793. Русский урок истории

[Odnako.org]

Глава 2. Наша роль в управлении миром

Социализм, построенный в одной отдельно взятой стране (т.е. с опережением по отношению ко всему миру), плановое народное хозяйство с технической функцией денег, полностью контролируемой государством, неизбежно превращали нас в осаждённую крепость. Участие в мировой политике сводилось в этом случае исключительно к военному противостоянию, то есть упрощалось. Конечно, военное противостояние и раньше было основной характерной чертой российской политики. Такие коллективные договорённости с участием России, как «европейский концерт» XIX века, навсегда остались в прошлом. Хозяйственный суверенитет СССР был само собой разумеющимся. По мере построения «рыночного социализма» и капитализма в странах Западной Европы и США, конвергенции социальной структуры и образа жизни городских коммун Запада и СССР проблема противостояния свелась к вопросу о количестве ресурсов, доступных для поддержания потребления. США привычно изымали ресурсы из своей зоны влияния, мы же на свою только тратились.

Текущая политическая ситуация нашего государства в принципе не нова. Россия вплоть до Первой мировой войны включительно находилась ровно в такой же ситуации. Промышленное развитие «отставало» от Англии, Франции и Германии. Развивали инфраструктуру (Транссиб, проект, позже ставший ГОЭЛРО, и прочее). При этом в состав России входили ещё и Польша, и Финляндия — с их автономией и сепаратизмом, так что Российская империя по многим признакам была федерацией. И ничего, справлялись, хотя системных проблем у государства было немало. Британия правила миром в явной форме империи, но не нами. Европейские дела без нас не решались в принципе.

Так что нам необходимо восстановить преемственность государственной политики (при этом период СССР вовсе не выпадает из цепи, а как раз становится её важным звеном, системным элементом) и мировой статус государства как империи. Это значит ставить цели по отношению к миру в целом, а не только в «региональном» масштабе.

Управление миром, какими бы завесами оно не было прикрыто, не может осуществляться вне и без осуществления власти, то есть открытого публичного приказа и публичного добровольного подчинения. Этот элемент всё равно присутствует. Конечно, США правят миром ещё более скрытно, нежели их культурно-исторический хозяин Британия. Подчинённые страны уже не входят в империю формально-юридически. Это избавляет США от ответственности за них и от социальных расходов. Но без применения власти никакие теневые, в том числе финансовые механизмы перераспределения ресурсов сами по себе не будут работать. Поэтому страны, которые видят выгоду в том, чтобы быть средством, а не объектом управления миром (прежде всего ЕС), и получают соответственно более высокую долю в распределении мировых богатств, всё равно находятся во власти США. США же эту власть регулярно демонстрируют. А значит, в какой-то момент эти страны должны будут принять на себя критическую массу накопившихся мировых проблем.

Мы же не сможем играть роль мирового менеджера, аналогичного США, в силу внутренних причин. Мы не только не были колонизированы, но и сами никого не колонизировали. Мы только расширялись. А наша практика распространения социализма принесла нам одни убытки с точки зрения англо-американских ценностей. Так что у нас просто нет соответствующего исторического опыта и идентичности. В глазах хозяев мира мы можем быть только объектом, никакого «среднего» уровня нам не светит.

Поэтому единственно осмысленная для нас историческая цель по отношению к миру на данном этапе состоит в разрушении сложившейся системы управления им. Это невозможно без лишения США их властного мирового статуса — как реального, так и символического. Это означает действительный пересмотр итогов Второй мировой войны: не территориальных, а политических. Практически такая ситуация будет хаосом. Но она лишь поставит других участников мировой политики в условия системной катастрофы, в которых мы живём уже 20 лет.

При этом мы должны будем решить проблему обороны нашей территории и уклонения от участия в возможной мировой войне или критической массе конфликтов, в которых США постараются утопить свои неисполнимые обязательства перед миром (не только финансовые, но и обязательства власти). Кроме того, придётся задействовать весь наш антикризисный опыт, а также внутреннее понимание механизмов социализма. «Политкорректная» формулировка такой цели звучит как тезис о необходимости (неизбежности) перехода к «многополярному миру». Этот тезис, собственно, уже озвучен. Теперь мы должны реально «подталкивать» мир в этом «многополярном» направлении, а не ограничиваться заявлениями.
Управление как современная форма господства

Либерально-демократический миф с возмущением отвергает проектный подход к истории и социуму в целом, причём на различных основаниях. С либеральной точки зрения проектирование просто невозможно, так как источником истории является не мышление, не Откровение, не картина мира, не ценности, не цели, а «свободная» воля всех индивидов. Точнее, сумма, «суперпозиция» всех индивидуальных воль, изначальный хаос. С другой стороны, согласно либеральной идеологии, проектирование, точнее, его попытки, безнравственны, так как являются подавлением этих индивидуальных воль, превращением многообразия их направленности в единый вектор. То есть проектирование принципиально «тоталитарно».

Оставим в стороне философскую критику либерализма, заключающуюся в том, что фактические, наличные, материальные индивиды продуцируют в качестве своей «воли» именно те самые отвергаемые либерализмом исторически сложившиеся и культурно (нормативно) фиксированные ценности, картины мира, системные обстоятельства мышления и деятельности, которым эти индивиды подчинены. Оставим также в стороне то очевидное практическое обстоятельство, что в самой основе реального функционирования либерально-демократических институтов всегда лежит не «сумма» воль, а реальный общий, то есть прежде всего одинаковый интерес членов сообщества, ничуть не менее «тоталитарный» по своей природе консенсус, подчиняющий себе объединяющихся индивидов. Обратим внимание на то, что главные исторические носители либерального мифа на сегодня — США (или как более точно называл их Сталин — САСШ) сами придерживаются жёсткого проектного подхода в отношении не только собственной, но и мировой истории.

Собственно, такой подход вовсе не является позднейшим изобретением. Платоновский проект Государства имеет проекцию на планету в целом. Мысль о том, что государство и есть обитаемый человеком мир, уже содержит в себе идею завоевания внешнего, то есть ещё необитаемого мира, и в конечном счёте всего мира, в обоих смыслах. Так что стремление к мировому господству, понимаемое в ХХ веке как управление миром и появившееся как историческая практика вместе с войнами Александра Македонского, просто не может быть ни чем иным, как проектом по отношению к истории и социуму в целом.

После Второй мировой войны идея господства над миром базируется не только на завоевании территории (расширении империи, метрополии, колонизации), но и на специфическом отношении к управлению миром. Управляющий не властвует и не правит в буквальном смысле слова. Управляющий не имеет никакой ответственности за управляемого, поскольку формально последний полностью свободен, независим. Он (управляемый) уже не колония, а «суверенное», либерально-демократическое государство, самоуправление. Институционально эта негативная свобода — то, что отказался регулировать управляющий, — оформлена как глобальный свободный рынок, который якобы никем не контролируется. Управление — следующий шаг технической модернизации власти, освобождающий её от систематизации и контроля со стороны государства. Управляемый сам ставит перед собой те цели, которые нужны управляющему, и достигает их за собственный счёт. Новая власть над миром имеет отчётливо выраженный интеллектуальный, знаковый, рефлексивный, то есть мыследеятельностный механизм.
Глава 3. Проблема нашего суверенитета

Была ли реальной угроза глобальной ядерной войны? Была — во время Карибского кризиса 1962 года. После фактически установилась ситуация ядерного сдерживания, актуальная и по сей день.

Чем же тогда была гонка вооружений, ставшая одной из причин нашего разорения? Эффективным использованием угрозы войны, которой не будет, — при всех инцидентах и шпионской активности. При этом виновато в нашем разорении не развитие технологий, которое обеспечивал ВПК, а в первую очередь поддержание огромных (избыточных) мобилизационных мощностей в промышленности, огромной армии.

То, что мы купились, уступили в рефлексивной игре в угрозы, — следствие военного «упрощения» нашей имперской (мировой) политики. Мы защищали не столько государство Россию, сколько цивилизационную инновацию, радикальный социализм, общественный строй. Правда, военная победа в Великой Отечественной невозможна была без возвращения идей Родины-страны и Отечества-государства в корпус советской идеологии. Лозунг «За Родину, за Сталина!» (так писали) появился уже в период боёв на озере Хасан в 1938 году. Это почти точная идеологическая калька русского воинского девиза «За Веру, Царя и Отечество», получившего широкое распространение во время Первой мировой.

Но государство вернулось в идеологию (и политику) всё-таки в виде средства, а не в виде самостоятельной ценности. Государство служило социализму, а не социализм государству. Поэтому, когда социализм перестал быть историческим супердостижением, когда и Западная Европа, и США обзавелись социальными функциями государства и обществом потребления, мы наше государство как таковое защитить не смогли. Точнее, не захотели. Мы забыли, зачем оно нужно само по себе. А как средство сохранения мирового первенства оно стало бессмысленным.
Что защищаем и на чём стоим

Суверенитет — это содержание власти, ставшей государством. Это в первую очередь точное знание, что именно мы защищаем и от кого. Любые формальные рассуждения о суверенитете бессмысленны, как, например, ставшие популярными представления о полном и частичном суверенитете. Любая власть и государство вынуждены с кем-то считаться. Но понятие суверенитета для того и нужно, чтобы выделить сущности, ради которых и учреждаются государство и власть, которые являются исключительной сферой их господства. И одновременно основаниями самой власти и государственности, в отношении которых не может быть никакого компромисса с чьим-либо посторонним влиянием. Так что суверенитет либо есть, либо его нет. А если нет — то нет и государства.

Мы уже навязали европейской цивилизации социализм (или были первыми в общей тенденции), так что сегодня его следует рассматривать в качестве средства, а не цели. Что мы должны защищать, если хотим выжить?

Ответ на этот вопрос является, по сути, переходом к проектированию государства и страны, к деятельности (мыследеятельности), собственно и определяющей историческую судьбу в рамках борьбы за своё место в европейской цивилизации. Не осуществляя проектной работы в отношении своего государства, мы просто не имеем никаких исторических шансов. Поэтому сама эта проектная деятельность (мыследеятельность) есть первый и обязательный элемент суверенитета, на который, разумеется, наложен внешний запрет — как управленческий («стандарты»), так и собственно властный («у вас должна быть демократия»). Кстати, прекратили мы политическое проектирование государства вовсе не в 1991-м, а гораздо раньше — сразу после смерти Сталина.

Ничего проектировать мы не сможем без суверенитета в области действительной философии и образования. В мире нет другой России, и понимание наших проблем — исключительно наша забота. Нам надо набраться смелости иметь собственный исторический взгляд на мир в целом и на себя в нём. Мы за общечеловеческие (т.е. для всех рас и этносов) ценности, но в нашем цивилизационном понимании человека. Поэтому надо восстановить и продолжить все линии русской мысли, обосновывающие это понимание. А оно не является единым в сообществе европейской цивилизации.

Мы наследники платоновской линии, продолженной христианством: человек идет к Богу, который Сам сделал шаг навстречу человеку, стал человеком, умер как человек. Мы христиане, прошедшие через ересь человекобожия, через иллюзию превращения человека в Бога в её самом радикальном варианте. И мы при этом храним эталон христианской веры, который позволяет эту ересь преодолеть и избежать нового язычества. Мы противники аристотелевской линии философской мысли, продолженной английским натурализмом-эмпиризмом, согласно которой человек — политическое животное. Мы наследники немецкой философии, понимающей человека как государственного деятеля, обустраивающего жизнь народа, и мы противники английского философского понимания человека как эгоистического индивидуума (социального атома), ограниченного другими такими же индивидуумами. Поэтому в наших ценностных представлениях человек обладает не только правами, но и обязанностями, а также сущностями, которые одновременно и то и другое. Например, совестью. Мы отдаём себе отчёт в том, что каждому рождённому только предстоит стать человеком, поскольку это сущность духовная, а не материальная. Иными словами, без морально/этически/нравственного суверенитета мы никакого собственного государства не спроектируем.

Советское народное хозяйство было суверенным. Таковым же было хозяйство России в 1913 году. Сегодняшнее российское хозяйство ни в коей мере таковым не является. Хозяйственный суверенитет вовсе не предполагает полной материальной автаркии, когда всё жизненно значимое производится на территории государства. Но жизненно важные циклы, вынесенные за пределы территории, полностью или частично должны быть защищены политическими гарантиями. Разумеется, у нас нет и финансового суверенитета. Экономический суверенитет предполагает как хозяйственную, так и финансовую самодостаточность и самостоятельность.

Основная угроза территориальному суверенитету для нас формируется изнутри при соответствующем управлении извне. К общему демократическому инструментарию «цветных революций» на украинско-арабский манер в нашем случае противник хочет присовокупить как можно более мощный «национально-освободительный» фактор. Против подобного покушения на целостность страны ядерное сдерживание не работает. Если «Россия для русских», то она не для татар, не для якутов, не для башкир, не говоря уже о Кавказе и всех остальных этносах. Без общеимперских целей, входящих в понятие суверенитета, сохранение целостной территории России в исторической перспективе вряд ли возможно.

Вышеописанный «объём» суверенитета предполагает политику, выходящую за контуры военной доктрины. Кроме того, суверенитет как ядро власти и государства a priori не может быть тайным. Мы не можем не знать, что защищаем, на чём стоим. Народность суверенитета не имеет ничего общего с декоративными партийными программами представительной демократии, она есть общенародное согласие, консенсус, невозможный, если сам предмет его не дано знать и обсуждать.
Контрреволюция Путина и её ограниченность

Путинская власть в России до известной степени остановила «наступление» на страну, фактически развернув идеологию контрреволюции (по отношению к перестройке и 1991 году). В этом смысле в рамках аналогии с событиями начала ХХ века Путин и его группа — это скорее «красные», а не «белые». Хотя «белым» ценностям — от Деникина до Солженицына — новые «красные» исправно кланяются. Это одна из слабостей нынешней российской власти. Получив мандат легитимности от народа как антикризисный, а потому сугубо временный управляющий, Путин возглавил не белое (т.е. либерально-демократическое), как в феврале 1917 года, а красное (т.е. ориентированное на авторитаризм) «Временное правительство».

Впрочем, либералам оставили достаточно большое поле, отдав в их руки бизнес на всех бюджетных (и вообще государственных) возможностях. Экономика России осталась либеральной — несуверенной и непроектной.

Именно «красный цвет» путинского правительства дал ему устойчивость и время. С точки зрения наивысшей, то есть римской демократии это совершенно нормально и правильно. В период кризиса (именно кризиса, а не войны, которая велась постоянно) власть в Римской республике от двух консулов переходила к одному диктатору — до тех пор, пока положение не выправится. В нашем случае (как и в Риме) эту временность надо понимать не как краткость пребывания у власти, а как отсутствие решения проблемы воспроизводства власти и российского государства как такового в историческом плане. Новое красное «Временное правительство» хоть и выступило «против» олигархии в лице конкретных людей, оспаривавших его власть, но сохраняет олигархический характер власти как таковой, ограничив и переключив на себя взаимодействие российской олигархии с режимом внешнего управления страной.

Хотя группа Путина и провозгласила принципы политического суверенитета России, нужно понимать, что реализация этих принципов крайне ограничена полной потерей Россией экономической независимости, восстановление которой как цель пока даже не обсуждается. Это проблема. Реальные шаги в сторону такого суверенитета могут очень скоро привести к переходу холодной войны против нас в горячую фазу, так как именно экономическая несуверенность России — главное достижение Запада в период после революции 1991 года.

Несмотря на то что «партия Путина», правящая публично, выдвигает суверенитет в качестве краеугольной политической ценности, которую не приемлет находящаяся в тени строго проамериканская «партия Семьи Ельцина», путинское правление не выработало пока никакой новой политэкономии для России, кроме политэкономии дальнейшей приватизации и олигархизации. Путинское правление само плодит своих врагов, поддерживая достигнутый компромисс с «партией Семьи». Этот компромисс-консенсус ограничивает время путинского правления.

Чтобы оно было исторически результативным, могло добиться исторически необратимых результатов в усилении России, нужно ставить цели создания государственной инвестиционной политэкономии, при которой государственные инвестиции станут политически защищены, а значит, управленчески и экономически эффективны. СССР такой политэкономией обладал. Текущие локальные попытки государственного инвестирования — Сочи, элементы инфраструктуры, заказы ВПК — разрозненны и единичны, а главное — рассматриваются властью как чисто экономические проекты без каких-либо системных политических эффектов. При этом на олигархизацию и приватизацию направляются несопоставимо большие государственные ресурсы.

Действительная постановка целей экономического суверенитета нереалистична вне проектного режима работы и проектного подхода, вне соответствующей политэкономии. В то же время нынешнее путинское «временное правительство» безотносительно к его внутренней персональной и концептуальной динамике на эту работу не подряжалось, оно руководствуется натуралистической (а значит, вульгарно материалистической) концепцией истории, считая, что естественный характер процессов в ней является первичным. Возводя естественные процессы в ранг первичных, мы просто уступаем «право первой ночи» другому субъекту исторического процесса. В этом выражается принципиальная историческая ограниченность действующего путинского «временного правительства».

Проблему воспроизводства власти и государства в России невозможно решить вне возвращения в политическую действительность проектного подхода. Ведь для того только, чтобы вырастить, подготовить и образовать новое поколение людей, нужно 25 лет целенаправленной работы государства. По всем демократическим нормам за это время пройдёт 4–5 президентских сроков, президент должен смениться минимум 2–4 раза. Да и каждые выборы — это потрясение для страны в кризисе, если цели и проект государства не являются стабилизирующим фактором политики.

Преемственность государства и власти может быть основана в современном мире только на преемственности и воспроизводстве длительных проектов, а с учётом необходимого допроектирования и перепроектирования — на воспроизводстве и преемственности самой проектной работы. Современная политика и есть проектирование, распространение власти как на актуальное будущее — действительные цели, планы, проекты, программы всех участников деятельности, так и на будущее потенциальное — то, что ещё не свершилось.
Западная пропаганда: запрет на мышление и историю

Добавим теперь к вышеизложенному факт внешних репрессий, табу и запретов в отношении нашей собственной общественной коммуникации, рефлексии и мышления. Реальную историческую демократию нам обсуждать нельзя, реальную историю — тоже. Именно тогда, когда мы сами себе вроде бы рефлексию и анализ не запрещаем — как было в 70-е и 80-е годы, — нам её запрещает Запад через эффективные глобальные институты пропаганды и просто рекламы. Пропаганды и рекламы не только и не столько политической, сколько мировоззренческой, причём товарная реклама — существенная часть последней. Механизм запрета всё тот же — религиозный. Наука пропаганды, взяв всё лучшее у доктора Геббельса — прежде всего принцип масштабов лжи, тотальной и бескомпромиссной, — шагнула далеко вперёд.

Главный миф, строящийся и одновременно эксплуатируемый этой системой рекламы и пропаганды, — миф постиндустриального общества, которому соответствует главная, исторически самая «прогрессивная» культура — культура постмодернизма. Ибо индустриальное общество произвело культуру модерна, а если точнее, наоборот, культура модерна создала индустриальное общество. На этот миф работают многие философские школы.

Наиболее существенное обстоятельство, ставшее очевидным в ходе текущего глобального кризиса, — собственно никакого постиндустриального общества не существует. Если либеральная демократия была идеологическим и институциональным противовесом реальному развитому социализму, то постиндустриализм и постмодернизм должны были выполнять (и выполняют) роль альтернативы утопическим идеям коммунизма. Ведь в постиндустриальном обществе уже решены все проблемы (и задачи) по удовлетворению всех потребностей, обеспечиваемых производством, которое «автоматично» и «невидимо». Люди должны заниматься (так и хочется сказать «производством») лишь увеличением массы и качества информации и знаний, а также свободным следованием своим наклонностям и представлениям.

Экономическая реальность, впрочем, совсем иная. Производство никуда не делось — оно просто вынесено в другие страны (например, из США в Китай) или в нём заняты эмигранты из других стран — новый пролетариат. Людям по-прежнему нужна пища, одежда, жильё, транспорт, жизненное пространств, а не только членство в социальных сетях. При этом нет никакого экспоненциального роста объёма знаний и информации, если подходить к ним с содержательной стороны. Напротив, по сравнению с XIX веком и началом ХХ века в фундаментальной науке наметился застой, количество важных открытий неумолимо сокращается. Поэтому обеспечить американскую эмиссию и займы «суммой технологий» не удалось. Пришлось привлекать миф об IT-технологиях, которые якобы доводят технологическую массу до «критической», но этот «пузырёк» быстро лопнул. В конечном счёте привлечённые мировые ресурсы ушли вовсе не в научные и технологические инвестиции «на благо всего мира» (или хотя бы САСШ), а в американское (и через возвратные каналы западноевропейское) потребление, необходимое для «честной конкуренции» с СССР, и количественный рост военной мощи САСШ для «защиты» от того же СССР.

Чем ближе крах финансовой пирамиды, тем больше денег ей требуется. Показательно, что пришедшийся очень «кстати» террористический акт 11/09/2001 произошёл после, а не до начала борьбы с т.н. «грязными» деньгами и введения для всех стран директив вновь созданной организации ФАТФ (1999). Теперь любая финансовая транзакция в мире происходит с ведома и разрешения властей САСШ.

Как не существует никакого постиндустриального общества, так нет и никакой действительной культуры постмодерна, в том числе в качестве поп-культуры. В её обличье выступает всё та же пропаганда. С очевидностью это проявляется в феномене так называемого современного искусства — contemporary art в отличие от modern art. Дохлая акула в формалине «стоит» миллионы долларов (т.е. её за эту сумму покупают), поскольку она якобы что-то означает. Символично (и не только символично, тут есть предмет для финансовой ревизии), что крупнейшие и дорогие коллекции подобного хлама приобретали именно банки. Реально это фиктивный актив в чистом виде.

А вот постмодернистское сознание в отличие от постмодернистской культуры реально существует, оно как раз явление массовое и обыденное. По сути, это продукт распада вульгарно-материалистического, натуралистического, «вещно» ориентированного сознания, считающего себя «отражением» реальности. Современный мир мышления и деятельности, его историческая реальность уже не вмещаются в такое натуралистическое «отражение» и не ухватываются им. Это натуралистическое сознание в ХХ веке «взорвалось» под натиском «отражаемого» и принципиально «неотразимого» мира мышления и деятельности и теперь разлетается миллиардами осколков, бессмысленные и бессвязные коллажи которых постмодернизм называет «текстами».

Точная метафора этого исторического события показана в фильме The Wall. Свихнувшись под давлением реальности, герой крушит вокруг себя окружающий его материальный мир, бывший миром его жизнеустройства. А потом задумчиво и бесконечно составляет из обломков фигуры и узоры. Это событие в культуре Запада ещё требует своей рефлексии, хотя его предпосылка уже осмыслена в начале ХХ века — как смерть Бога у Ницше, закат Европы у Шпенглера, забвение бытия у Хайдеггера.

Постмодернизм есть также и смерть повседневности, которая, видимо, не может исторически долго обходиться без Бога, без онтологий, обеспечивающих существование вещам. Вещи на метафизическом самообеспечении долго не выдерживают. Сначала отказ от онтологии приводит к вещному фетишизму сознания, гипостазированию вещей «самих по себе» (что в экономике соответствует сверхпотреблению), а потом к объявлению их чистой «кажимостью» и областью произвола индивидуального представления — да здравствует свобода и всеобщая демократия! В то время как онтологически фундированное мышление хорошо знает, что вещи существуют, но не такими, как кажутся (представляются) нам, и не сами по себе. Как говорится, если доктор поставил вам диагноз паранойя, это ещё не значит, что вас не преследуют.

Постмодернистская пропаганда отрицает любое полагание существования, любую онтологизацию и метафизику, объявляя их (и любое их проявление — например, ценности) тоталитарным актом, деспотией и диктатурой, авторитаризмом, насилием и нарушением прав человека. Без онтологии не может быть и никакого проекта. Поэтому русские — как, впрочем, и любая масса, обязанная подчиняться, — не должны ни в коем случае отдавать себе отчёт в исторической реальности своего существования, а значит, не должны иметь действительности своего государства. Если в отношении русских это отрицание России как таковой, то в отношении американцев или европейцев — это маскировка и отрицание действительности их государств под декором всеобщей и формальной представительной демократии.

Так или иначе в основе «запретительной» пропаганды лежит экспорт западного кризиса религиозного сознания и мышления в восточную часть европейской цивилизации.
«Крепость» как стратегия

Сегодня, как, впрочем, и весь XX век, мы находимся на положении осаждённой крепости. Ничего не изменилось. Добить нас пока не удалось. Мы во многом слушаемся хозяев мира, но всё ещё потенциально самодостаточны. Наша крепость — это наша территория, наша инфраструктура и наше сознание, не доверяющее до конца постмодернистской пропаганде, наша культура. Сегодня нас больше защищают эти стены, нежели наша активность, деятельность.

Такое положение является стратегически проигрышным, особенно если принять во внимание неизбежную включённость России, Украины и Белоруссии в мировую (глобальную) систему хозяйства и разделения труда. При всём «богатстве выбора» нам в этой системе предложена незавидная роль: обмен сырья на импорт промышленных товаров, лекарств и продовольствия.

Далее последует требование радикально снизить цену и увеличить доступность нашего сырьевого продукта. И это будет требование, продиктованное общеевропейской цивилизационной «справедливостью». Ведь если отказаться от реальности собственной истории — чего от нас, собственно, и добиваются, — то получится, что территорию, столь богатую полезными ископаемыми и столь большую, мы занимаем «случайно». Придётся освобождать — возможно, путём дробления Российской Федерации, а также и Украины на компактные «государства» под внешним управлением.

Причём в этом внешнем управлении нас ждёт прибалтийско-грузинская модель подчинения САСШ, а не модель ЕС и НАТО, созданная для подчинения Германии, Франции, Италии. Но можно очистить от нас территорию и путём «освободительной» войны — по иракской модели. Делу сильно поспособствует предательство и бунт внутри самой «крепости». Потенциально пригодны для активизации массового бунта два типа конфликтов: на национально-этнической почве и между богатыми и бедными. На Украине будут дополнительно эксплуатировать ещё и комплекс неполноценности: «проевропейскую» и «пророссийскую» ориентацию территорий.

Если мы не вернёмся к проектированию солидарных, справедливых обществ, обеспечиваемых цивилизационным, континентальным, а это означает имперским, а не национальным государством, наследующим историю как Российской империи, так и СССР, то особых исторических шансов на выживание у нас нет.
Самостояние

Нас действительно не подчинили, потому что мы не подчинились. Как и Соединённые Штаты Америки отказались подчиняться Британии. Однако в отличие от них нас никто не формировал — ни предшественники, такие как Рим, ни другие империи. Мы формировали и цивилизовали себя сами, начав со свободного и осознанного выбора православной веры тысячу лет назад.

С этого пути — самостоятельного выбора, цивилизационного самоопределения — нам уже не свернуть. Альтернатива — потеря своей идентичности, цивилизационная смерть. Хотим мы того или нет, но мы и дальше должны исключительно сами заниматься своим цивилизационным продвижением в истории, то есть идти гордым и независимым путём самоопределения, жить своим умом. Любая «помощь» со стороны неизбежно окажется троянским конём. К своим целям и средствам их достижения нам придётся интеллектуально и культурно приходить самим, не соблазняясь пропагандой западных рецептов и «лёгких» путей, на основе принятия и обдумывания нами самими уже сделанного и с нами случившегося, нами продуманного, понятого и непонятого, то есть рефлексивно и исторически. Понимания этого нам в нашей истории часто не хватает.
О единстве культуры

Из сказанного вытекает ответ на важный вопрос, нужна ли России модернизация.

От сторонников российской самобытности можно часто услышать, что западное воздействие губительно для России, что нужно изолироваться от него, что Россия может жить только как крепость. Это неверно. Страной-крепостью по собственной воле в течение столетий была Япония до «вхождения в европейский концерт» во второй половине XIX века. Во второй половине ХХ века, особенно после падения СССР, такой крепостью вынужденно стала Куба. И что это им дало? После победы во Второй мировой войне мы жили за т.н. «железным занавесом». Ясно, что он имел в первую очередь военное значение (это значение и сегодня сохраняют визовые барьеры с Западом) и что «занавес» был воздвигнут в большей степени по инициативе западной, а не нашей стороны. Но что это нам дало? Мы не смогли — ни как элита (интеллигенция), ни как народ — разобраться интеллектуально с западной пропагандой, стать умнее её. В результате она стала средством внешнего управления нами, властью над нами на смене поколений.

Как ветви, выросшие из одного корня, мы генетически совместимы с Западом. То есть изобретённые им «вещи деятельности» (организованности) могут жить и у нас. Равно как и наоборот. Другое дело, что функция, назначение, смысл их, а значит, и способ существования будут меняться в зависимости от целого, от системного контекста. Отдельные «орудия» заимствуют у Запада и совершенно неевропейские цивилизации: огнестрельное оружие, промышленное производство или капиталистическую эксплуатацию труда.

Запад уверен, что таким образом сами эти цивилизации «перерождаются» на западный манер. Эта самоуверенность — не более чем элемент пропаганды. В действительности Запад убеждён в своём превосходстве, его позиция в отношении незападных народов откровенно расистская, что тщательно и системно скрывается.

Характерно, что сторонники отказа от обмена и коммуникации (в пределе — и от торговли) никогда не обсуждают вопрос, с какого момента, когда именно нужно «запереться». И что делать с уже заимствованными «вирусами» западной культуры: знаниями, нормами и образцами, — насколько надо вернуться назад. А это, в общем-то, невозможно, как и «родиться назад». Мышление, история не движутся вспять, они необратимы, каждый акт мышления перестраивает всё мышление, каждое историческое событие перестраивает всю историю. Поняв что-то и осознав, мы уже не можем этого «забыть». Забвение, отказ от пройденного означают не возврат, а смерть, исчезновение.

Такая «славянофильская» и «евразийская» точка зрения неверна уже хотя бы потому, что все продукты европейской цивилизации принципиально универсальны — как военное применение пороха. Можно, конечно, не употреблять «из самобытности», но тогда нас (и любого другого) ждёт судьба японских самураев в столкновении с ружьями. А может, надо ещё что-то воспринять «до комплекта» и только потом запереться? Кто будет это определять и как?

Европейская цивилизация живёт в процессах непрерывного обмена и коммуникации, в которых и распространяются все результаты её развития. Иначе процессы её развития предполагают такое распространение и обмен в качестве необходимых механизмов. Государства обмениваются товарами и людьми, воюют и торгуют. Культура, философия, наука имеют лишь самые общие национальные формы присвоения и являются потенциально общими для всех носителей европейской цивилизации.

Так что модернизация — это исторический процесс конкуренции за опережающее присвоение (реализацию) достижений цивилизационного развития и управление развитием, имеющий характер стратегической игры.

В её рамках нет выбора: свою культуру необходимо мыслить как общецивилизационную, а её, в свою очередь, как свою. Ничто, кроме мифологии, не мешает делать это критически. Так, западная русофобия никак не останавливает Запад в его интенсивном и непрерывном исследовании, осмыслении, заимствовании и даже возвеличивании нашей культуры.

В пятисотлетней истории современного русского государства не было моментов, когда бы активная модернизационная позиция государства (государя) не совпадала бы с подъёмом империи и укреплением власти, а отказ от модернизации и установка на консервацию достигнутого не приводили бы к проигрышу империи в борьбе за существование и кризису самой власти и государства.

Христианство было воспринято русской цивилизацией в момент её рождения. Следующей революцией европейской цивилизации после христианства, продолжающей европейское развитие, стало появление науки Нового времени и новой инженерии. Поэтому XVIII век стал для России периодом рецепции этой революции, появления русской науки и техники, на эту цель направлены были модернизации Петра Великого и Екатерины Великой. Отсюда — Ломоносов, Академия наук, Московский университет.

Ломоносов (ученик Христиана Вольфа) утвердил важнейший принцип, заключающийся в том, что наша земля может рождать «собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов». Что мы можем и должны рассматривать науку как собственное дело, а не заимствование. Что обучение на Западе никак этому не противоречит, поскольку западная наука должна рассматриваться как наша собственная, и наоборот. После революции и войн этот принцип пришлось вспоминать заново. Пётр Капица (ученик Эрнеста Резерфорда) писал об этом Сталину в 1946 году и получил заинтересованный отклик именно на эту тему.
Глава 4. Вызов нам

Кто бы и как бы ни относился к революции 1991 года, падению строя и распаду СССР, главный исторический факт состоит в том, что осуществили это дело предатели, члены самой правящей элиты. Никаких «низов, которые не хотят», и «верхов, которые не могут», не было, была имитация того и другого. Был умело создан резко возросший дефицит потребления, приуроченный к нужному моменту. Члены партии власти предали и дело партии, и собственную страну и осуществили радикальную десуверенизацию собственного государства.

Чего мы можем ожидать от них, оставшихся во власти, и от призванных ими людей, внезапно разбогатевших на разделе общенародной собственности? На кого они будут работать (и работают)? Какой морали мы ждём от них? Какого государства? О ком они будут заботиться? Ведь это они выдвинули лозунг «Теперь каждый за себя». Никакой другой исторической политической позиции у «партии Семьи» нет и взяться неоткуда.

Предательство властной элиты в 1991-м — отнюдь не первое в нашей новейшей истории. Собственно, то же самое произошло в феврале 1917 года, когда Николая II генералы в сговоре с депутатами Думы и крупным капиталом уговорили, вынудили отречься от престола, после чего немедленно арестовали. Никаких насущных проблем, стоявших перед страной — окончание войны, прежде всего, — этот переворот не решил. Но он лишил страну власти и государства. Дальнейшая история показала, что такое предательство смывается только кровью — кто бы ни победил в гражданской войне. Чем смыть нынешнее предательство?

Мясорубка ХХ века, через которую прошла Россия и в которой она трижды должна была погибнуть (в 1918-м, 1941-м и 1991-м), лишила нас гигантского слоя людей, хранящих историческую память страны в истории своих семей. Аристократия покинула нас в Гражданскую (убита, эмигрировала). Люди, просто знающие две России, полегли на полях Великой Отечественной. Носители советского проекта были деморализованы в 90-е, опустились, многие умерли, погибли. Всех, конечно, не перебили. Но значение действительного исторического знания (при дефиците памяти), являющегося нашим собственным анализом собственного исторического опыта, рефлексией (т.е. анализом собственных деятельности и мышления), в этих условиях неимоверно возрастает. Атака на нашу историю уже началась, давление будет усиливаться. Нас заставят отказаться от всех исторических оснований самоидентификации, в том числе от Победы в Великой Отечественной войне.

В войне можно победить. Отставание в науке, технике и технологиях можно преодолеть, даже стартуя в невыгодных условиях. Это убедительно показывает ХХ век в России. Необходимые потребительские блага можно обеспечить: чем сегодня айпады принципиально отличаются от джинсов 80-х? Дело, однако, в том, чтобы действительно ставить серьёзные задачи, а не производить имитацию деятельности. Как любое историческое усилие, эти задачи требуют политической воли. Кто её проявит? Кто поставит эти цели? Предатели, а также люди, поверившие, что их отцы и деды — преступники, ни ставить, ни решать подобных задач не могут и не будут. Потерянные поколения на это не способны.

Нам не обойтись без поколения, знающего правду. Если власть не воспроизводится внутри политики, нужно обращаться к более широкому контуру социокультурного воспроизводства деятельности. В этом отношении образование и культурная политика становятся для нас едва ли не высшими приоритетами государственной политики. Причём в первую очередь в отношении их суверенного содержания, а не стандартов рынка труда. Этот цикл занимает минимум двадцать лет. И все эти годы надо как-то продержаться на «аварийном» режиме власти и управления. Римская демократия в таких случаях назначала диктатора.

Как бы мы ни соблазнялись чужой заграничной жизнью со всеми её действительными и мнимыми богатствами, мы должны понять, что, подражая поведению малознакомых людей, мы не получим ни действительных богатств, ни преимуществ, ни судьбы этих людей. За своё придётся поработать, своё придётся отстаивать, обыгрывать «добрых советчиков», что им понравиться никак не может. И делать нужно будет то, что мы лучше умеем, а не что предлагают. Поскольку получить чужую жизнь «взаймы» на самом деле могут только немногие предатели.

[Odnako.org]

Религиозное и геополитическое противостояние

Противостояние светской веры в демократию светской вере в коммунизм, которое «как бы» завершилось, лишь внешне похоже на идеологическое противостояние «нацизм — большевизм», сопровождавшее Великую Отечественную войну. События первого года войны показывают: в глазах многих советских людей нацизм не был лишён бытового и идейного обаяния. Однако он никак не может быть поставлен в один ряд с двумя вариантами универсальной религии человекобожия — либерализмом и коммунизмом.

Если у нацизма и есть философское основание, что-то, что попало в эклектичный нацистский миф из философии жизни, то это скорее возврат в домонотеистический период философии. Жизнь как самосущее произвела человека, который точно не является её конечной целью. Жизнь в своём космическом и историческом стремлении ведёт от человека к Сверхчеловеку, который, впрочем, понимается вполне посюсторонне. Он не Бог — ни в явной, ни в скрытой форме. Философия жизни фиксирует «смерть Бога» как факт разложения европейского религиозного сознания, но не предлагает спасения в рамках новой религии «без Бога». Эти взгляды не смогли стать универсальной догматикой светской веры, предлагаемой любому человеку планеты Земля в отличие от коммунизма и либерализма.

Фашизм как таковой — без идеологии нацизма, которой он пользовался в случае гитлеровской Германии, — есть лишь доведённая до исторического предела практика укрепления власти национального государства и его противопоставления интернациональному империализму — неважно коммунистическому или либеральному. Фашизм есть национализм. Фашизм есть также утопическая идея и попытка построить империю по принципу национального государства, в этом своём имперском приложении он становится нацизмом. Нацизм есть расизм.

В этом отношении все государства континентальной Западной Европы, после Первой мировой войны утратившие исторический имперский статус, тяготели к фашисткой форме организации власти, которая в том числе обещала решение конфликта труда и капитала. Именно поэтому гитлеровская Германия в той или иной форме смогла взять в свои руки в борьбе с США, СССР и Великобританией, сохранившимися империями, ресурсы всех стран континентальной Западной Европы, в том числе и «нейтральных». Именно поэтому таким лёгким оказалось завоевание других европейских стран или военный союз с ними. Вся континентальная Западная Европа воевала с нами как непосредственно участвуя в военном противостоянии, так и передавая Гитлеру необходимые ресурсы.

Наша война с гитлеровской Германией в первую очередь была войной многонационального русского народа Советской империи России, других народов Восточной Европы с немецким национальным государством, его народом и стоящей за ними Западной Европой, а не войной коммунистов против нацистов. Представить Великую Отечественную войну как борьбу коммунистической и нацистской идеологий стремятся, прежде всего, англо-саксонские ревизионисты историки, так как в соответствии со своими геополитическими целями США и Великобритания намеревались использовать Гитлера для уничтожения СССР — России, хотя и не собирались отдавать ему Европу и допускать создания германской империи.

Бескровная победа США над СССР, приведшая к его демонтажу и беспрецедентному разграблению за счёт декапитализации реальных советских активов (для мнимой экономики США это было принципиально), дала возможность американской пирамиде (и участвующей в ней Западной Европе) продержаться ещё как минимум десятилетие. Нет никаких оснований считать, что цели такого демонтажа и грабежа сняты с повестки дня и не распространяются на Российскую Федерацию, Украину и Белоруссию в их сегодняшних границах.

Целью мировой войны, начатой в 1914 году и продолжающейся попеременно то в горячей, то в холодной фазах, является окончательное решение русского вопроса и уничтожение русского исторически преемственного государства как цивилизационной, политической и географической реальности. Разумеется, лучше всего достичь этого усилиями самих русских. Поэтому окончание собственно религиозного противостояния (и краткосрочное «принятие» восточной стороной веры западных «победителей») вовсе не означает окончательной победы Запада над нами в исходном, базовом, историческом, геополитическом противостоянии. Тем более что в исторической перспективе либеральная и коммунистическая вера показали свою практическую конвергенцию и потерю антагонизма, оказавшись тождественными в догматических основаниях: человеку должна быть обеспечена полная свобода, он сам является божеством и может создавать себя сам, государство должно исчезнуть, должно быть достигнуто изобилие и полностью удовлетворены любые потребности.
На последнем рубеже

Почему не распалась Россия — Российская Федерация? Почему также не распалась пока Украина, хотя она гораздо ближе к этой грани? Почему Белоруссию устраивает диктатура? Ведь целью импорта демократизации было создание множества самовольных субъектов, конкуренция между которыми и должна была привести к окончательному демонтажу российской и украинской государственности.

Причины делятся на две группы.

С одной стороны, народ (именно народ, а не «население») сменил веру лишь условно, в рамках краха светской веры как таковой. Вера в демократию у нас имеет крайне условный, имитационный и компенсаторный характер, её пик пройден — он, собственно, пришёлся на перестройку и начало 90-х годов. Именно на осознании этого реального исторического факта строится сейчас внутренняя политика российской власти. Украине ещё только предстоит осознать последствия демократизации, которая не остановилась на рубеже веков, а продолжилась революцией 2004 года, поглотившей остатки советской государственности, унаследованной от СССР и УССР.

В России власть и государство имитируют демократию с согласия народа для временной передышки в противостоянии с Западом. Однако стратегической перспективы «управляемая демократия» как институт не имеет, поскольку мы всё равно подлежим «демократическому демонтажу» и никакого другого применения эти инструменты не имеют. В управляемую демократию как высшее достижение цивилизации, признаваемое Западом, не верит не только русский народ. В неё не верит и так называемая элита, новые богатые, которые не готовы передать публичные функции власти и полномочия «профессиональным политикам», которым «доверяло» бы население. Новые богатые сами лезут во власть, не полагаясь друг на друга, стремясь самостоятельно обслуживать свою долю в приватизации, лично обладать престижем власти и влияния, иметь особую защиту и реальные права. Их самая высокая социально-политическая мечта — быть «меншиковыми» при императоре. Скрывать и прятать своё богатство они не готовы и не хотят.

Наше будущее заключено в отказе от механизмов светской веры как таковых, от управляемой всеобщей демократии. Оно в возвращении к исходным принципам христианской цивилизации — и в мистическом, метафизическом плане (для этого у нас есть христианская ортодоксия), и в рациональном, онтологическом плане, в плане продолжения всех линий русской философии, всех оснований исторической жизни нашего государства, всей практики русской власти.

С другой стороны, хозяйственный и экономический разгром России в ходе революции 1985–1999 годов не смог сломать несколько единых инфраструктур, ставших материальным скелетом сохраняющегося российского государства. Это газодобывающие и газотранспортные мощности, система электроснабжения, железные дороги, космический ядерный щит со всем, что его обеспечивает. Это также реальный исторический факт. Опять-таки ничто не гарантирует сохранения этого положения в будущем, так как противник не прекращает поиска «слабых мест» в этих инфраструктурах и цели его не изменились.

В итоге мы находимся теперь в очень тяжёлом положении, напоминающем 1942 год: Москву враг не взял, но продвинулся далеко вглубь страны и угрожает жизненно важным её «органам».
Глава 5. Наш вызов

СССР построил общество фактического равенства, навязав его в качестве образца всем остальным государствам европейской цивилизации. Мы обладаем опытом современного городского коммунализма, далеко опережающим Запад. Ничего, кроме известного нам равенства и фактического бесклассового общества, за лозунгами демократии и прав человека в позитивном плане не стоит. Именно такое общество и было построено в СССР.

От реального развитого социализма СССР западный городской коммунализм отделял себя, прежде всего, утопией изобилия. Именно эта фантазия довольства и достатка (и «подпирающее» её потребительское общество) стали основным нашим соблазном, подталкивающим к разрушению собственного государства. Именно этот соблазн примирял с мыслью о допустимости немногочисленных личных сверхбогатств при выполнении принципов бесклассового, эгалитарного устройства общества в целом — также построенного и на Западе, хотя и в «догоняющем» режиме.

Однако богатство народа в целом охраняется только его государством. Наше государство не могло позволить себе изобилия. Исторические причины этого очевидны и хорошо известны. Но без суверенного государства мы от неизобильного скромного достатка перейдём уже к нищете по типу Африки, Азии, Латинской Америки. Утопия изобилия должна быть разоблачена.

Светская вера как искусственная конструкция имеет короткую историческую жизнь в отличие от «естественного язычества». Идолы демократии и прав человека разделят судьбу идолов коммунизма в самом недалёком будущем. А вот реальность бесклассового эгалитарного городского коммунализма, где единственным образующим социальную структуру процессом является распределение, останется.

Светская вера представляет собой этап социального проекта, когда все имеющие власть (т.е. собственно т.н. «элита») верят в то же, во что и все остальные. И веру эту продвигают. Их программу в этот период можно охарактеризовать как честную и публичную. Далее светская вера деградирует и распадается на идеологию и утопию (Карл Мангейм, 1929), то есть на социальное знание обладающих властью, как эту власть удерживать, и на утопическую веру всех остальных, обучающую подчиняться. Программу власти на этом втором этапе можно охарактеризовать как прагматичную, опирающуюся на рекламу и пропаганду утопии. На третьем этапе массы утрачивают утопическое доверие и власть рушится. Динамику третьего этапа мы хорошо себе представляем на собственном опыте.

Идеология конца истории по Фукуяме требует прекратить всякое развитие государства. Управляемая всеобщая демократия считается окончательной формой и устройством власти. Власть по своей сути может принадлежать лишь немногим. Альтернатива — это анархия. Поэтому при всеобщей демократии люди отказываются от собственного участия во власти в пользу единиц (один к миллиону по порядку величины), которые не несут никакой ответственности за последствия своих действий ни явно, ни тайно. Вряд ли такая конструкция является исторически устойчивой. Однако её предлагается считать окончательной.

Эгалитарное бесклассовое общество в принципе является кризисным в отношении власти. Все отработанные в истории европейской цивилизации конструкции государств как систем воспроизводства и нормировки власти опирались на сословно или классово структурированный социум. Так что проектирование государства — это не интеллектуальная блажь, а насущная историческая необходимость, стоящая перед всеми членами европейского цивилизационного сообщества. Эгалитаризм снимает всякие рамки и ограничения с конфликтов, делая их основной клеткой социальной реальности. Всеобщее равенство есть одновременно и всеобщий конфликт. Он не может быть разрешён представителями — только самими участниками. Поэтому кризис власти коснётся не только нас, чему весьма будет способствовать стремительное истощение ресурсов «изобилия». И практически все реальные государства нужно будет перепроектировать.

Проектируя новое государство, придётся кардинально отказаться от использования любой светской веры. В принципе каждый гражданин такого государства должен иметь действительное социальное знание, позволяющее ориентироваться в социуме и стремиться к предсказуемому социальному положению. То есть необходимо расширить «регион» социального знания далеко за пределы элиты и, соответственно, выйти за рамки такого вида действительного социального знания, как идеология. Собственно, никакой элиты — тех, кто знает нечто существенное о власти, чего не знают другие, — остаться вообще не должно. По существу, элита — это пережиток закрытых классовых и сословных обществ, остаточное явление закрытого «правящего класса». Социальная тайна должна быть изгнана из жизни государства. Власть как функция должна быть жёстко отделена от всевозможных управленческих нагрузок, не подменяться и маскироваться ими, освобождаться ими от ответственности. Управлять должен иметь возможность каждый, опираясь на ограниченную им самим ответственность, соразмерно ей получая доступ к возможностям управления. Власть же предполагает неограниченную ответственность. Поэтому властвовать смогут только те, чья ответственность не ограничена и гарантирована их собственной жизнью. Такое государство должно консолидироваться не условным единством мнения, на котором строятся все представительные демократии, а единством социального знания, общего для всех социальных статусов.

Становясь на предлагаемый путь, нам вовсе не нужно забираться в интеллектуальные дебри. Начать надо с простого: перестать слушать враньё, как бы оно ни было соблазнительно и приятно. А для этого надо перестать врать самим, забалтывать очевидные факты и думать, что можно обманывать всех сколько-нибудь продолжительное время.

Если мы хотим выжить, то нам нужно стать не только храбрыми, что мы умеем и что мы не единожды в мировой истории доказывали. Нам нужно стать умным, мыслящим народом, как сказал бы Хайдеггер. Не умом элиты, которой узурпировано право судить, что хорошо, что плохо, а общим имперским умом, который ясно видит наши собственные проблемы и возможности, врагов и союзников. Не коротким умом, ограниченным выгодой момента, а длительным, много превышающим жизнь одного поколения. Наш ум должен быть смелым. Без суверенного русского мировоззрения мы будем обречены уйти с площадки европейской цивилизации.
Проектировать новую государственность

Рефлексия, анализ собственного исторического опыта нужны не для «покаяния», а для продолжения процесса проектирования нашей государственности. Нам представляется ошибочным искать четвёртую теорию общественного устройства, признавая первыми тремя коммунизм, либерализм и нацизм-фашизм (мы уже отметили выше, что нацизм-фашизм вообще не тянет на универсальную светскую веру, будучи лишь гипостазированной социальной практикой национального государства, национализмом — расизмом).

Да, если подталкивать Россию и к становлению национального государства, и к суверенитету, то мы придём к фашизму. А национальное государство Россия без суверенитета просто не будет существовать в сегодняшних географических масштабах. Коммунизм и либерализм — это не теории, а светские религиозные доктрины. В качестве таковых они действительно могут быть основами цивилизационной конструкции империй, однако между ними вовсе нет той онтологической разницы, которую им приписывают их правоверные адепты. И та и другая доктрина — это вера человекобожия, адаптированная к своей ресурсной схеме. Либерализм опирается на ограбление мира в пользу «золотого миллиарда», а коммунизм исходил из внутренних ресурсов одного, пусть и большого государства.

При философской разработке нового социума нужны другие ориентиры. Будет ли онтологическое основание нового государственного устройства опираться на веру в единого Бога? Спаситель этот Бог или нет? Может ли человек идти к Богу путём, имеющим цивилизационную размерность? Является ли материалом государственного организма сообщество политических животных, человек в его цивилизационном и эволюционном надживотном статусе или постчеловеческая субъективность, для которой человек — пройденный эволюционный этап, прошлое или другая, боковая, ветвь развития? Даже если последний вариант кажется отталкивающим, это вовсе не значит, что мы ему неосознанно не следуем.

Для проектирования новой государственности недостаточно идеологии нового типа — критической, развиваемой и нестатично-религиозной. Нужны ещё собственно политические механизмы осуществления проектирования государства, принуждения к проектированию. Политическое проектирование нельзя путать с проектированием хозяйственным, экономическим, хотя последнее становится неизбежным следствием и составной частью первого.

Политическое проектирование не может не быть состязательным, конфликтным процессом, однако эта конфликтность не имеет ничего общего с конфликтностью эгоистических интересов при управляемой демократии, обслуживающей управление обществом со стороны капитала.

Сегодняшнее временное, компромиссное, олигархическое и формально демократическое правление никаким проектированием заниматься не может и не будет. Это не его историческая роль.

Никак формально не представленная в системе власти, но реально существующая партия Путина (группа власти Путина) одержала победу над точно так же формально не представленной, но абсолютно реальной партией семьи бывшего президента Ельцина, не дав последней выдвинуть Медведева на пост президента страны на второй срок. Других реальных политических партий у нас нет. Политэкономические цели правления пока не изменились — это продолжение приватизации.

Партия Путина придерживается курса на политический суверенитет (неизбежно неполноценный из-за отсутствия установки на суверенитет экономический и культурный) и социальную стабильность. Ельцинские либералы готовы вернуть в полном объёме внешнее американское управление, готовы обострять социальный конфликт и дробить страну. Однако и те и другие мыслят себя, прежде всего, крупными собственниками в глобальной (значит, пока американской) экономике. Поэтому существующее правление остается всё ещё нелегитимным, хотя и легальным.

Не стоит полагаться на высокий рейтинг Путина и партии власти.

Дело в том, что существующее правление не в состоянии строить и ту управляемую демократию, которую провозгласило. Ведь эта техническая демократия предполагает расположение всего крупного капитала за политической сценой. На сцену при этом выпускаются профессиональные политики с искусственной, специально сформированной биографией. Именно им должно быть адресовано избирательное доверие. Наша же имущественная элита — что путинская, что ельцинская, что «нейтральная» — сама стремится разместиться на должностях публичной власти. Она мотивирована не только недоверием друг к другу и к «слишком сложным» механизмам раздела государственных ресурсов, но хотела бы публично демонстрировать своё богатство и власть. Можно сказать, что идеалом нашей имущественной элиты является Меншиков. Такая политическая конструкция вдвойне нестабильна. Люди голосуют за богатых чиновников, потому что больше не за кого, но это не значит, что они будут их поддерживать и защищать в ситуации кризиса власти.

Подлинно легитимным — неважно, через форму управляемой демократии или без неё — станет лишь то правление, которое сможет поставить перед нашими постсоветскими странами и их союзом исторические цели выживания. Трудно представить себе подобную работу без многократного и качественного роста управленческой мощности наших государств: Российской Федерации, Украины, Белоруссии, Казахстана. Усиление этой мощности — прикладная задача политического проектирования.

Нужно трезво оценивать глубину «проникновения противника» на нашу территорию в прямом и переносном смысле. Сформировано множество прямых угроз и неотложных состояний, многие распределены во времени, и их пики ещё не пройдены — например, последствия разгрома образования и появление потерянных поколений, деградации технологических инфраструктур. Так что тактика, сиюминутность действий ничуть не менее важна в нашей ситуации, нежели стратегия.

Нельзя, ссылаясь на неясность стратегии и процесс её якобы продолжающейся «разработки», уступать шаг за шагом, одну ситуацию за другой. Любой проигранный эпизод может стать критическим и привести к потере государства. Глядя правде в глаза, надо учитывать и высокую вероятность войны, либо непосредственно против нас, либо в зоне наших жизненно важных интересов. Бой придётся вести, из него нельзя уйти в отпуск. Надо наконец-то вернуться к труду из состояния бездеятельного общества.

Если мы хотим правильно пройти (т.е. использовать) текущий глобальный кризис, который характеризуют как финансовый или экономический, но мы видим в нём черты более глубокого цивилизационного и религиозного кризиса, нам равным образом нужны и тактика, и стратегия. Мы равным образом должны уметь твёрдой рукой вести корабль сквозь бурю в условиях некомплекта команды и многочисленных пробоин в корпусе судна и при этом знать, куда, собственно, движемся. И не надо уповать на «планы», идолы стабильности и порядка. Иметь дело приходится с постоянно меняющейся ситуацией, с игровыми «многоходовками». Адекватной формой организации в этом случае могут быть только цели, целые кортежи, комплексы и даже системы целей.

Наше преимущество: мы были в будущем

Нужно помнить о нашем главном преимуществе: мы уже прошли то минное поле, на которое только вступают (готовятся вступить) США и Западная Европа.

Утратив противника в лице СССР, они сейчас демонтируют весь аппарат «социального прогресса», который был необходим в ситуации религиозного противостояния, демонтируют социализм, поскольку финансовых средств обеспечивать социалистические институты общества вместе с аппетитами капиталистических нет возможности: глобальная долговая модель капитализма в кризисе. В то же время население этих стран как раз созрело для расширения социалистических (коммунистических) прав и свобод, прав и свобод не «от», а «для». При этом интеллектуальных инструментов для анализа реальной истории и текущей ситуации нет. Ничего, кроме тайного возвращения к марксизму, после Фукуямы «там» не появится. Нет исторического опыта, нечего рефлектировать.

И вера «сильна как никогда» — перед крушением. Демонтаж Великобритании — дело запланированного будущего, Шотландия к нему активно готовится. И демонтаж США — дело логичное, если существенно упадёт жизненный уровень населения. А ничего другого быть не может, если заставить США по итогам глобального финансового кризиса платить по долгам или хотя бы для прекращения роста безнадёжного долга добиться «честного» банкротства. Но даже и без банкротства само прекращение притока заимствований критично для государственной устойчивости США.

«Голос России из Москвы» должен был бы каждый день объяснять эту механику американскому населению на доходчивом английском языке в не очень длинных словах и предложениях. Пора уже нам перестать стесняться в выражениях. Нам нужна не только контрпропаганда (т.е. защита «своих» от «их» влияния), но и собственная встречная пропаганда, у нас есть все основания для её развертывания.

Мировая буржуазная революция вступила в стадию завершения, за ней последует мировая социалистическая контрреволюция. Вопрос только в том, будет ли она сопровождаться Третьей мировой, ядерной войной. Ведь государств — носителей цивилизаций и базовых религий никто пока не отменял. Сегодня границы континентов практически совпадают с границами «внутренних пространств» империй, а уже не просто колоний (в которых основной цивилизационный порядок метрополии не воспроизводится). Таковы США, ЕС, РФ+Украина+Белоруссия+Казахстан, Китай, Индия. Это сулит новые имперские войны и противостояния.
К живому мышлению и подлинной вере

Кризис западного религиозного сознания подходит к своему историческому концу. Путь был долог: раскол с ортодоксией — православием, включение в борьбу за светскую власть, идеологизация (Молот ведьм), прозелитизм и миссионерство, инквизиция и Реформация (включая появление не только немецких протестантов, но и англиканской церкви, а также выезд в Новый Свет многочисленных сект), «потеря» науки, провал цивилизационного проекта «университета» и замена его проектом «энциклопедии», появление светских религий, оформление и противостояние трёх главных светских религий — коммунизма, нацизма и либерализма. Именно этот путь Фукуяма попытался назвать концом истории — победой либерализма. Однако, одолев другие светские религии, либерализм угасает и сам. Оставшись без противника, он утратил механизмы воспроизводства. Это — исторический конец западной ветви цивилизации и её религии (предсказанный «закат Европы»).

Такая победа для светской религии (над другими светскими религиями) не может не быть пирровой. Нас ждёт мир, где социальный порядок будет учреждаться без организации массовой светской веры в него. Вернётся право силы. А ведь именно эта вера создавала у западного человека иллюзию его собственного участия в создании и поддержании порядка. Лишённый иллюзии, поставленный в условия внешней необходимости социальной организации, западный человек будет воспринимать эти социальные обстоятельства как насилие над его индивидуальной волей, как «тоталитаризм». И в этом смысле «тоталитаризм» неизбежен для западной ветви европейской цивилизации, какой бы ни была конкретная конструкция государства и власти.

Такой тоталитаризм сам уже стал обоснованием систем насилия, которые далеко превзойдут по мощности и жестокости «ужасы» сталинских репрессий. То, что сделали с Ираком и Югославией, что делают сейчас с арабским Востоком, — всего лишь проба пера в новом цивилизационном жанре. Разница с нами пока в одном: столетиями Запад упражняется в насилии над другими, а мы — над самими собой. Но и Запад вот-вот выйдет к пределам внешнего насилия и вынужден будет заняться самим собой, собственной социальной структурой.

У Третьей мировой войны будет новое, «человеческое» лицо, её запрещено будет ненавидеть и осуждать. Она будет цивилизованным мероприятием Запада во имя всеобщей демократии во всём мире. Будет всеобъемлющее, «мирное», повседневное насилие, основанное на тотальном знаковом (прежде всего, финансовом, имущественном, пространственном и идентификационном) контроле над каждым индивидом. Такова плата истории за принятие идеи негативной, релятивистской, относительной свободы, равной свободы индивидов друг от друга как базовой для построения социума.

Действительная, полная, позитивная свобода, свобода «для», а не «от» возможна только в отношениях человека и Бога. Бог предоставил человеку свободу воли и никак её не ограничил. Человек же и не может, и не должен ограничивать свободу Бога, так как Бог есть источник его, человека, существования.

После падения последней — либеральной — светской веры нужно искать не «четвёртую», ещё «неведомую», а быть готовым бороться за своё выживание в новом мире без социальной веры. Чем быстрее мы откажемся от попыток залатать брешь в идеологии коммунизма противостоящей ей, но также умирающей идеологией либерализма, тем больше у нас шансов для жизнеспособного самоопределения и продолжения своей истории. Мы должны вернуться от идеологии и светской веры к мышлению, причём мышлению, так или иначе включающему всё население. Назовём это русским здравым смыслом или русским умом. Мы должны стать мыслящим народом.

С другой стороны, важно вернуться к основаниям христианства — действительной, а не светской веры — и начать заново осмыслять весь философский, богословский, научный, методологический потенциал европейской истории, и в особенности её восточной ветви, Восточного Рима. Эта подлинная религиозность (цивилизованность) в рефлексивной, осознаваемой и критической форме полноты пройденного пути — то есть собственно в форме веры как таковой — возможно (и скорее всего), будет уделом немногих (так было всегда), но это вовсе не означает создания касты или сословия. Это добровольный выбор открытого для всех пути.

Восстановление статуса подлинной религии и веры будет атаковано умирающим либерализмом — будут атаковать, как сейчас атакуют ислам, навесив на нас ярлык православного фундаментализма. При этом мы должны избежать ошибки, к которой нас будут подталкивать, и пытаться подрядить церковь на задачу воспроизводства государственной власти. Это власть и государство должны обеспечивать условия свободного воспроизводства церкви и защиты веры. Сами же власть и государство должны учреждаться и воспроизводиться на базе мышления, осмысленной и принятой пройденной истории (и значит, адекватно материалу и его организованностям), а не через светские религии — идеологии ХХ века.

Самое нелепое — отвергать такую власть и государство, такой социальный порядок, как насилие и тоталитаризм. Нам нужно добиться от граждан понимания (как базы и первой действительности мышления) такого государства, порядка и власти. В советском периоде истории России эта задача решена не была (во всяком случае, до конца) — иначе советский проект не был бы так оболган нашими врагами (что нормально) и поруган нами самими, пусть и с их вражеской подачи.

Интеллигенция, претендующая на «разум народа» и заменяющая у нас исторически отсутствующее общество по понятию, не выработала критического осмысления нашей истории, включая советский проект. Скорее она исполнила роль «светского клира», служителей социального культа. При этом она оказалась во власти западного кризисного религиозного сознания, находящегося «в пятой фазе» распада — в колебании между коммунизмом и либерализмом с отдельным отростком в виде нацизма. В то время как задача западной ветви европейской цивилизации, хорошо сформулированная ещё Наполеоном, величайшим модернизатором Западной Европы («загнать северных варваров в их льды»), состоит вовсе не в уничтожении коммунистической веры, а в уничтожении русского государства. А якобы уничтоженная коммунистическая-социалистическая вера, которая благополучно присутствует в той же Западной Европе в виде утопических требований привыкших к социалистическим потребительским благам граждан «стран-победителей», хорошо микшируется с верой либерально-демократической. Поэтому наша интеллигенция подлежит перевоспитанию и переобучению в начальных классах европейской школы мысли в первую очередь.

Мы должны ясно понять, что наш собственный европейский цивилизационный базис более ортодоксален и одновременно в плане исторического опыта более развит, чем западный. Нужно ещё ответить на вопрос (нужно, прежде всего, самим западникам, но и нам не помешает), чем потерпевший крушение Западный Рим заплатил в своей собственной истории за свой реванш и крушение Восточной Римской империи, за сдвиг её геополитической базы «во льды». Ведь государство, существующее ради индивидуального эгоизма его членов — граждан, враждебных друг другу, — само не может иметь никакой позитивной основы и быть чем-то иным, нежели сверхиндивидом с обращённым за свои пределы сверхэгоизмом. Недостаточно лишь регулировать конфликты индивидов друг с другом. Так, идея освоения и обустройства мира превращается в идею его завоевания и ограбления. Ссудный процент и промышленная эксплуатация труда радикально усиливают возможности коллективного эгоизма такого государства.

Западный Рим в отличие от Восточного христианскую революцию мышления не принял, а пытался всячески от неё избавиться, вернувшись к принципам цивилизационного устройства дохристианского и «единого» Рима. История западно-римской ветви европейской цивилизации — это история антихристианской контрреволюции. Будучи лидерской верой монотеизма, подлинное христианство — православие — способно к консенсусу с другими монотеистическими вероисповеданиями относительно устройства защищающего их всех государства.

Россия — исторический пример такого государства. Государство, защищающее православную общину, способно вместе с тем защищать общину и мусульманскую, и иудейскую. Такое государство нельзя считать а-клерикальным или тем более антиклерикальным. Не будет оно и собственно православным. Государство Российской империи, защищающее православную общину и Церковь, исторически стало домом и для других религиозных общин, не создавая конфликта между ними. Это наше историческое достояние. Истинное христианство не принуждает к своей вере и не пропагандирует её. Война с исламом может быть только католической или сектантской идеей. Общие ценности вероисповеданий Книги являются содержанием Ветхого Завета, то есть Законов, то есть Государства.
Глава 6. Наш шанс

В 2010 году США потратили на вооружение чуть менее 0,7 трлн долларов из 1,6 трлн, которые потратил мир в целом. Это без всякого НАТО. Номер второй по военным расходам, Китай, отстаёт более чем в четыре раза. А ведь Китай — единственная, кроме США, страна, обладающая суверенитетом. США нарастили расходы на военные цели за период с 2001 по 2009 год более чем на 80% — на фоне растущего неотдаваемого долга (разумеется, никто ничего отдавать не собирается).

Такой стремительный процесс вооружения свидетельствует о подготовке к мировой войне. А также о том, что концепция мирового господства уже без всякого теневого управления, финансового или идеологического, вошла в стадию реализации. Единственному сверхгосударству должны противостоять откалиброванные моноэтнические самоуправления, небольшого размера страны, заведомо неспособные противостоять его сверхмощи. Их вооружение должно быть достаточно только для конфликтов друг с другом. В «контуре управления» может на какой-то период остаться Евросоюз, фактически являющийся доминионом США, привилегированной колонией. Но и это не навсегда. Рано или поздно США заставят Старую Европу впустить всех желающих иммигрантов из Африки и Азии с целью строгого соблюдения прав человека и демократических ценностей — и с «евросоциализмом» придётся распрощаться.

Те, кто не впишется в такую модель, должны стать территорией гуманитарной катастрофы. «Нормальность», цивилизационная приемлемость существования таких территорий в континентальных масштабах отрабатывается на Африке и исламском поясе. Уровень жизни американцев упадёт в результате свёртывания современной финансовой системы мира. Усилить давление на своих граждан и призвать их к порядку в этой ситуации можно, только если уровень жизни (потребления) всего мира упадёт радикально ниже.

Существование даже современной несуверенной, но сытой по африканским меркам России в такой картине ближайшего будущего не предусмотрено. Собственно, это не новость: хорошо известная идеологема «золотого миллиарда» подразумевает вовсе не союз государств, а элиту нового мира в «штучном» выражении суммы индивидов — заботься о себе, а не о стране. Действительно, должен настать конец истории, но только не «естественный», как это представляет Фукуяма, а искусственный. История всех народов и государств с их достижениями должна быть стёрта как реальность.

Наша очередь на демонтаж — сразу вслед за арабами, которые ранней весной 2011 года организованно и синхронно «устали» от своих государств. Это очень существенно. Времени у США осталось не так много. С Китаем будут разбираться уже после нас. Вложенные в вооружения средства должны дать отдачу — в этом и состоит решение долговой проблемы. Вооружения должны быть задействованы. Но американцам и в страшном сне не приснится глобальный военный конфликт, в котором они являются «стороной», а противник им хоть как-то соразмерен. Никто не хочет продолжения мировой войны ХХ века.

Так что не развалиться и сохранить свой меч — наша главная тактическая задача. При этом надо понимать, что механизмы развала — национальный сепаратизм под флагом демократизации и дальнейшая дезорганизация народного хозяйства и социокультурной сферы под флагами их дальнейшей либерализации — могут и будут подаваться в государственнической рекламной упаковке вплоть до великодержавной. Всё это якобы должно будет сделать нас «современными», «богатыми», «свободными», «сильными» и «гордыми».

Если же мы выстоим, не развалимся и сумеем при этом не ввязаться в глобальный военный конфликт, то мы окажемся единственным возможным партнёром очень и очень недовольных, но вполне беспомощных стран Старой Европы. Им придётся согласиться на партнёрство, возможно, в качестве младшего компаньона. Мировой англосаксонский капитализм всегда боялся такого сценария, но в будущем веке это становится реальностью. Ведь Евросоюз — организация экономическая, но никак не политическая, собственной политической воли и военной силы у него нет. И реорганизацию мира он вряд ли переживёт.

Наша общенациональная глупость в период 1985–1999 годов если и непростительна, то хотя бы объяснима. В результате мы потеряли «оболочку», но сохранили «ядро». Теперь же отступать некуда. Позади Москва.

Нам необходимо снять запрет с политического проектирования и весь кризисный «пар» выпускать через этот процесс.

Нам нужно создать открытое сословие как институт воспроизводства государственной власти, без жалости расставшись с всеобщей демократией. Это сословие должно быть способно жизнью отвечать за неограниченную ответственность государственной власти.

Нам нужно учредить действительный межконфессиональный союз, определяющий запрос на государственную защиту веры и гуманитарную политику государства.

Нам нужно восстановить суверенитет экономики и хозяйства.

Нам нужно вернуться к проектному экономизму, отказавшись от ссудного процента и порождаемой им фиктивной стоимости.

Лишь проект страны имеет экономический смысл. Нам нужно сделать главной целевой составляющей этого проекта расширенное воспроизводство человека. Нам нужно сделать русского человека, гражданина Российской империи самым умным, здоровым, сильным, имеющим желание и смелость видеть в своей жизни смысл и свободно распоряжаться ею во имя Бога, страны, человечества, планеты.

Зоной нашей планетарной ответственности должен стать континент от Атлантики до Тихого океана, от Арктики и до Гималаев.

СПРАВКА

Мартин Хайдеггер

Немецкий философ-экзистенциалист, оказавший ог-ромное влияние на немецкую и общемировую философию XX века. Создал учение о Бытии как об основополагающей и неопределимой, но всем причастной стихии мироздания. Одна из его фундаментальных работ «Бытие и время» (1927). Согласно Хайдеггеру, подлинное понимание должно начинаться с наиболее фундаментальных уровней исторического, практического и эмоционального существования человека — тех уровней, которые поначалу могут и не осознаваться и которые, возможно, влияют на деятельность самого разума. Он подверг критике абстрактно-теоретические представления о «разуме», характерные для классической традиции европейского Просвещения.

Джон Локк

Британский педагог и философ, представитель эмпиризма и либерализма. Способствовал распространению сенсуализма, один из самых влиятельных мыслителей Просвещения и теоретиков либерализма. Его идеи сильно повлияли на развитие политической философии. Письма Локка оказали воздействие на творчество Вольтера и Руссо, многих шотландских мыслителей Просвещения и американских революционеров. Его рука отчётливо чувствуется в тексте американской Декларации независимости.

Теоретические построения Локка отметили и более поздние философы, такие как Давид Юм и Иммануил Кант.

Локк первым из мыслителей раскрыл личность через непрерывность сознания.

Иеремия Бентам

Выдающийся английский мыслитель, один из крупнейших теоретиков идеологии либерализма, основоположник теории пользы, или утилитаризма. В конце XVIII века, после скептицизма и критицизма принципов и лозунгов эпохи Просвещения, вновь начался поиск системного объяснения окружающего мира. Среди авторов, которые делали попытку создать такую целостную картину, которая бы могла охватить и объяснить все явления окружающего мира, был единственный юрист ― Иеремия Бентам.

Родился он в 1748 году в семье адвоката. Был чрезвычайно одарённым ребёнком (в четырёхлетнем возрасте знал латинский и греческий языки), окончил университет в Оксфорде, работал адвокатом и много путешествовал.

Фрэнсис Бэкон

Английский философ, историк, политический деятель, основоположник эмпиризма, автор знаменитого афоризма «Знание ― сила» (лат. Scientia potentia est).

Родился в 1561 году в семье «новых дворян», в своё время поддержавших английскую монархию в феодальных междоусобицах. Его отец некоторое время занимал должность лорда-хранителя королевской печати. В возрасте 12 лет Бэкон поступил в Кембриджский университет, в 23 года он уже был членом палаты общин английского парламента, где выступал противником королевы Елизаветы I по ряду вопросов.

В 1597 году опубликованы «Опыты, или Наставления нравственные и политические», представляющие собой высокохудожественные эссе на различные темы ― от морально-бытовых до политических.

Максимилиан Карл Эмиль Вебер

Немецкий социолог, философ, историк, политический экономист. Идеи Вебера оказали значительное влияние на развитие общественных наук, в особенности — социологии. Наряду с Эмилем Дюркгеймом и Карлом Марксом Вебер считается одним из основоположников социологической науки. Вебер ввёл в научный оборот термин «социальное действие».

Максимилиан Карл Эмиль Вебер родился в 1864 году в Эрфурте в семье состоятельного и известного государственного служащего. Был очень развитым и способным ребёнком. Занятия с учителями не производили на мальчика никакого впечатления и были для него скучны. Зато на Рождество 1876 года 13-летний Макс-младший подарил родителям два исторических эссе ― «О направлении германской истории, с особым указанием на фигуры Императора и Папы Римского» и «О римском имперском периоде от Константина до переселения народов».

КРУГ ЧТЕНИЯ

М. Петров. «Пентеконтера. В первом классе европейской школы мысли».

К. Маркс. «Экономико-философские рукописи 1844 года».

О. Шпенглер. «Закат Европы».

С. Булгаков. «Два града».

В. Кожинов. «Россия. Век ХХ».

С. Кара-Мурза. «Советская цивилизация».

Р. Давид. «Сравнительное правоведение».

А. Зиновьев. «Запад».

Г. Щедровицкий. «Организация. Руководство. Управление».

К. Мангейм. «Идеология и утопия».

М. Вебер. «Идеальное государство».

Д. Гелбрейт. «Индустриальное общество».

Т. Кун. «Структура научных революций».

Ж. Маритан. «Человек и государство».

М. Фуко. «Надзирать и наказывать».

Платон. «Государство».

Пойа. «Доказательства и опровержения».

Уайт. «Математика: утрата определённости».

М. Хайдеггер. «Парменид».