял Криппс, — считаю ненужным вмешиваться в очередной раз в момент, когда все складывается как нельзя лучше в нашу пользу». Вслед за оговорками Криппса поступили новые инструкции, советовавшие ему передать послание Молотову. Форин оффис, который по совершенно иным мотивам не проявлял желания предупреждать русских об опасности, быстро согласился с убедительными доводами Криппса отложить отправку послания[47].

Дело пустили на самотек. Слишком явно проявилось нежелание министерства иностранных дел Англии менять свою точку зрения в результате происходящих на Балканах событий. Стремление Черчилля вмешаться в события породило предложение снабдить Криппса подборкой свежих донесений, которые оказались бы бесценными, если бы русские среагировали на них доброжелательно. Однако незыблемый исходный пункт о неминуемом советско-германском союзе по-прежнему довлел над объективным суждением. В связи с большим значением, которое придавал Черчилль предупреждению русских об опасности, стоит привести довольно длинную цитату из оценки разведдонесений, данной Объединенным комитетом по разведке, суть которой заключалась в следующем:

Тем не менее следует иметь в виду следующее:
1. Эти донесения могут быть состряпаны немцами как часть войны нервов.
2. Немецкое вторжение привело бы к такому хаосу в Советском Союзе, что немцам пришлось бы организовывать на оккупированных территориях все заново, а это означало бы потерю ресурсов, которые они сейчас получают из Советского Союза в любом количестве и будут получать в обозримом будущем...
3. Потенциал Германии, каким бы огромным он ни был, не позволит ей продолжать кампанию на Балканах, поддерживать на нынешнем уровне нанесение воздушных ударов по Англии, продолжать наступательные действия против Египта и одновременно вторгаться, оккупировать и реорганизовывать значительную часть Советского Союза.
4. До настоящего времени не получено сведений о перемещении немецких самолетов к советской границе, что является необходимой предпосылкой для ведения боевых действий против Советского Союза...
5. Имеются данные о том, что германский генеральный штаб противится войне на два фронта и выступает за то, чтобы прежде чем напасть на Советский Союз, вывести из строя Англию.
6. Только что заключено советско-германское соглашение о поставках нефти на 1941 год».

Авторитетный председатель комитета Кавендиш-Бентинк, отвергая идею передачи материала России, пришел в конечном итоге к выводу, что донесения об угрозе немецкого нападения — это всего-навсего «мешанина, состоящая в основном из неподтвержденной и абсолютно неверной информации». Немногочисленные свидетельства относили «не к намерениям, а к подготовке». Политическая концепция, отвергавшая данные о советско-германском столкновении, заставляла упорно цепляться за неподтвержденные отрывочные сведения, указывающие на возможность советско-германского союза[48].

В то время как в Лондоне преобладала подобная оценка, Криппс, воспользовавшись благоприятным моментом, передал Сталину через Гавриловича полученную от принца Павла информацию. Югославский посол подтвердил, что русские восприняли ее серьезно. Действительно, перехваченные телеграммы турецкого посла Акая подтвердили Москве сведения, полученные через шведов и из откровений Гитлера с Павлом. Фактически большинство источников англичан, кроме «Энигмы» — которая ни при каких условиях не подлежала раскрытию — были в распоряжении русских[49]. Сталин получал с Балкан подробные отчеты о передвижении войск, и Черчилль мало что мог к этому добавить. Сталин также знал о «пробках» на основных железнодорожных магистралях вызванных переброской войск. По имевшимся данным, у западных границ России было сосредоточено до 100 дивизий[50].

Просить специальной встречи с Молотовым, возражал Криппс, означало бы дать ему повод думать, что «я пытаюсь создать неприятности Германии. Это могло бы резко ослабить сильное впечатление от беседы Гитлера с принцем Павлом». Неожиданно Черчилль не согласился с возражениями Криппса, настаивая, что его «долг» заставить Сталина поразмышлять — даже если у него есть информация из других источников — над тем, что «использование немецких бронетанковых дивизий на Балканах отсрочило угрозу и предоставило России передышку. Чем больше поддерживать балканские государства, тем сильнее увязнут там гитлеровские войска». Вновь предупреждение было напрямую связано с поддержкой, которую Англия ожидала от Сталина на Балканах[51].

8 апреля в ответ на предложение встретиться с Молотовым Криппс вновь привел прежний аргумент и вдобавок данные о том, что русским сообщено о содержании интервью принца Павла с Гитлером, «которое они, несомненно, сочли правдивым и которое произвело на них большое впечатление». От военных атташе в Москве и Анкаре действительно поступили сведения о частичной мобилизации Красной Армии. Если добиваться специальной встречи со Сталиным, считал Криппс, то Сталин может связать это с событиями в Югославии и прийти к выводу, что Англия «пытается поссорить Россию с Германией»[52]. Криппс не получил определенных инструкций в ответ на свой первый запрос, и Кадоган теперь склонялся к тому, чтобы вообще отменить ознакомление русских с предупреждением. Однако, неожиданно вмешался Черчилль; игнорируя доводы Криппса, он вновь заявил, что его «долг» ознакомить Сталина с фактами. Важность фактов не уменьшится от того, что они или передача их будут желательны». Криппсу соответственно были направлены на этот счет инструкции, в которых подчеркивалось военное значение передышки, которую получила Россия, когда Гитлер завяз на Балканах. Хотя инструкции Черчилля были обязательны для исполнения, Иден в свой первый рабочий день после возвращения из поездки по Ближнему Востоку изучил накопившиеся документы и в последний момент внес исправление, поручив Криппсу передать это послание, но оставив за ним тем не менее последнее слово. Теперь первый параграф гласил: «Премьер-министр по-прежнему считает, что послание должно быть направлено (и далее Иден вставил и я надеюсь, вы теперь сумеете это сделать». Странно, что рассказ об этой откровенной торговле совершенно отсутствует в мемуарах Черчилля[53].

Несанкционированное вмешательство Криппса
Хотя Черчилль преподносит свое предупреждение как акт исключительной важности, не следует забывать, что продолжительный спор по поводу его передачи был связан с напряженной деятельностью на международной арене, о чем он в своих мемуарах совершенно не упоминает. Напрасно Криппс пытался добиться от правительства определения политического курса по отношению к России на случай перемен в международном сообществе. После подписания советско-югославского договора, что совпало по времени с посланием Черчилля Сталину, Криппс возобновил лоббирование в пользу фактического признания контроля России над Прибалтикой. В своих мемуарах Иден конкурирует с Черчиллем за почетное право быть первым, кто закладывал основы «великого союза». Германские намерения и многогранная деятельность России по обузданию немецкой агрессии свидетельствовали о том, что «настало время для улаживания отношений» с Россией, которые, как заверяет нас Иден, были для Англии «высоко приоритетными»[54]. Однако дела обстояли иначе. Кадоган без труда убедил Идена отвергнуть предложения Криппса. События, о которых рассказывает Иден в своих мемуарах, преднамеренно не рассматривались как «определенные свидетельства» того, что русские отказались от политики сотрудничества с Германией. Напротив, Иден по-прежнему считал, что Сталин готов скорее уступить угрозам Гитлера, чем идти на прямой разрыв, и не собирался «делать ненужные жесты». Роль же Криппса сводилась к пристальному отслеживанию событий и определению поворотных моментов, когда можно будет осуществить перемены в отношениях.

Чувствуя, что возможность ускользнула, Криппс стал теперь жаловаться, что «ему дали мало карт для разыгрывания вариантов, и почти все козырные карты забрало Правительство Его Величества». Оставшись при своих интересах, Криппс намеревался, как он писал домой, «сделать по своей инициативе все возможное, если только я смогу заставить этих людей выслушать меня»[55]. 11 апреля Криппс начал действовать по своему усмотрению. Он передал заместителю министра иностранных дел Андрею Вышинскому личное послание, в котором обращал внимание русских на опасность создания зон безопасности на своих границах вместо того, чтобы гарантировать нейтралитет Балкан в целом. Послание было отправлено еще до серьезных неудач британских войск в Греции, однако при его обсуждении с учетом последующей катастрофы оно могло лишь усилить подозрения Сталина в том, что его вовлекают в войну ради ослабления давления на Англию. Самым важным отрывком послания Криппса была следующая рекомендация:

«Поэтому кажется, что настоящий момент является самым критическим с точки зрения Советского Правительства, так как неизбежно возникает вопрос, стоит ли ждать и затем встречать неразделенные силы германских армий одному, когда они выберут время взять инициативу в свои руки, или не было бы лучше принять немедленные меры — объединить Советские силы с еще не завоеванными греческой, югославской и турецкой армиями с учетом помощи, которая осуществляется со стороны Великобритании как в отношении войск, так и материалов. Эти армии насчитывают около 3 миллионов человек и сдерживают большое количество германских сил в сложной местности»[56].

Фактически Криппс довел до сведения русских основную мысль послания Черчилля о том, что это — «видимо, последняя возможность для Советского Правительства принять меры для предотвращения прямого нападения немецких армий на его границы»[57].

Лишь после того, как Криппс по собственной инициативе предупредил русских об опасности, он получил от Идена указание довести до их сведения предостережение Черчилля. Передав только что очень похожую информацию и выслушав не забытое им до сих пор высказывание Вышинского о том, что отношение британского правительства препятствует проведению политических дискуссий, Криппс утверждал, что «более краткое и менее выразительное» послание Черчилля «не только будет неэффективным, но и окажется серьезной тактической ошибкой». Русские, повторял он, прекрасно осведомлены об упомянутых в послании фактах и заподозрят, что проводится в жизнь тщательно спланированный сговор, чтобы вовлечь их в войну[58].

Самоуправство Криппса привело Черчилля в ярость, когда он получил от него совет отказаться от послания, так как «оно может лишь ослабить впечатление, уже произведенное моим письмом Вышинскому. Я уверен, что Советское правительство не поймет, почему в такой официальной форме направляется столь краткий и отрывочный комментарий уже известных им фактов без какого-либо конкретного запроса об отношении Советского правительства или предложения им тех или иных действий». Криппс старался разубедить Черчилля в необходимости такого шага, который «не только будет неэффективным, но и окажется серьезной тактической ошибкой». Хотя Форин оффис был поражен необъяснимой «самостоятельностью» Криппса, выразившейся в составлении официального политического послания Вышинскому, они не могли не согласиться с тем, что «краткое и отрывочное послание» Черчилля было неуместным и его не следует направлять.

15 апреля Иден ознакомил Черчилля с последними сообщениями Криппса и заявил, что «в доводах сэра С. Криппса против направления русским вашего послания есть определенное рациональное зерно». Поэтому Иден предложил премьер-министру отказаться от послания и дать указание Криппсу встретиться с Вышинским, если будет получен положительный ответ. Однако до сих пор Черчилль отвергал все советы. Он сообщил Идену, что придает «особое значение доставке моего личного послания Сталину. Я не могу понять, почему этому противятся. Посол не понимает военного значения этого факта. Прощу вас предпринять усилия в этом направлении». Прошло еще какое-то время, пока Идена не было в Лондоне, и лишь 18 апреля Криппс получил окончательное указание доставить послание по назначению, несмотря на свои возражения. Для этого он мог использовать любой из имеющихся каналов и присовокупить дополнительные комментарии Форин оффис, которые «по-прежнему остаются в силе»[59]. Предупреждение попало к Сталину в Кремль лишь 21 апреля.

Весьма сомнительны выраженные задним числом претензии Черчилля и Идена, что предупреждение неразрывно связано с закладкой фундамента «великого союза». Вынашиваемую министерством иностранных дел Англии политическую концепцию не смогли поколебать ни драматические события этого периода, ни скопившиеся донесения разведки, ни вмешательство Черчилля. Отношение «строгой сдержанности» и отказ начинать новые переговоры оставались официальной политикой правительства. По настоянию Криппса Иден все же проинформировал 21 апреля кабинет о своих намерениях начать новые переговоры, однако добавил, что «не очень-то надеется на положительные результаты». Он не собирался «настраивать Советы на благожелательный лад» по отношению к Англии в надежде, что «из этого что-нибудь получится»[60]. Черчилль же, как будто забыв о мотивах, которыми руководствовался, настаивая на передаче своего предупреждения Сталину, не считал, что нужно предпринимать «отчаянные попытки» для демонстрации «любви», а выступал лишь за «невозмутимую сдержанность»[61]. Поэтому Иден поспешил согласиться с премьер-министром, что «новые усилия в отношении России сейчас ни к чему не приведут»[62].

Постскриптум
Весьма сомнительно, что послание Черчилля Сталину является предупреждением. Также можно усомниться в большом военном значении, которое Черчилль придавал своему посланию. Черчилль всегда настаивал, что его послание скорее имело цель продемонстрировать недостатки и слабости немецкой армии, чем предостеречь русских о намерениях Германии. Он, видимо, недооценивал возможности немцев. Если бы русские действовали в соответствии с рекомендациями послания, последствия были бы теми же, как это было прекрасно продемонстрировано блестяще проведенной кампанией вермахта в Югославии и Греции. Когда замышлялась операция «Марита», у германского верховного командования под рукой было огромное количество войск. Естественно, подготовка к осуществлению плана «Барбаросса» была нарушена, но для проведения военных акций в Югославии и Греции были фактически задействованы всего 15 дивизий из огромной мощи в 152 дивизий, предназначавшихся для России. В связи с медленной подготовкой военного наращивания по плану «Барбаросса» большая часть дивизий, которые должны были быть направлены для участия в кампании против России, еще не отбыли к местам своей новой дислокации. Практически лишь 4 дивизии были откомандированы на юг еще до их запланированного развертывания на Востоке. Из пяти дивизий, предназначенных для использования на юге, лишь 14-я дивизия, передислокация которой насторожила Черчилля, начала движение на восток до того, как пришел приказ изменить курс. Как очень убедительно доказал Ван Кревельд, разбивая распространенный миф[63], отвлечение войск в Грецию отнюдь не нарушило боеспособность вермахта, а лишь совсем на немного отсрочило подготовку «Барбароссы»[64].

Обстоятельства, вынудившие Черчилля давать несколько искаженную картину передачи своего предупреждения русским, тесно связаны с двумя весьма острыми поворотами событий, которые по совпадению пришлись на октябрь 1941 года: беспрецедентным вызовом, брошенным Криппсом руководству Черчилля, и усилением недовольства Сталина отсутствием серьезных военных усилий Англии во время наступления немцев на Москву. Такое сочетание обстоятельств угрожало позициям Черчилля в связи с широкой народной поддержкой России в Англии и разочарованием в деятельности военного кабинета среди ближайших коллег Черчилля, особенно Бивербрука и Идена. В мемуарах Черчилля фактически ничего не говорится о брошенном вызове. Криппс жаловался по поводу «дерзких и некомпетентных телеграмм», «недостойных» Черчилля. Он продолжал осуществлять подкоп под стратегию Черчилля, назвав ее ведением «двух мало связанных между собой войн, к большому удовлетворению Гитлера, вместо единой войны на основе общего плана». Черчиллю стало ясно — и об этом он сказал Бивербруку — что Криппс «стряпает против нас дело»[65]. Постоянное стремление Криппса к обходным маневрам достигло апогея в середине октября, когда Комитет обороны, бывший до той поры оплотом Черчилля, высказался в пользу размещения в Закавказье двух дивизий, ранее предназначенных для отправки в Северную Африку[66].

Происхождение версии Черчилля о его предупреждении Сталину восходит к этому бурному периоду. Ее появление было вызвано воспоминанием Бивербрука о жалобе Сталина на конференции в Москве в начале месяца о том, что его не предупредили о «Барбароссе». В письме к Бивербруку разгневанный Черчилль назвал «наглостью» попытки Криппса в апреле месяце воспрепятствовать отправке его послания. Размышляя об эпизоде в целом, Черчилль возложил на Криппса «огромную ответственность» за «упрямую, деструктивную позицию в этом вопросе»[67]. Гнев, конечно, не имеет прямого отношения к предупреждению, но отразил имевшую место до этого перебранку и обмен колкостями. Черчилль, кроме того, воспользовался случаем, чтобы снять с себя вину за то, что его отношения со Сталиным дошли до такого неудовлетворительного состояния. Если бы Криппс следовал его указаниям, утверждал Черчилль, «то удалось бы установить какие-то отношения между ним и Сталиным». Такая интерпретация, данная спустя полгода после событий, сама по себе не учитывала политическую атмосферу середины апреля. Обвинения Черчилля настолько необоснованны, что их оспаривал даже Иден, известный своей робостью перед Черчиллем. Он деликатно довел до сведения Черчилля, что в тот период «русские не были настроены получать какие-либо послания... Такое же отношение было проявлено к более поздним посланиям, которые я передавал Майскому»[68]. Несмотря на эти оговорки, обмен письмами с Бивербруком был полностью включен в военные мемуары Черчилля почти дословно, за исключением защиты Иденом Криппса.

Интересно сравнить дилемму, стоявшую перед Криппсом, с положением Лоуренса Стейнхардта, его американского коллеги в Москве, оказавшегося в середине марта в подобной ситуации. Не находившиеся в то время в состоянии войны американцы имели лучшие по сравнению с другими странами источники получения разведданных в Берлине и во всей Юго-Восточной Европе. К началу марта у них накопилось немало информации о подготовке немецких войск к нападению на Россию, чтобы довести ее до сведения Советского правительства. Взвесив все «за» и «против», Стейнхардт разубедил государственного секретаря США К. Хэлла в целесообразности подобных действий, аргументируя это тем, что такой шаг будет рассматриваться Россией как «неискренний и предвзятый»[69].




1. См. например, Erickson, The Road to Stalingrad, p. 74; H. Hanak, "Sir Stafford Cripps as British ambassador in Moscow, May 1940 to June 1941", English Historical Review, CCCLXX (1979), p. 69.

2. Churchill, The Second World War, pp. 316, 319-23.

3. FO 371 29497 N159/88/38, телеграмма Крипса 11 янв.; Cripps papers, письмо дочери Диане, 10 янв. и письмо жене Исобель, 1 февр. 1941.

4. Cadogan, Diaries, pp. 345, 347, 372; см. также W.P. Crozier, Off the Record: Political Interviews, 1939-44. London, 1973, p. 208. В отношении мифа о том, что Иден поддерживал Советский Союз, см. D. Carlton, Anthony Eden: A Biography. London, 1981, pp. 16, 63, 86- 8, 149, и о Ближнем Востоке pp. 170-72.

5. См. наст. изд. с. 110-111.

6. См., например, FO 371 29500 N262/122/38, Иден - Криппсу 21 января и 29463 N29/3/38, телеграмма Мэллета, 16 янв.; State Dept. 740.0011 EW 39/79809, телеграмма от Стерлинга (Швеция) 25 янв. 1941.

7. PREM 3/395/16, 22 Feb. 1941.

8. Подробный отчет об этом содержится только в записях Криппса, дневнике путешествий (начало марта 1941) и в его письмах к дочери Диане от 26 февр. и 8 марта; FO 371 29500 N1164/ 122/38, а также в подборке бесед Криппса от 9 марта 1941 г. Иден лишь мельком говорит об этом эпизоде в The Eden Memoirs: the Peckoning. London, 1965, p. 208.

9. Barker, British policy in South-East Europe, p. 78-108.

10. FO 371 29464 N1526/3/38 and FO 837/1098, телеграмма Криппса 23 и 29 марта 1941.

11. CAB 65/18 33417 31 Mar. 1941.

12. FO 371 29479 N1360/3/38, 2 Apr. 1941.

13. FO 371 26518-19 и 29479 заполнены такими сведениями и оценками.

14. J. Herndon, "British Perceptions of Soviet Military Capability, 1935-39" в неопубликованных материалах.

15. См. наиболее откровенное и авторитетное исследование. F.H. Hinsley et al., British intelligence in the Second World War. 3 vols., London, 1979-84, Vol. I, pp. 237-41; P.R.O. FO 371 29479 N107, N255 и N286/78/38, Записи Маклина, Кольера, Кадогана, Идена, 10 и 18 янв. 1941.

16. FO 371 29528 N648/648/38 20 янв. и записи Маклина и Кольера, 22 и 23 февр. 1941.

17. Ibid. 26518 С2317/19/18, 7 Mar. 1941.

18. FO 371 С2222/19/18, телеграммы О'Мэлли, Галифакса и Мэллета, 6 и 7 марта, и записи Кавендиш-Бентинка, Стренга, Кадогана и Кольера 9, 10, 11 и 12 марта 1941.

19. ТО 371 29135 W3205/53/50, 19 Маг. 1941.

20. FO 371 26518 С2924/19/18, Криппс-Форин оффис, 24 марта 1941.

21. О взглядах Криппса см. State Dept., 740.001 1 EW/39/8919, tel. from Steinhardt, 7 Mar. 1941; V. Assarasson, I Skuggan av Stalin. Stockholm, 1963, p. 56; G. Gafencu, Prelude to the Russian campaign, London, 1945, pp. 134-6; W. Duranty, The Kremlin and the People, New York, 1942, pp. 151-2; A. Werth Moscow 1941. London, 1942, p. 133; H. Elvin, A Cockney in Moscow. London, 1958, p. 54.

22. О точности информации см. В. Whaley, Codeword Barbarossa. Cambridge, Mass., 1973, pp. 50-1.

23. FO 371 26518 C2919/19/18, Криппс-Форин оффис и памятные записки, 24-28 марта 1941.

24. FO 371 29479 N1367/78/38, донесение военного атташе в Берне 24 марта 1941 и записи майора Темплина, эксперта по русским делам МИ-2, 31 марта 1941.

25. Hinsley, British Intelligence, Vol. I, pp. 446-50.

26. См. наст. изд. с. 162-169.

27. Churchill, Second World War, p. 319.

28. ibid, and D. Dilks (ed.), The Diaries of Sir Alexander Cadogan, 1938-45. London, 1965, p. 367.

29. В декабре 1993 года английское правительство раскрыло архивы, содержавшие необработанные разведданные, подготовленные для Черчилля. Данный отчет основан на материале, содержащемся в HW 1/3, 28 марта 1941.30 Cadogan, Diaries, p. 367.

30. Cadogan, Diaries, p. 367.

31. Hinsley, British intelligence, Vol. I, p. 451.

32. FO 371 29479 N1354/78/38, Галифакс-Форин оффис, 2 апр. 1941.

33. 24 P.R.O. FO 371 29479 N1316, N1324/78/38 и записи от 3 апр. 1941.

34. WO 190/983; FO 371 29135 W3859/53/50.

35. См., например, его оппозицию визиту Идена в Россию, PREM 3/395/16, телеграмма Идену от 22 февраля 1941.

36. Churchill, Second World War, Vol. III pp. 320-1; PREM 3/403/7.

37. FO 371 29479 N366/78/38, телеграмма Криппса и записка Кадогана 4 апр. 1941.

38. Churchill, Second World War, Vol. III, p. 321.

39. DGFP, 1918-1945, XII, pp. 451-452, Шуленбург - МИД, 4 апр. 1941.

40. Van Creveld, The Balkan Clue, p. 65.

41. DGFP, ХП, p. 84, переговоры Гитлера с принцем Павлом.

42. Согласно самому лучшему описанию кампании в кн. Van Creveld, The Balkan Clue, p. 160-65.

43. Майнер на с. 118-119 высказывает совершенно невероятную мысль о том, что заключение договора с Югославией имело целью не сдержать, а, наоборот, втянуть Германию в войну, которая отвлекла бы ее внимание и отсрочила нападение на Россию.

44. FO 371 29544 N1401/1392/38 and 29479 N1659/78/38, телеграммы от Криппса 6 и 16 апр. и записка 7 апр. 1941.

45. ibid., N1392/1392/38, телеграмма от Криппса, 6 апр. 1941.

46. FO 371 29479 N1397/78/38, Криппс - Черчиллю, 5 апр. 1941.

47. FO371 29479 N1429/78/38 FO 371 29479 N1429/78/38, Криппс-Черчиллю, 5 апр. 1941.

48. FO 371 29479 N1364/78/38 и 29465 N1713/3/38, 12, 15 and 19 Apr. 1941.

49. Доклад НКВД в Известиях ЦК КПСС, N 4, 1990, с. 207-209, перехваченные телеграммы Акая от 26 марта и 7 апреля 1941.

50. ЦАМО, оп. 2419, д. 4, л. 213-14, военный атташе, Бухарест, -Голикову, 14 марта 1941.

51. FO 371 29479 N1510/78/38, Криппс - Черчиллю, 8 апр. 1941.

52. FO 371 29479 N1510/78/38 и N1534/78/38.

53. Ibid. N1510/78/38, 11 Apr. 1941.

54. Eden, The Eden Memoirs. London, 1965, p. 262.

55. Monckton papers, Box 4, p. 201, 17 Apr.; Cripps papers Isobel's diary, 16 and 20-24 Apr.; Weaver papers, письмо Криппса 18 апр. 1941.

56. АВП РФ, Ф. 06, оп. 36 д. 8, л. 8.

57. FO 371 29480 N1848/78/38. 11 Apr 1941.

58. FO 371 29479 N1573/78/38, телеграмма Криппса, 12 апр. 1941 (цитируется также у Churchill, The Second World War, pp. Ill and 321 с очевидными пропусками).

59. 371 29479 N1573/78/38 FO 371 29479 N573/78/38 2, Криппс - Форин оффис и записки Черчиллю и Идену, 12 апр. 1941. О результате сообщения см. Cadogan, Diaries, p. 371.

60. FO 371 29465 N1667/3/38, и 29473 N1889/22/38, записи Форин оффис 12 и 18 апр. 1941.

61. CAB 65/18 42413, 21 Apr. 1941.

62. FO 371 29465 N1725/3/38 Черчилль - Идену, 22 апр.; проект телеграммы Криппсу 26 апр. 1941.

63. М. van Creveld, "The German Attack on the USSR; the I Destruction of a Legend", European Studies Review, (Jan. 1972).

64. Van Creveld, The Balkan Clue, p. 149 and 151.

65. 59 Beaverbrook papers, D93, Черчилль - Идену и Бивербруку, 1 нояб. 1941.

66. CAB 69/2 DO4169, 27 Oct.; CAB 79/55 COS4134 записка Черчиллю, 28 окт. 1941.

67. PREM 3 403/7, Черчилль - Бивербруку, 14 окт. 1941.

68. PREM 3 395/2, fol. 30, Иден - Черчиллю, 14 окт. 1941; Верт А. Россия в войне 1941-1945, М., 1967, с. 193.

69. FRUS 1941, 1, pp. 702, 712-13, 715.


OCR: Ольга Португалова

[Габриэль Городецкий]

https://scepsis.net/library/id_453.html
Напряженность все росла, и с конца 1940 г. Сталин стал предпринимать действия по всем направлениям. В то время, как военные проводили большие оперативно-стратегические игры, он прибег к дипломатии в попытке разрешить пограничные конфликты с Германией в Литве и увязать их с экономическим соглашением, к заключению которого Берлин так стремился[1]. По вопросам, связанным с буферной зоной, Сталин был непреклонен. В то же время он был готов идти на значительные уступки, поставляя немцам сырье и ресурсы, — а ведь они были так нужны самой России для ее военных усилий. До этого Сталин решительно отказывал немцам в этих поставках[2].

Решимость Сталина предпринимать любые шаги для умиротворения Германии была в значительной степени вызвана непрерывно поступавшими на его рабочий стол разведывательными сводками. К концу марта начальник разведывательного управления НКВД сообщил Тимошенко, что он расценивает намерения Германии, как серьезные. Он перечислил 21 случай несомненных передвижений немецких войск и их сосредоточения на границах за период с конца февраля и особенно в течение марта[3]. Шло время, и к середине апреля досье по вопросу о концентрации немецких войск, составленное разведкой НКВД, стало столь объемным и впечатляющим, что придало НКВД Достаточно уверенности, чтобы направить соответствующее сообщение в военную разведку. А уверенность была очень нужна, ведь дух этого сообщения не соответствовал подходу Сталина к оценке ситуации в целом. Через неделю последовал новый совершенно потрясающий доклад — теперь уже о 43 случаях нарушений немцами советского воздушного пространства. Количество совершенных менее чем за две недели нарушений, также как и тот факт, что во многих случаях разведывательные полеты над советской территорией достигали глубины 220 километров и все это исключало возможность ошибок летчиков[4]. После этого Голиков также представил доклад, свидетельствовавший о развитии событий в этом же направлении обратив особое внимание на то, что в первые две недели апреля было отмечено массовое передвижение войск из Германии к русским границам, они размещались теперь в районах Варшавы и Люблина. Факты говорили сами за себя, поэтому был сделан недвусмысленный вывод: «Продолжается переброска войск, накопление боеприпасов и горючего на границе с СССР»[5]. Скрывать дальше направление развития событий стало невозможно. Цифровые данные, представленные Сталину, свидетельствовали, что с февраля численность немецких войск вблизи советских границ возросла на 37 пехотных, на 3—4 танковые дивизии и на 2 моторизованные дивизии[6]. И тем не менее, несмотря на все это, русские в тот момент еще не уяснили для себя истинные цели Германии. Этому помешали немецкая кампания дезинформации, запутанная картина войсковых передвижений, совпавших по времени с вспомогательной операцией на Балканах, а также неторопливость, с которой осуществлялось передислоцирование немецких войск. Более того, сам момент нападения еще не был окончательно определен германским руководством.

Страстное желание Шуленбурга предотвратить войну еще более запутывало Сталина. Позиция Шуленбурга оказала катастрофическое воздействие на способность Сталина правильно понять намерения Германии. Сообщив Молотову о присоединении Болгарии весной 1941 г. к Тройственному пакту, Шуленбург сразу же постарался смягчить удар, указав, что целью этого шага было стремление не дать англичанам захватить прочный плацдарм в Греции. Германия не вынашивает агрессивных замыслов против Болгарии, сказал он. Молотов, «тон и манера поведения которого выдавали его большую озабоченность», затем напомнил о советских предложениях, на которые не было получено какого-либо ответа. Тем не менее, русские еще не утратили надежду помешать немецкому вторжению на Балканы. В присутствии Шуленбурга Молотов собственноручно написал неофициальный меморандум, в котором среди прочего говорилось, что «германское правительство должно понимать, что оно не может рассчитывать на поддержку своих действий в Болгарии со стороны СССР»[7].

Неудачная позиция по вопросу о Югославии и последовавшие военные операции положили конец надеждам России на сохранение какого-то ощутимого контроля над этим регионом, имевшим жизненно важное значение для ее обороны. И тем не менее Сталин был по-прежнему убежден в том, что, применяя тонкое политическое маневрирование, еще можно предотвратить или по крайней мере оттянуть начало войны. Для этого, считал он, надо вернуться к предложениям, сделанным Риббентропом Молотову в Берлине. Сталину пришлось бы добиваться крайне сложного равновесия между положением зависимости от Германии и внешними проявлениями уверенности в себе. Он должен был осуществлять это маневрирование таким образом, чтобы отбить охоту и у немцев, и у англичан воспользоваться его слабостью. Точка зрения Майского, кажется, соответствовала позиции Сталина: и тот, и другой надеялись, что свои очередные шаги немцы предпримут против Англии. Вариантом номер один, возникавшим в представлении Майского, была бы военная кампания против Турции и далее проникновение на Ближний Восток. Другим, и более реальным, вариантом был бы захват Гибралтара с помощью Испании — или без нее; тем самым было бы покончено с господством британского флота в Средиземноморье, открывались бы новые перспективы для действий в Северной Африке и на Ближнем Востоке. Поэтому для России наилучшей линией поведения было бы избегать подобной участи и оказывать сопротивление попыткам втянуть ее в конфликт[8]. Альтернативой было бы прилагать все усилия к умиротворению немцев в надежде продлить срок действия пакта Риббентропа-Молотова. и расширить сферу его применения.

Советское решение любой ценой избегать конфликта с Германией, вероятно, было принято всего через два дня после заключения с Югославией Договора о дружбе и ненападении. Это соглашение не остановило Гитлера, который отдал приказ наказать Белград. Были совершены налеты авиации на Белград, и в эти же часы немецкие танковые колонны шли на огромной скорости к югославской столице. 8 апреля Деканозов по поручению Молотова посетил Вайцзеккера для обсуждения второстепенных вопросов двусторонних отношений. Вайцзеккера поразило, что Деканозов «не произнес ни одного слова критики в связи с нашей интервенцией в Югославии». Его мысли были далеко от этого. Деканозов, казалось, был заинтересован визитом в Берлин министра иностранных дел Японии Мацуоки. Немецкий дипломат заверил Деканозова, что визит Мацуоки явился продолжением усилий по расширению Тройственного пакта, а сам пакт «имел целью предотвратить расширение войны»[9].

Невооруженным глазом было видно, что русские после падения Югославии впали в состояние паники. Криппс был абсолютно прав, выступив против передачи им расплывчатых предупреждений Черчилля. Криппс говорил при этом, что русские очень внимательны к сигналам опасности и делают все, что в их силах, чтобы противостоять растущей угрозе. Первой реакцией на разгром Югославии стало поспешное заключение 13 апреля 1941 г. Пакта о нейтралитете с Японией. Это было сделано во время возвращения Мацуоки на родину, когда он проезжал через Москву. Сталин так рвался заключить соглашение, что отказался от всех своих ранее выдвигавшихся оговорок и уступил чрезмерным японским требованиям. Это было блестящим достижением для России, ибо заключение пакта снимало угрозу открытия против нее второго фронта в случае начала войны с немцами. Однако историки не разглядели, в чем же заключается для Сталина достигнутый успех. А дело в том, что в его первоочередные цели входило добиваться помощи Японии в своих возобновившихся попытках найти подходы к Германии — это расчищало бы путь к присоединению России к Тройственному пакту. Сталин сказал Мацуоке, что, заключая соглашение, он надеялся продемонстрировать отсутствие намерений «заключать сделки с какой-нибудь англо-саксонской державой». Он также заявил о своей готовности «к широкому сотрудничеству с участниками Тройственного пакта»[10].

Сталин, кроме того, избрал этот момент для того, чтобы сбросить последние идеологические оковы, которые могли бы омрачить его отношения как с Германией, так и с Англией. В полночь 20 апреля члены Политбюро, насладившись жизнерадостным зрелищем таджикских плясок в Большом театре, вернулись в Кремль, чтобы участвовать в рутинном ночном заседании, на которое был также вызван Димитров. Сталин воспользовался этим случаем, чтобы высказать свои взгляды на перспективы мирового коммунизма, которые у него сложились за последнее время. Он был весьма далек от того, чтобы думать о «ледоколе». Наоборот, Сталин подорвал сами основы Коминтерна тем, что выступил в защиту «национального коммунизма»:

«... следовало бы компартии сделать совершенно самостоятельными, а не секциями К.И. Они должны превратиться в национальные компартии, под разными названиями — рабочая партия, марксистская партия и т. д. Название не важно. Важно, чтобы они внедрились в своем народе и концентрировались на своих особых собственных задачах. У них должна быть коммун. программа, они должны опираться на марксистский анализ, но, не оглядываясь на Москву, разрешали бы стоящие перед нами конкретные задачи, в разных странах совсем различные... Интернационал был создан при Марксе в ожидании близкой международной революции. Коминтерн был создан при Ленине также в такой период. Теперь на первый план выступают национальные задачи для каждой страны. Не держитесь за то, что было вчера. Учитывайте строго создавшиеся новые условия»[11].

Это решение немедленно стало осуществляться. Утром следующего дня Димитров и члены Президиума Исполкома Коминтерна начали разработку новых условий принятия в Коминтерн, которые должны были заменить воинствующие 21 условие, написанные Лениным в 1921 году. Особо подчеркивалось следующее:

Полная самостоятельность отдельных компартий, превращение их в подлинные национальные партии коммунистов данной страны, руководящиеся коммунистической Программой, но разрешающие конкретные свои задачи по-своему, сообразно условиям своих стран, и несущие сами ответственность за свои решения и действия[12].

Вслед за этим Сталин приказал, чтобы обычные коммунистические лозунги, выставлявшиеся на улицах во время празднования 1 Мая, были заменены другими, восхвалявшими национализм и национальное освобождение[13]. Сталинские слова, сказанные Димитрову именно утром 22 июня, показывают, сколь далеко его мысли были от идеи революционной войны. С бесспорным чувством облегчения он говорил Димитрову, что, хотя Коминтерн, может быть, надо еще какое-то время сохранять, «партии на местах разворачивают движение в защиту СССР. Не ставить вопрос о социалистической революции. Сов. народ ведет Отечественную войну против фашистской Германии. Вопрос идет о разгроме фашизма»[14].

Новый германо-советский пакт?
Появление Сталина на вокзале во время проводов Мацуоки было для Москвы тех лет делом неслыханным. Этот шаг, однако, был вызван не отъездом Мацуоки, а совершенно непреодолимой необходимостью умиротворения Германии[15]. Большинство историков не поняли значения этого странного эпизода. Шуленбург умышленно пошел на искажение смысла сцены на вокзале; в своем сообщении, направленном на Вильгельмштрассе, он прежде всего стремился показать, что он точно передает взгляды Сталина. Он начал свою телефонограмму с того, что всячески стремился донести до министерства иностранных дел то значение, которое Сталин придавал шагам к примирению между двумя сторонами. Шуленбург сообщал со слов Мацуоки, что тому Сталиным было сказано: «Он, т.е. Сталин — убежденый приверженец держав оси и враг Англии и Америки». Затем Шуленбург, не скупясь на драматические интонации, описывал, как Сталин, на глазах у всех, находившихся на вокзале, нашел его среди толпы, обнял за плечи и сказал ему: «Мы должны остаться друзьями и Вы должны теперь для этого сделать все!»[16]. Шуленбург, уезжая на следующее утро в Берлин, был решительно настроен на то, чтобы убедить Гитлера в личной беседе, что война против Советского Союза — это безумие.

Скорее всего, консультации в Берлине были начаты по инициативе Шуленбурга, хотя позже и Риббентроп, и Вайцзеккер претендовали на авторство[17]. Срочность была вызвана тем, что позиция Сталина в связи с событиями в Югославии предоставила, наконец, Гитлеру предлог для того, чтобы запустить в действие свои планы применить силу для разрешения конфликта с Россией. Оппозиция этому курсу на какое-то время привела к образованию внутри министерства иностранных дел неустойчивого союза вышеназванных лиц. Гитлер, как и Сталин, осуществлял власть, сея раздоры между военными, политиками и чиновниками[18]. Ни Риббентропу, ни министерству не было известно о шедших полным ходом военных приготовлениях Германии, не говоря уже о директивах по плану «Барбаросса». Тем не менее, было совершенно очевидно, что Гитлер утратил интерес к дипломатическому процессу и держит министерство иностранных дел на расстоянии. Более того, находясь в Берлине, было невозможно не услышать все более усиливающиеся слухи о надвигавшейся войне, которые явно отражали исключительно сильную подозрительность Гитлера в отношении России[19]. Поэтому сторонники создания Континентального блока утратили большую часть своих позиций; однако они все еще искали пути к тому, чтобы решение о войне было изменено.

Пакт с Россией, заключенный в августе 1939 г., стал для Риббентропа его наивысшим дипломатическим успехом. Теперь он надеялся вознестись на такую же высоту вновь, введя Россию в Тройственный пакт и переключив ее устремления к югу, против Британской империи. Этих взглядов Риббентроп придерживался вплоть до ранней весны 1941 г., то с возраставшим, то с уменьшавшимся упорством. Еще в августе 1940 г. он прилагал огромные Усилия, чтобы убедить генерал-фельдмаршала Кейтеля отказаться от разрешения конфликта с Россией военным путем. Но еще более показательными были беседы Риббентропа с Гитлером перед визитом Молотова[20]. Надежда на то, что отношения с Россией удастся уладить, не покидала его даже после декабря 1940 г. Он продолжал убеждать Гитлера искать такой компромисс со Сталиным по балканскому вопросу, который все еще мог бы привести к присоединению России к державам оси. Непрекращающиеся обращения Риббентропа, его вмешательство лишь усилили скрытность Гитлера, и он стал обманывать Риббентропа, заставив того поверить в возможность компромисса. Уже отдав приказ о плане «Барбаросса», Гитлер заверял Риббентропа в том, что «мы многого добились вместе; может быть, мы и это сможем осуществить вместе». Но его негативное отношение, а также вторжение на Балканах завели переговоры в тупик[21].

Риббентроп и высшие чиновники министерства иностранных дел выступали с общих позиций. Но их действия не были согласованными. Риббентроп умышленно держал руководство министерства на расстоянии и в ходе переговоров 1939 г. о заключении Пакта, и во время безуспешных попыток создать Континентальный блок, а также во время визита Молотова в Берлин. Ядро министерской оппозиции находилось в посольстве в Москве, и его возглавлял граф фон дер Шуленбург. В Берлине оппозицией руководил статс-секретарь МИД Германии Эрнст фон Вайцзеккер, которого поддерживали такие высокопоставленные дипломаты, как Эрих Кордт и Хассо фон Этцдорф[22].

Изоляция Риббентропа усиливалась, и он, после определенных колебаний, весной 1941 г. объединил усилия с профессиональными дипломатами своего министерства. Это была последняя, хотя и слабая, попытка удержать Гитлера от нападения на Россию. Усилия убедить Гитлера изменить взятый им курс предпринимались, но лишь спорадически и разрозненно. И Вайцзеккер, и Риббентроп, кажется, надеялись на то, что отговорить Гитлера можно будет с помощью союзников Германии — держав оси. Но Гитлер скрывал свои планы и от союзников. Он не желал устраивать открытое обсуждение своей стратегии. Ясно, что в таких условиях оппозиция могла действовать только негласным путем, путем убеждения. Например, Вайцзеккер, в ходе своих встреч с послом Италии в Берлине Дино Альфиери — влиятельным членом фашистского совета в Риме,— неоднократно делал ему различные намеки о возможности войны. 15 мая Муссолини заметил Риббентропу, что «ему кажется, что проведение политики сотрудничества с Россией было бы полезным»[23].

В то же время Муссолини доставляла явное удовольствие мысль о том, что немцам «могут здорово пощипать перья в России»[24]. Более важными, вероятно, были попытки Вайцзеккера проинформировать Мацуоку, которого в ходе его визита в Берлин намеренно оставили в неведении относительно германских планов. К этим шагам Вайцзеккера были также причастны посол Германии в Японии Отт и адмирал Редер[25].

Перед тем как приступить к выполнению взятой на себя миссии, Шуленбург договорился с руководящим составом посольства: советником посольства Хильгером, своим заместителем фон Типпельскирхом и военным атташе генералом Кестрингом. Все вместе они составили тщательно продуманную докладную записку, с изложением политических и военных доводов против войны с Россией[26]. После отъезда Шуленбурга, они продолжали поддерживать его усилия, направив в Берлин серию телеграмм, в которых подчеркивалась позиция сотрудничества, занятая русскими. Так, 15 апреля они сообщили министерству иностранных дел о том, что по вопросу разрешения пограничного спора на Балтике русские согласны с предложениями, ранее сделанными немецким посольством. Указав, что эта позиция является «безоговорочным принятием немецких требований», они добавляли, что советская позиция кажется им «весьма замечательной»[27]. Днем позже Типпельскирх послал телеграмму без каких-либо очевидных причин, если не считать его желания передать слова японских дипломатов в Москве о том, что советско-японский договор «выгоден не только Японии, но и другим державам оси, что он окажет благоприятное воздействие на отношения Советского Союза с державами оси, и что Советский Союз готов с ними сотрудничать». Типпельскирх вновь писал о необычайной сцене на железнодорожном вокзале при отъезде Мацуоки. По его мнению, Сталин воспользовался этой возможностью, чтобы «продемонстрировать свое отношение к Германии в присутствии иностранных дипломатов и прессы»[28]. Еще через неделю он писал в Берлин, что «отношения между Финляндией и Советским Союзом стали за последнее время более спокойными», и что русские больше не настаивают на уступках по вопросу о никелевых рудниках Петсамо[29].

Тем не менее почти ничего не известно о встречах Шуленбурга в те две недели, которые он провел в Берлине. Хотя его не ознакомили с военными директивами Гитлера, Можно легко представить, что Шуленбург окунулся в атмосферу слухов, ходивших по Берлину, и вполне мог быть проинформирован своими высокопоставленными друзьями в армии и в министерстве иностранных дел.

Прибытие Шуленбурга в Берлин подтолкнуло к действиям вышеназванных руководителей министерства иностранных дел. Они попытались воспользоваться новым примирительным подходом Сталина, чтобы прямо поставить вопрос перед Гитлером и командованием вермахта. В этих действиях участвовал и Карл Шнурре, «архитектор» торговых соглашений с Россией. 21 апреля он передал Верховному командованию вермахта «жалобы» Алексея Крутикова, заместителя наркома внешней торговли. В ходе своего визита в Берлин последний заявил, что «Германия не предоставляет в достаточном количестве подвижной состав для перевозок от германо-советской границы товаров, поставляемых Советским Союзом». Он даже намекнул на возможность увеличения советских поставок[30].

Тем временем Гитлер несколько раз переносил аудиенцию для Шуленбурга[31]. Тогда 21 апреля Вайцзеккер, который «уже почти потерял надежду добиваться своих целей, действуя через Риббентропа», подавил теперь собственное самолюбие и все же обратился к нему. «Корчась и извиваясь, как змея без жала», выражаясь его собственными словами, он попросил о срочном приеме у Риббентропа. В этот день тот был в Вене — у него была встреча с министром иностранных дел Италии Чиано. Несмотря на колебания Риббентропа, Вайцзеккер настоял на необходимости срочной встречи и явился в Вену, где пробыл десять часов. Вечером того же дня он беседовал с Риббентропом в отеле «Империал». Вайцзеккер полностью согласился с докладной запиской Шуленбурга, к тому времени переданной Гитлеру. Он предупредил Риббентропа, что война против России «закончится катастрофой». Последний не высказывался по существу обсуждавшихся вопросов, но из общения с его помощниками Вайцзеккер понял, что рейхсминистр совершенно не разделял взглядов Гитлера[32]. Наконец, все эти усилия увенчались успехом: Риббентроп лично обратился к Гитлеру и получил его согласие принять Шуленбурга[33]. К моменту этой встречи Риббентроп, кажется, стал твердым приверженцем позиции, которую отстаивал Шуленбург и другие. Тем не менее он разыгрывал свои карты весьма осторожно. Он предпочитал сначала выяснить позицию Гитлера, а уже потом принимать на себя какие-либо обязательства. Накануне приема Шуленбурга Гитлером он послал графу из своего спецпоезда указание сделать запись беседы с Гитлером и немедленно направить эту запись ему[34]. Кроме того, Риббентроп спешно связался с Вайцзеккером по телефону из Зальцбурга и приказал, чтобы министерство иностранных дел снабдило его своей оценкой докладной записки Шуленбурга, так как он сам обдумывал представление Гитлеру доклада по тому же вопросу. В ту зиму 1941 г. Вайцзеккер не меньше двух раз вел с Риббентропом долгие беседы, выдвигая тщательно продуманную аргументацию против войны с Россией. 6 марта 1941 г. он подготовил пространную докладную записку, где изложил аргументацию против войны с СССР и даже выступил за военный союз. Однако эту докладную он Риббентропу не передавал. А теперь он продиктовал ее основные тезисы по телефону. Он придерживался той позиции, что «Германия не может надеяться на то, чтобы победить Англию в России». Вот главная мысль его записки: «Нападение Германии на Россию лишь вызовет у англичан новый подъем духа. Там расценят это как неуверенность немцев в своем успехе в борьбе против Англии. Этим мы не только признаем, что война продлится еще долгое время, но тем самым фактически можем затянуть ее, вместо того, чтобы закончить быстрее»[35].

Наконец 28 апреля Гитлер дал Шуленбургу личную аудиенцию в Рейхсканцелярии. Докладная записка Шуленбурга лежала на столе у Гитлера, закрытая. На протяжении всего приема Гитлер не обращал на нее внимания. Вместо этого он вел самый общий разговор о международном положении[36]. К Шуленбургу он относился с недоверием и тщательно следил за тем, чтобы не раскрыть своих истинных планов. В ходе беседы он отзывался о русских в оскорбительных выражениях, допытываясь, «какой бес в них вселился», толкнув их на подписание Договора о дружбе и ненападении с Югославией. Чтобы сдержать своего чрезмерно усердного посла, Гитлер стал выдвигать против Сталина различные обвинения. Позже они будут использованы как предлог для нападения на Россию. Вмешательство Сталина на Балканах было одним из таких предлогов. Но главное, из-за чего Гитлер разразился бранью, это была якобы проводившаяся русскими мобилизация. Гитлер, как вспоминал позже Вайцзеккер, «имел по этому случаю наглость делать вид перед Шуленбургом, как ранее перед Мацуокой, что германские военные приготовления на Востоке носят оборонительный характер»[37]. Возражения Шуленбурга, настаивавшего, что в своих действиях Россия руководствовалась «стремлением иметь 300% безопасности», Гитлер немедленно отмел. Не добился Шуленбург успеха и в своих стараниях вызвать Гитлера на откровенность, высказав предположение, что «Россия очень встревожена слухами, предрекающими нападение Германии на Россию». Не удалась и его попытка доказать Гитлеру, что Сталин изо всех сил стремится заключить соглашение и готов идти на дальнейшие уступки. А перед тем, как закончить беседу, длившуюся не более получаса, Гитлер заметил, как бы невзначай: «Да, вот что еще: я не собираюсь воевать против России!»[38]

Шуленбургу пришлось поспешно выехать в Москву — он должен был успеть на празднование 1 мая в Кремле. В своих мемуарах, опубликованных через много лет после описываемых здесь событий, советник посольства Германии в Москве Хильгер вспоминает, как Шуленбург, выйдя из самолета на московском аэродроме, отвел его в сторону и сказал ему: «Жребий брошен». Шуленбург сказал Хильгеру также, что Гитлер умышленно солгал ему[39]. Тем не менее представляется сомнительным, что позиция Шуленбурга была столь пессимистичной. Да, встреча с Гитлером подействовала на него обескураживающе. Но он был все еще преисполнен надежды, что в Москве он сможет добиться дипломатического триумфа. У него по-прежнему были веские основания считать, что все руководство министерства иностранных дел Германии, включая Риббентропа, поддерживает его усилия. Шуленбург был решительно настроен сделать все, что в его силах, несмотря ни на какие трудности, чтобы снять напряженность в отношениях и устранить препятствия на пути к возобновлению переговоров. Его действия на самом деле привели к абсолютно противоположному результату — он укрепил ошибочную, но успокаивающую уверенность Сталина в том, что предотвратить войну все еще было возможно. И, как покажут поистине драматические события нескольких последующих дней, Шуленбург, несомненно, питал надежду на то, что он сумеет убедить Сталина выступить с личной инициативой, которая могла бы рассеять очевидные подозрения Гитлера.

Обстановка в Москве, казалось, была еще более благоприятной для его следующего шага, чем он ожидал. Шуленбург не стал попусту тратить время и быстро подготовил сцену для осуществления своего дерзкого замысла. 3 мая он сообщил в Берлин, что на помещенной на первой полосе «Правды» фотографии членов советского руководства на трибуне Мавзолея во время первомайского парада Деканозов стоял рядом со Сталиным, по правую руку. Шуленбург убеждал свое начальство, что это определенно указывало на «особое внимание, оказанное послу в Берлине»[40]. Через два дня Шуленбург пошел на необычный шаг — он пригласил Деканозова и заведующего Центральноевропейским отделом Наркоминдела В. Н. Павлова на завтрак. Завтрак он устроил в собственной резиденции, подальше от потенциальных осведомителей в посольстве. Разные историки утверждали, что во время этой конфиденциальной встречи Шуленбург раскрыл Деканозову намерение Гитлера напасть на Россию. А. Микоян, мемуары которого вызвали целый ряд ложных истолкований политики Сталина этого периода, высказал предположение, что Шуленбург совершенно четко предупредил Деканозова. За завтраком Шуленбург якобы подошел к Деканозову и прямо заявил ему: «Господин посол, может, этого еще не было в истории дипломатии, поскольку я собираюсь вам сообщить государственную тайну номер один: передайте господину Молотову, а он, надеюсь, проинформирует господина Сталина, что Гитлер принял решение 22 июня начать войну против СССР. Вы спросите, почему я это делаю? Я воспитан в духе Бисмарка, а он всегда был противником войны с Россией...» Узнав об этом, Сталин якобы заявил вечером на заседании Политбюро: «Будем считать, что дезинформация пошла уже на уровне послов»[41].

Эта версия никак не подтверждается имеющимися отчетами о встрече. Но в ней различимо эхо тех, как свидетельствует Хильгер, колебаний, с которыми Шуленбург предпринимал свою инициативу. Он страшился, что его «будут судить за измену, если станет известно, что мы собирались предупредить русских». Как представляется, Шуленбург и Хильгер в конце концов пошли на этот шаг не с намерением предупредить русских. На самом деле, по свидетельству Хильгера, они ставили задачу указать русским на «серьезность положения» и попытаться повлиять на Сталина таким образом, чтобы он предприняв дипломатическую инициативу, которая «вовлекла бы Гитлера в переговоры и лишила бы его на время каких бы то ни было предлогов для военных действий»[42]. Это соответствует версии, высказываемой Молотовым, вспоминавшим, как кажется, более точно, что Шуленбург «не предупреждал, он намекал. Очень многие намекали, чтобы ускорить столкновение. Но верить Шуленбургу... Столько слухов, предположений ходило! И не обращать внимания — тоже неправильно»[43].

Эта инициатива, разумеется, не была драматическим предупреждением Хильгера, хотя он и хотел, чтобы читатель именно в это и поверил. Хильгер писал свои мемуары почти сразу после нюрнбергских судебных процессов. Больше похоже на то, что эта инициатива — результат энергичных попыток Шуленбурга предотвратить войну. Лишь в самое последнее время стало известно, что на самом деле этих конфиденциальных встреч было три. Они состоялись 5, 9 и 12 мая[44]. Эти встречи имеют критически важное значение для понимания политики, проводившейся Кремлем в последний предвоенный месяц.

За завтраком 5 мая Шуленбург в качестве приманки упомянул о последней речи Гитлера, где тот подводил итоги Балканской кампании. Гитлер, убеждал посол Деканозова, подтвердил сделанное Молотову в Берлине заявление, что Германия не имеет в этом регионе ни территориальных, ни прямых политических интересов. Она только реагирует на происходящие здесь события. Поражает, что Шуленбург умышленно скрыл от Деканозова ту ярость, с которой Гитлер отзывался о советско-югославском Договоре о дружбе и ненападении. Идя на это, он был преисполнен желания восстановить общую платформу для возобновления переговоров. Шуленбург раскрыл лишь, что в ходе своего визита в Берлин нашел Гитлера озадаченным этим договором, который тот счел «непонятным и странным». Далее германский посол сделал намек на то, насколько тяжелым является создавшееся положение, рассказав, что, хотя он усиленно пытался убедить Гитлера, что целью советской политики является сохранение нормальных отношений со своими соседями, он не добился в этом успеха «на 100 процентов..., и у него, Гитлера, остался какой-то неприятный осадок от действий Советского правительства за последнее время».

Но этот комментарий, вместо того, чтобы явиться предупреждением, послужил прелюдией к разработанному Шуленбургом плану укрепления разваливающихся отношений. Слегка изменив направление рассуждений фюрера, Шуленбург теперь стал убеждать Деканозова, что Гитлер оправдывает концентрацию немецких войск как контрмеру в связи с недавними слухами о мобилизации и передвижениях советских войск и о неизбежности вооруженного конфликта. Несомненно, в его памяти все еще была свежа мобилизация 1914 г., которая ускорила начало первой мировой войны. Очевидно, что Шуленбург надеялся использовать личную дипломатию в качестве последнего средства для того, чтобы подтолкнуть русских предпринять шаги, способные ликвидировать несомненный ущерб, который причинили советско-германским отношениям недавние акции России на Балканах. Открытые действия по умиротворению, предпринимавшиеся Сталиным, убедили его, что возможность разрешить нарастающий конфликт средствами дипломатии все еще сохранялась. Подобные шаги, однако, Сталин должен был предпринять сам и по своей инициативе.

Шуленбург дал практический совет — сократить число официальных заявлений, подобных сообщениям ТАСС, которые появлялись теперь чуть ли не ежедневно, при всяком повороте событий на Балканах. Посол не выражал убежденность, что Гитлер нацелен на войну. Вместо этого он раза два упомянул о сдержанности Гитлера и объяснил, что немецкие «меры предосторожности» на Западном фронте последовали в ответ на мобилизацию в России. Этим частично объясняется нерешительность Сталина в вопросе о принятии решения — провести ли открытую и эффективную передислокацию войск — ведь это могло бы быть расценено в Берлине как провокация.

Использование «слухов» как отправной точки для соглашения более общего плана было разумным. Длительное пребывание Шуленбурга в Берлине вызвало спекуляции в Москве и Лондоне. Эти спекуляции, как теперь представляется, увели и Сталина, и англичан в сторону от правильной оценки перспектив на будущее. Кампания дезинформации, предпринятая немцами после возвращения Шуленбурга в Москву, была нацелена против него в той же мере, что и против русских. В Берлине, казалось, были решительно настроены на то, чтобы сбить волну слухов о надвигающейся войне — и в переписке с Шуленбургом такие слухи категорически опровергались. Таким образом его обманным путем заставили поверить, что концентрация немецких войск являлась «прикрытием с тыла операций на Балканах». Еще более важным было то, что ему настоятельно рекомендовали: «на Вашем посту весьма желательна борьба со слухами, имеющими хождение среди немецких должностных лиц; в этой связи в подходящей форме можно использовать тот факт, что перевозки германских войск осуществляются в направлении с востока на запад, и в первой половине мая они достигнут значительных размеров (сообщается только для Вашего личного сведения: восемь дивизий)[45].

У Шуленбурга не было, так сказать, глины, из которой он мог бы лепить кирпичи своей аргументации. Он избрал путь постоянных ссылок на слухи. Во время своего пребывания в Берлине Шуленбург пришел к твердому убеждению, что слухи усиливали недоверие Гитлера. Генерал Кестринг, военный атташе в Москве, который сопровождал Шуленбурга в Берлин, получил недвусмысленное предупреждение о том, что лица, занимающиеся распространением слухов, будут подвергнуты суровому наказанию[46]. Просматривая после возвращения из Берлина служебные документы, скопившиеся на его столе за время длительного отсутствия, Шуленбург обратил внимание на срочную директиву, которой начальник Генерального штаба предупреждал его, что «распространение слухов наносит очень значительный вред дальнейшему мирному развитию германо-русских отношений». Посольству было предписано подавлять и опровергать слухи[47]. Буквально накануне своей встречи с Деканозовым Шуленбург получил указания от начальника политического отдела министерства иностранных дел бороться со слухами, которые намеренно распространялись англичанами, чтобы, выражаясь фигурально, «отравлять воду в колодцах». Его даже заставили поверить в то, что в первой половине мая восемь немецких дивизий будут передислоцированы с востока на запад[48].

Поэтому Шуленбург, приступив прямо к делу, сразу после завтрака начал излагать Деканозову свое мнение о тех разрушительных последствиях, которые приобретает распространение слухов. Он крайне настойчиво заявил, что «слухи о предстоящей войне Советского Союза с Германией являются «взрывчатым веществом» и их надо пресечь, “сломать им острие”». Особо стоит отметить, как в этот момент в беседу вступил Хильгер. Он пустился в воспоминания о пакте Риббентропа-Молотова, заключение которого, как он заявил, стало одним из счастливейших дней его жизни. Хильгер, будучи испытанным сторонником тесных германо-советских отношений, со своей стороны столь же горячо, как и Шуленбург, убеждал Деканозова заняться борьбой со слухами. Шуленбург, далее, убеждал Деканозова, что нет смысла пытаться выяснить источник слухов; скорее, их следует признать как факт — и бороться с ними. Тем не менее, это была его собственная инициатива, не санкционировавшаяся правительством. Выдвигать конкретные предложения было предоставлено русским. Таким образом, с точки зрения Шуленбурга, этот беспрецедентный маневр заложил основу для улучшения отношений — а не для выдачи государственных тайн. Деканозову было трудно поверить, что такое важное сообщение сделано Шуленбургом по собственной инициативе. Но он несомненно понял важность этого события. Он также воспользовался общим тоном разговора для того, чтобы возобновить переговоры. Деканозов напомнил Шуленбургу, что в Москве по-прежнему ожидают ответа на свои ноябрьские предложения. И, что самое важное, было решено снова собраться на такую же неофициальную встречу.

Тезис о необходимости борьбы со слухами встретил в Москве весьма благожелательный прием. В тот момент имели хождение два противоположных по смыслу набора слухов в связи с сосредоточением немецких войск. Согласно первой версии, это сосредоточение было козырной картой для предстоящих переговоров, которые, возможно, могли привести к созданию военного союза. Другие предполагали, что война неизбежна; однако объяснение этих слухов в Москве видели в непрекращающихся попытках Англии втянуть Россию в войну. В то время, как военные действиях на Балканах поддавались разумному объяснению, мотивы, по которым Гитлер собирался вести войну против России, были не совсем ясны. Отсутствие у немцев четко сформулированных целей войны против России означало, что цели и средства для их достижения оказывались взаимосвязанными. Несмотря на все изобилие поступавших разведывательных данных, для Кремля оказалось чрезвычайно трудно точно уловить природу угрозы со стороны Германии — это объясняется отмеченными выше особенностями немецкого планирования военных операций. Кроме того, следует отметить, что над Сталиным, занимался ли он анализом дислокации немецких войск или проводил различные дипломатические инициативы, все время довлела мысль о ходе военных действий в Европе. Как раз в это же время нарастала волна публичной критики Черчилля из-за серии неудач английских войск. Остатки британского экспедиционного корпуса в Южной Европе были эвакуированы на Крит, и там со дня на день должна была разразиться битва, исход которой будет ужасен. После одержанных ранее побед над итальянскими войсками в Северной Африке англичане потерпели сокрушительный разгром: генерал Эрвин Роммель, окружив Тобрук, обошел его и начал свое наступление к Каиру и к Суэцкому каналу. Немцы, обладая к этому времени господством в воздухе над Средиземным морем, фактически осадили стратегическую военно-морскую базу англичан на Мальте. И все это время торговый флот Англии нес тяжелые потери в Атлантике. Жизненные артерии страны оказались под угрозой.

Если принять во внимание умонастроение Сталина того времени, скорее всего, он заподозрил, что Гитлер использует Шуленбурга в войне нервов, чтобы обеспечить себе более выгодные условия на предстоящих переговорах. С другой стороны, как и в 1939 г., когда русскими проводился в Берлине неофициальный зондаж, Сталин опасался, что какое-либо заявление, которое он сделает в ответ на предложение Шуленбурга, может быть использовано против него в случае германо-британских переговоров, а из него сделают посмешище. Тем не менее, Сталин не стал отмахиваться от информации Шуленбурга и предпринял практические шаги, основанные на ней. Через день в «Правде» появилось опровержение утверждений о том, что значительное сосредоточение вооруженных сил на западной границе Советского Союза означает изменение в отношениях с Германией. Систематически проводилась кампания борьбы со слухами. Например, Молотов заявил японскому послу, что «слухи о предстоящем нападении Германии на СССР просто являются британской и американской пропагандой и лишены какого бы то ни было основания; напротив, отношения между нашими двумя странами являются отличными»[49].

Гораздо более сенсационным стало объявленное на следующее утро принятие Сталиным на себя обязанностей Председателя Совета Народных Комиссаров. Сталин стал де-юре главой правительства. Шуленбург, несомненно, связывал это решение со своей собственной инициативой. Может быть, он и был прав. Но он не мог информировать свою столицу о своем шаге, который предпринял сам без санкции Берлина. Теперь Шуленбург обдумывал проведение двусторонней кампании. В Москве он будет подталкивать Сталина к тому, чтобы тот обратился прямо к Гитлеру. А в своих донесениях в Берлин он принимает позу хладнокровного стороннего наблюдателя и, подчеркивая примирительные позиции русских, будет подготавливать почву для инициатив Сталина. В этом — ключ к чтению его телеграмм в Берлин. Поскольку Гитлер казался непримиримым относительно оценки поведения русских во время событий в Югославии, жизненно важной задачей для Шуленбурга стало стереть саму память о недавних событиях, выдать их за некое отклонение. На роль козла отпущения был выбран Молотов. Смену главы правительства Шуленбург изобразил как «значительное ограничение прежней власти» Молотова. Шуленбург объяснял правительственное перемещение «ошибками во внешней политике последнего времени, которые привели к охлаждению в германо-советских отношениях (явный намек на советско-югославский договор — Авт.), над созданием и сохранением которых Сталин столь активно работал, в то время как собственные инициативы Молотова часто заканчивались упрямым отстаиванием позиций по отдельным вопросам». Еще раз подчеркнув всю важность нового поста Сталина, Шуленбург подготовил Берлин к своему следующему дипломатическому триумфу, предсказав, что «Сталин будет использовать свое новое положение, чтобы принять личное участие в сохранении и развитии добрых отношений между Советским Союзом и Германией»[50].

9 мая, когда Шуленбург все еще ожидал ответа из Берлина, Деканозов пригласил его на завтрак в сказочный особняк Наркоминдела на Спиридоновке. Шуленбург был преисполнен нетерпения, он рвался как можно полнее использовать новый пост Сталина для продвижения своих планов. Деканозов, который перед встречей был детально проинструктирован Сталиным и Молотовым, в ходе беседы все еще проявлял повышенную подозрительность, изображая в то же время явно фальшивую уверенность и осторожность. Но он был очень близок к тому, чтобы поддаться собеседнику, и озабоченность его была достаточно реальной. Зная о неудовольствии Гитлера, он предъявил перечень советских претензий. Вместе с тем Деканозов был преисполнен решимости доказать, что Договор о дружбе и ненападении с Югославией не был направлен против Германии и что фактически Россия не возражала против сохранения Югославии в составе Тройственного пакта. Он затем обратил внимание собеседника на недавние попытки России умиротворить Германию. Стремясь войти в доверие к Деканозову, Шуленбург признал, что, хотя и не в его привычках критиковать свое правительство, он может признать, что ошибки допускались. Обуреваемый нетерпением, Шуленбург предложил (а Деканозов счел необходимым эти его слова воспроизвести полностью) занять такую позицию: «Мы встретились ведь не для того, чтобы вести юридический спор. В настоящий момент нам, как дипломатам и политикам, нужно считаться с создавшейся ситуацией и подумать, какие контрмеры мы можем принять».

Это был сигнал. Деканозов тут же выдвинул хорошо продуманный план действий, который был очевидно санкционирован или составлен Сталиным. Накануне встречи Деканозова с Шуленбургом Сталин, в ответ на предложения, сделанные Шуленбургом 5 мая, приказал напечатать в «Правде» сообщение ТАСС, опровергающее слухи о войне с Германией. Теперь Деканозов предложил опубликовать совместное германо-советское сообщение, в котором будет заявлено, что недавние слухи об ухудшении германо-советских отношений и даже о возможности военного конфликта лишены оснований и распространяются элементами, враждебными как России, так и Германии[51].

Но Шуленбург страстно желал повысить ставки в игре, добиться максимального воздействия нового поста Сталина на Берлин. Он предложил, чтобы Сталин обратился с письмами к Мацуоке, Муссолини и Гитлеру, в которых заявил бы, что с его вступлением на пост главы правительства «СССР будет и в дальнейшем проводить дружественную этим странам политику». Шуленбург также предложил, чтобы в письме, адресованном Гитлеру, во второй его части Сталин предложил бы опубликовать совместное опровержение слухов о возможности конфликта между двумя странами, в духе предложения Деканозова. «На это последовал бы ответ фюрера и вопрос, по мнению Шуленбурга, был бы разрешен». Шуленбург считал, как он сказал Деканозову, что единственным эффективным методом были бы прямые контакты между двумя лидерами, что становилось гораздо более легким делом теперь, когда Сталин официально занял пост главы правительства. Ранее существовала точка зрения, что Шуленбург, подбивая русских на активные действия, намекал, что он предпринимает личную инициативу. На самом деле все обстояло иначе. Наоборот, Шуленбург убеждал Деканозова, что он уверен, что если Сталин, осуществив это намерение, обратится к Гитлеру с личным письмом, Гитлер пришлет специальный самолет с курьером, чтобы забрать это письмо. Аргументируя предложение, которое принадлежало лично ему, Шуленбург несколько раз подчеркнул серьезность ситуации, настаивая, что «надо действовать быстро». От Деканозова вряд ли можно было ожидать превышения полномочий,— он, очевидно, должен был получать санкцию Сталина на свои действия. Поэтому условились о проведении в ближайшее время третьей, решающей, встречи.[52]

Шуленбург не знал, что тем временем события в Берлине шли совершенно в другом направлении. В тот момент, когда он еще ехал с аэродрома в свою московскую резиденцию, специальный поезд Риббентропа въезжал под своды вокзала Фридрихштрассе в Берлине. Вечером 29 апреля к нему в Вену прилетел курьер с докладом Шуленбурга о беседе с фюрером[53]. Тон этой беседы звучал зловеще, но Риббентроп все еще сохранял надежду на то, что он сумеет убедить Гитлера — как это ему удалось после визита Молотова — в бесплодности замышлявшегося курса. Риббентропа очень обеспокоило, когда он понял, что Гитлер твердо решил оборвать переговоры и не позволит, чтобы они помешали приготовлениям в соответствии с планом «Барбаросса». Гитлер потребовал от Риббентропа «безоговорочной поддержки» и предупредил его:

больше никаких демаршей; он запретил мне говорить об этом с кем-либо; никакая дипломатия, сказал он, не заставит его изменить свое мнение о позиции России, которая была для него совершенно ясна, дипломатия вполне могла бы лишить его такого оружия, как тактическая внезапность нападения[54].

Столкнувшись с непримиримостью Гитлера, Риббентроп уступил и занял типично угодническую позицию. Свое разочарование Риббентроп выместил на Вайцзеккере, возложив на него вину за то, что на критических поворотах истории он проявляет «негативное отношение». Тем не менее Вайцзеккер продолжал верить, даже после того, как Гитлер отверг меморандум, что Риббентроп по-прежнему «в принципе настроен против войны»[55]. На деле же, когда в канун войны Чиано встретился с Риббентропом, он нашел его примирившимся с мыслью о войне. Хотя он и был «менее жизнерадостен, чем обычно, и у него хватило наглости вспоминать о своем полном энтузиазма восхвалении московского соглашения и коммунистических лидеров, которых он сравнивал с лидерами старой нацистской партии»[56].

У Вайцзеккера не оставалось сомнений в решимости Гитлера и примиренчестве Риббентропа. 1 мая источник (возможно, это был генерал Гальдер) из окружения Гитлера сообщил Вайцзеккеру: Гитлер решил, «что Россию можно разгромить легко и это не отразится на войне против Англии. Будет война против России или не будет, но Англия будет разбита в этом году. После того придется поддерживать Британскую империю, но Россию нужно будет обезвредить»[57].

Шуленбурга, уезжавшего из Берлина в спешке, не успели проинформировать о последствиях его встречи с Гитлером[58]. Его инициатива быстро набирала темп. 7 мая он начал прощупывать почву, направив личную телеграмму Вайцзеккеру. Желая придать своим тайным зондажам полуофициальный статус, он намекнул на возможность передать Сталину поздравления германского правительства. Более того, решив сыграть на озабоченности Гитлера состоянием отношений с вишистской Францией[59] он даже оказал нажим, передав суть своих разговоров с Бержери, новым и поэтому надежным французским послом. Бержери выступал за Континентальный блок, «в который должен быть включен великий Советский Союз с его изобилием сырья». Проявив недюжинное коварство, Шуленбург прибегнул также к угрозе. Находясь в Берлине, он узнал о существовании мнения, что кампания в России будет молниеносной и приведет к мгновенному взятию Москвы и свержению коммунистического режима. Тем не менее от Вайцзеккера он узнал о том, что есть и другое мнение. В армии считали, что, хотя захватить Москву будет относительно легко, любые действия в направлении Урала столкнутся с серьезными трудностями[60]. Поэтому он приписал — в постскриптуме, как бы между прочим, — что в Москве не проводятся никакие учебные воздушные тревоги, и это подтверждает что «Советское правительство уже некоторое время тому назад закончило работу по строительству «где-то» запасной столицы на время войны, оснащенной всем необходимым (средства связи и т. п.), в которую правительство сможет очень быстро перебраться. В любом случае оно не останется в Москве». Это был явный намек на катастрофу, постигшую Наполеона, столкнувшегося с тактикой выжженной земли, которую Александр применил в 1812 г. И, наконец, пытаясь узнать у Берлина окольным путем, продолжаются ли безостановочные приготовления к войне, Шуленбург написал о принятии необходимых мер, чтобы в случае начала военных действий обеспечить безопасность сотрудников посольства[61].