*158. Путч продолжается

[Владимир Войнович]

http://grani.ru/opinion/m.221338.html
19.11.2013

При Путине российский парламент перестал быть местом для ораторского искусства. А в лихие 90-е все было иначе - и едва ли не самой яркой звездой сначала Съезда народных депутатов, а потом и Думы была Галина Старовойтова. Сегодня, в 15-ю годовщину ее гибели, мы предлагаем посмотреть и послушать, каким может быть настоящий парламентарий.
20.11.2013

Галина Старовойтова: к 15-летию гибели

Я познакомился с Галиной Старовойтовой в Вашингтоне в конце 1989-го или в 1990 году. Мы оба были стипендиатами Кеннановского института. Был такой американский журналист Джордж Кеннан, бывавший в царской России и писавший о ней. А его младший родственник – тоже Джордж Кеннан – был дипломатом, одно время даже послом в СССР, и участвовал в создании этого института. Когда его спрашивали, имени кого все-таки этот институт, он начинал мяться, потому что официально вроде бы имени Кеннана-старшего, но в то же время ему хотелось, чтобы это было имени его.

И вот там мы познакомились с Галиной. Это было время, когда многие советские люди поехали на Запад - рядовые граждане, журналисты, люди, имеющие отношение к политике. Тогда я познакомился с Юрием Батуриным, корреспондентом "Огонька", который потом стал секретарем Совета обороны при Борисе Ельцине и его помощником, а после – космонавтом и академиком. Приезжал Юрий Левада и тоже выступал в Кеннановском институте.

О Галине к моменту нашего знакомства я, конечно, слышал - правда, немного. Сам я в это время находился в эмиграции и о том, что происходило в тогдашнем Советском Союзе, знал только из печати, из сообщений агентств и западного телевидения. В Кеннановском институте она выступила с докладом о межнациональных отношениях в Советском Союзе и произвела очень сильное впечатление на всех, включая меня. После ее лекции я подошел к ней, и мы как-кто сразу подружились. Она была в Америке всего один месяц, и мы встречались чуть ли не каждый день.

Вскоре Галина прислала мне приглашение поехать вместе с ней в Армению. Я прилетел в Советский Союз с иностранным паспортом, поскольку советского гражданства был лишен еще при Брежневе, и мы полетели в Армению. Кстати (вспомнилось на фоне трагедии в Казани) летели на ужасном Ту-154, куда пассажиров пускали со всем их багажом, так что все эти чемоданы, коробки, тюки сваливались где-то в углу. Не знаю, для чего там были стюардессы, но они ни за чем не следили, не проверяли, пристегнуты ли пассажиры, и половина багажных полок при взлете была открыта. В полете самолет жутко дрожал и скрипел, и было удивительно, что он не развалился в пути. В Армении я увидел, какой безумной популярностью пользовалась там Галина. Вся страна знала ее в лицо, с ней невозможно было ходить по улицам.

Время тогда было беспокойное: 1990 год – накануне больших событий и в Советском Союзе, и в самой Армении, где действовало Армянское освободительное движение. Это была очень сильная оппозиция, которая фактически являлась второй властью. Движение собирало огромные митинги – на сотни тысяч людей. Но были и небольшие такие уличные собрания, и когда мы были рядом со Старовойтовой, ее везде приглашали. Была видна большая любовь армянского народа к ней.

Потом я в конце концов переехал в Москву, мне вернули советское гражданство, перешедшее впоследствии в российское, и мы часто общались уже здесь.

Она была женщина сильная, волевая и властная. Еще в Вашингтоне мы оба, будучи стипендиатами Кеннановского института, имели право на помощников-студентов. Я своему студенту стеснялся давать какие бы то ни было поручения, а Галя свою помощницу эксплуатировала на всю катушку – потому что она привыкла повелевать, а я не привык и до сих пор не научился.

Она была властная, но в то же время открытая людям, вызывала доверие. К ней могли на улице подойти и начать говорить о чем-то, она останавливалась и без всякой фанаберии выслушивала каждого, говорила с людьми. Огромной энергии была человеком.

Это было время большого оптимизма. Помню, мы отмечали ее день рождения в гостинице "Москва". И там кто-то произнес один из двух принятых еще в советское время у литературной интеллигенции застольных тостов – "За успех нашего безнадежного дела!" (второй был "Пусть сдохнет вся сволочь!"). Галина рассердилась и сказала, что наше дело не безнадежное, а очень надежное. Это было время надежд.

Общее впечатление, которое у меня было, когда я наблюдал ее вблизи и со стороны, когда она выступала где-то в Думе, - что она редкий самостоятельный политик, имеющий собственное совершенно ясное мировоззрение. Таких политиков потом становилось все меньше и меньше, и в конце концов остались она и Сергей Юшенков.

У меня было такое определение - "антисоветский советский человек". И Галину я относил к таким людям в том смысле, что она была очень критически, даже диссидентски настроена по отношению к советской власти, но, как человек советского времени, очень хорошо понимала, с кем и как нужно разговаривать. Могла быть и резкой, и дипломатичной, но со своего принципиального направления не сбивалась.

В то время, когда она как политик была больше всего востребована, высказывались разные предположения о ее дальнейшей карьере. Когда рассматривался вопрос о том, не заменить ли военного министра обороны гражданским лицом, то среди возможных кандидатов на эту должность упоминалась и Старовойтова. Не знаю, справилась ли бы она с этой ролью, но уверен, что президентом страны (эта возможность тоже не исключалась) она могла бы быть выдающимся. Если бы это случилось, мы сейчас жили бы в другой стране.

К сожалению, политический климат становился для нее все менее подходящим. Демократические реформы сходили на нет, открытая политика все больше заменялась привычной для устанавливавшегося режима аппаратной подковерной борьбой советского типа. Политики типа Старовойтовой становились все большей помехой на этом пути. И самым простым способом устранения этой помехи оказалось убийство.

[Владимир Войнович]

http://grani.ru/blogs/free/entries/222543.html
19.12.2013

Такие акции, как Новогодняя почта "РосУзника", важны, потому что мы все еще живем в пещерном веке. Доказано-передоказано и нашими правозащитниками, и международной комиссией, что никаких массовых беспорядков на Болотной не было. Людей держат в тюрьме, хотя они никого не били, а били их, а они, может быть, только сопротивлялись. Президент говорит, что если человек совершил нападение на представителя власти, на полицейского, его надо сурово карать. Но что делать, когда нападает полицейский?

И о каком нападении идет речь? Если полицейский стоял на посту, а кто-то подошел и запустил в него булыжником – это нападение, а если полицейский бьет вас дубиной по голове и вы подняли руки, чтобы защититься, так это совсем другое дело: это не нападение, а самозащита.

Многочисленные свидетели показывают, что полицейские жестоко и без достаточных причин избивали безоружных людей. Когда что-то похожее случилось в Киеве, сотни тысяч людей вышли на улицу и власти пришлось признать, что полиция действовала незаконно. Даже кое-кто был наказан. Жалко, что наше общество пока что на такую массовую защиту своих сограждан еще неспособно.

Я считаю, что все "болотные узники" - а не только четыре человека - должны быть даже не амнистированы, а оправданы. Все без исключения. Даже если кто-то, сопротивляясь, когда полиция била людей дубинками, и запустил куском асфальта в ответ – и такой человек тоже должен быть оправдан, потому что экстремальная ситуация была создана самими властями. В таких условиях самый законопослушный человек мог выйти из себя.

Человеческая совесть этого просто не может терпеть, не может выдерживать, это будоражит и возмущает ее. Безобразия продолжаются. Говорят про третий срок Ходорковскому – это же издевательство на глазах у всех людей. Когда-то Лев Толстой обозначил свою позицию словами "не могу молчать". Так вот это "не могу молчать" действительно проникает в душу, и бывают времена, когда просто молчать совершенно невозможно. Если мы все будем молчать, значит, мы вообще уже мертвая страна, мертвое общество и мертвый народ.

Текст был написан до сообщения о помиловании

[Владимир Войнович]

http://grani.ru/opinion/m.224531.html
Сорок лет назад, когда Солженицына высылали из СССР, я о нем думал примерно так же, как Александр Подрабинек сегодня, и выражал это мнение резко, категорично, публично, за что (и не только за это) был наказуем весьма сурово. За сорок лет мое представление об этом человеке несколько изменилось, что я отразил в своей книжке "Портрет на фоне мифа". Но сейчас я не о Солженицыне, а о других, уличаемых Подрабинеком во лжи и лукавстве. Которые (цитирую) "жалуясь на репрессивную советскую власть, утверждали, что их из СССР "выгнали", "выпроводили", "выжали", "выдавили", "вынудили уехать". Все это вранье и лукавство. По-настоящему выслали из СССР только Солженицына, а позже Владимира Буковского и еще пятерых политзаключенных – Александра Гинзбурга, Эдуарда Кузнецова, Марка Дымшица, Валентина Мороза и Георгия Винса. Все остальные уезжали добровольно, а те, кого по этому поводу тревожила совесть, обставляли свой отъезд той мерой лукавства и фантазии, на которую были способны".

Это утверждение Подрабинек публикует не первый раз, хотя за время, прошедшее после первого раза, мог бы подумать и расширить приведенный список, например, именем Юрия Орлова, который был доставлен в Нью-Йорк прямиком из тюремной камеры, а еще и Натана Щаранского, которого меняли на какого-то шпиона прямо по сценарию фильма "Мертвый сезон". Правда, за несколько лет до того Щаранский, нисколько не лукавя, выражал желание покинуть вскормившую его родину добровольно, без предварительной лагерной подготовки, но то же невинное в сущности желание пытались осуществить Эдуард Кузнецов и Марк Дымшиц, за что были приговорены к смертной казни. Должен сказать, что, находясь с Кузнецовым в дружеских отношениях, я высоко ценю его человеческие качества и силу духа и, если бы он смог уехать не после расстрельного приговора, мое мнение о нем не стало бы другим.

Мне, собственно говоря, все равно, как кто уехал или не уехал, я не сужу и не хвалю ни тех, ни других, но мнение Подрабинека оспорю. Вообще я отношусь к нему как к человеку честному и правдивому, но в данном случае он не честен и не правдив. Как можно считать добровольным отъезд после двух тюремных сроков Андрея Амальрика или Петра Григоренко, которого после тюрьмы и ссылки, старого и больного, я лично отвез в Шереметьево? Их что, нерепрессивная, очевидно, советская власть не выгоняла, не выпроваживала, не выжимала, не выдавливала, не вынуждала?

А Александр Галич, Виктор Некрасов, Виктор Некипелов, Наталья Горбаневская, Георгий Владимов, Павел Литвинов... Таких "добровольцев" можно насчитать десятки. Многие из этих людей были поставлены перед выбором - Запад или Восток. А некоторым угрожали и более крутыми расправами. Самого Подрабинека разве не вынуждали уехать, когда грозили тюрьмой? Ну да, он предпочел тюрьму, ничего не скажешь - герой. Хотя получил относительно мягкий приговор. Который, впрочем, дает ему основание судить с высоты личного подвига. А Анатолий Марченко соглашался уехать "добровольно" под угрозой очередного большого срока. Но принципиально отказался ехать в Израиль, потому что евреем не был. Вот за это его посадили и замордовали до смерти. Неужели только такая участь могла спасти его от неуважения Подрабинека?

В своем тексте Подрабинек оценивает достоинства людей только по тому, как они уехали или не уехали, не принимая во внимание хотя бы таких соображений, как был уехавший молодым или старым, одиноким или семейным и многодетным. И, что еще очень важно, было ли у него какое-то дело, которым ему стоило как-то дорожить. Здесь я осмелюсь сказать о себе, поскольку, как мне кажется (на воре шапка горит), в число "добровольцев", прямо не называя, Подрабинек включил и меня.

Нисколько не лукавя, могу сказать, что никаких угрызений совести у меня нет. На протяжении долгого времени (почти семь лет) мне так или иначе и иногда весьма красноречиво (с угрозами всякими, вплоть до "сдохнет в подвалах КГБ") намекали, чтобы я убрался. Я долго терпел, но наступил момент, когда мне был предъявлен четко сформулированный ультиматум (цитата): "Терпение советской власти и народа кончилось, и если вы не измените ситуацию, ваша жизнь здесь станет невыносимой".

А она мне к тому времени уже казалась трудно выносимой. Я устал. Погрузившись в диссидентство, я заметил, что такой образ жизни трудно совместить с художественным писательством (утверждаю, что это же испытал и Солженицын), и мне стало очень жалко своего ощутимо теряемого, не сочтите за нескромность, дара. Я уехал и кое-что написал, чего не смог бы написать, если б остался. Некоторым людям, может быть, наплевать на то, что я написал, но мне дороги те, которым не наплевать.

Я очень высоко ценю ту деятельность, которая называется правозащитной. Я сам в ней принял какое-то участие. Даже вполне заметное. Но всегда помнил, что у меня еще есть дело, в котором меня никто не заменит. Некоторые из моих товарищей, кого вынудили уехать, тоже что-то в этом направлении сделали, и если в конце концов не захотели стать лагерной пылью (иные - побыв ею до того), то стоит ли их попрекать этим?

Между прочим, у меня есть знакомый - бывший американский летчик. На своей "летающей крепости" В-17 бомбил фашистскую Германию. 75 процентов его товарищей погибли. Но у американцев для таких летчиков был лимит - 35 боевых вылетов. После чего летчик, если оставался жив, освобождался от прямого участия в войне. Если распространить это правило на диссидентов, то многие из них, прежде чем согласиться под давлением (да, под давлением, и вполне зловещим!) на эмиграцию, свой лимит участия в боевых действиях исчерпали. К этой категории я отношу и себя. Я уехал и, повторяю, никаких угрызений совести по этому поводу не испытываю (для угрызений у меня есть другие поводы). И никому ничего не должен. Говоря словами одного из персонажей Солженицына, "со всеми долгами расплатемшись".
14.02.2014